Костяной гарпун, вылетев из щупальца, насквозь пробил грудь гладиатора.

Биотанк торжествующе взревел. Сухожилие начало всасываться внутрь щупальца, подтягивая жертву к растопыренным пальцам-отросткам, на кончиках которых уже выделились желто-зеленые капли слизи. Виктор видел, что Эрни еще жив. Однако гладиатор не предпринимал попыток освободиться, несмотря на то что продолжал сжимать в руке обломок меча.

«Почему он не рубанет по сухожилию?»

Пальцы-отростки коснулись груди Эрни и выплюнули на нее четыре струйки слизи, которая тут же проела ткань безрукавки, образовав в ней дыру. Виктор видел, как практически мгновенно массивные грудные мышцы Эрни превратились в розово-желтое желе. Из закушенной губы гладиатора брызнула струйка крови, его тело сократилось от нестерпимой боли – но потом почти сразу безвольно повисло, мотаясь туда-сюда словно тряпка в такт рывкам живого гарпуна.

«Тоже внешнее пищеварение. Биологическое оружие, лично заинтересованное в большом количестве трупов, за счет которых оно живет. И никакого бензина с соляркой не надо».

Похоже, биотанк был сильно голоден. Поэтому он не стал дожидаться окончательного переваривания пищи и потянул тело Эрни к ближайшей ротовой складке, из которой вылез уже знакомый розовый хобот.

– До встречи, гладиатор, – пробормотал Виктор. – Надеюсь, твой Один уже встречает тебя, погибшего… с мечом в руке.

Только сейчас Виктор понял, что умерший у него на глазах Эрни так и не выпустил из ладони рукояти меча, несмотря на то что хобот уже погрузился в его тело.

И вдруг это тело ожило!

Только для того, чтобы с хриплым смехом рубануть по хоботу обломком меча.

Кусок розовой плоти шмякнулся на платформу, извиваясь и разбрызгивая во все стороны куски слизи и непереваренной человеческой плоти.

Биотанк содрогнулся…

Жуткий, нечеловеческий вой раздался из всех его четырех ротовых складок, раскрывшихся одновременно. Все восемь щупалец метнулись к Эрни. Шесть из них уже рвали на части его тело, и даже двое оставшихся, расположенных на противоположной стороне монстра, пытались дотянуться до гладиатора, скользя по телу биотанка.

А Виктор понял, что это его единственный шанс, предоставленный ему умирающим гладиатором!

«Ты сполна расплатился со мной за спасение жизни, потомок викингов! И искренне жаль, что она оказалась такой недолгой».

Он прыгнул вперед, вложив в этот прыжок почти всю оставшуюся силу.

И приземлился на костяной платформе.

Потом он, зажав зубами клинок вакидзаси, прыгнул еще раз, оттолкнулся ногами от основания ближайшего щупальца, вогнал пальцы в ротовую щель биотанка, резко подтянулся – и оказался на макушке чудовища. Если ровную как стол поверхность подрагивающей серой биомассы можно было назвать макушкой.

В самом центре «стола» имелось углубление, смахивающее на пупок толстяка-гиганта.

«Сюда, наверно, мозги ему и впихивают», – подумал Виктор.

Его окатил веер теплых брызг. Сначала ему показалось, что это биотанк каким-то образом плеснул на него своим желудочным соком…

Но тут же он понял, что это кровь из оторванной руки гладиатора, пролетевшей в метре от него. Биотанк продолжал терзать тело Эрни, не обращая внимания ни на что другое.

– Ну что ж, тварь, получай загрузку программы, – сказал Виктор, падая на колено и вгоняя вакидзаси в углубление по самую рукоять.

Биотанк замер…

Замерли зрители по ту сторону прозрачной сферы…

Казалось, сам воздух застыл в ожидании ужасного предсмертного крика биологической машины, созданной воспаленным воображением безумного гения…

И тут Виктор услышал голос.

Тот самый голос, который он слышал так часто, когда ему приходилось убивать!

Но то не был его собственный крик, вопль, рвущаяся наружу энергия всепоглощающей потребности уничтожить врага для того, чтобы выжить…

Это был голос другого существа.

Усиленный многократно!!!

Восемь щупалец взметнулись вверх, окружив голову биотанка наподобие короны. Страшный, вибрирующий вопль четырех глоток ударил в бронированные стены сферы, которые тут же пошли глубокими трещинами…

Виктору показалось, что его тело взорвалось изнутри. Из его носа хлынула кровь. Хотелось упасть на колени и сжать в ладонях голову в тщетной попытке удержать ускользающий разум. Усилием воли он все-таки заставил себя прыгнуть с пятиметровой высоты на песок арены и, приземлившись, откатиться подальше от бьющегося в агонии чудовища.

Которое, умирая, пыталось унести с собой как можно больше чужих жизней.

Вероятно, тварь обладала еще и звуковым оружием, эдакой адской смесью из оглушающего рева, инфразвука, ультразвука и высокочастотного электромагнитного поля. Клинок меча, пронзивший главный нервный центр, активизировал это оружие на полную мощь.

Из-под потолка сферы, трепеща синтетическими крыльями, упал металлический «комар». Следом за ним грохнулся прожектор, отвалившийся вместе с куском прозрачного бронестекла.

По стене сферы, скрежеща обломанными краями, пошла еще одна трещина. Прозрачные створки входа на арену, сорванные с петель, упали внутрь амфитеатра, превратив нескольких офицеров в большую кровавую кляксу.

Виктор видел, как объятые ужасом люди ломятся к выходу.

Бизнесменам повезло – они сидели ближе всех к дверям, и для большинства из них бегство оказалось удачным.

Остальным повезло меньше.

Сильные, толкая и сбивая с ног более слабых, пробивали себе путь сквозь толпу, топча упавших подкованными армейскими сапогами. Но это мало помогало. Возле выхода из амфитеатра образовалась свалка из людских тел.

Но все это было уже ни к чему.

Чудовище умирало. Крик, внушающий непреодолимый ужас и нестерпимую боль всему живому, становился все слабее и слабее.

Хотя для Виктора это уже не имело значения.

Он находился слишком близко к эпицентру звуковой атаки, и, в отличие от зрителей, он не был защищен бронированными стенами сферы.

Он понял, что умирает. И что вряд ли кто-то сможет его спасти.

Даже бессмертный фюрер Четвертого Рейха.

Единственный, не бросившийся к выходу из амфитеатра.

И сейчас направлявшийся к нему.

Но и это уже не имело значения…

Человека с лицом, закрытым непрозрачным забралом, Виктор видел как бы со стороны. Как и свое распростертое на арене бесчувственное тело. В ускользающем сознании вяло колыхнулась мысль, что, по свидетельству оживших мертвецов, именно так воспринимает происходящее вокруг него человек, отходящий в лучший мир. И если бы он не умирал, то, возможно, удивился бы, когда фюрер, подойдя, склонился в почтительном поклоне и произнес на японском:

– Здравствуйте, учитель.

* * *

Где-то Виктор читал, что, когда человек умирает, его душа еще некоторое время ошивается рядом со своим телом и наблюдает за постсмертельной возней около него. Странно было ощущать себя отделившейся от тела душой и наблюдать за самим собой со стороны.

И вдвойне странно было то, что свое, родное, до боли знакомое тело медленно поднималось с песка арены… без непосредственного участия его прямого хозяина.

– Здравствуй, ученик.

Возможно, Виктор был единственным посторонним свидетелем беседы. Фюрер и тот, кто совсем недавно был Виктором, общались без помощи звуков. Разговор шел на уровне обмена мысленными образами, отображаемыми иероглифами.

– Как вы и говорили, мы снова встретились на Пути Синоби, учитель. Странно видеть ваше ками[121], заключенное в тело гайдзина[122]. И тем более странно, что вы объединили свое ками с душой белого человека.

– Мне тоже странно видеть, что ты не решился заглянуть за ворота страны Токоё[123] и предпочел перерождению угасание в бессмертном теле.

Фюрер наклонил голову.

– Вы хотели, чтобы я достиг Новой Швабии, – и я выполнил вашу последнюю просьбу. Правда, я не понял, почему вы настаивали на этом…

– Это просто, – сказал тот, кто сейчас полностью завладел телом Виктора. – Я не хотел новой войны. И был уверен, что мой ученик не будет настолько безумным, чтобы вновь ввергнуть мир в ту же пропасть, из которой не так давно человечеству едва удалось выкарабкаться. Я ошибся. Бессмертие в нестареющем теле ослабляет разум.

Голос из-под шлема зазвучал глухо и угрожающе:

– Новая Швабия готовится к новой войне. Но это не есть следствие чьего-то безумия, учитель. Всегда высшие расы стремились к господству над слабыми. Вам ли не знать этого? Ваша родина – яркий тому пример.

– Япония дорого заплатила за свои ошибки. И я не хочу, чтобы снова умирали миллионы людей из-за того, что кто-то возомнил себя богом.

Фюрер кивнул.

– Тем не менее я предлагаю вам идти с нами, учитель.

Тот, кого фюрер называл учителем, покачал головой.

– Нет, Зигфрид Граберт. Ты так и не понял Пути Синоби.

Фюрер поднес руку к шее и нажал на едва заметную кнопку. С едва слышным щелчком шлем распался на две половинки. Непроницаемое забрало и стальная затылочная часть упали на песок, словно две скорлупки расколотого ореха.

– Похоже, что нам снова тесно на одной земле, учитель, – произнес Граберт. – К тому же я не собираюсь упускать случай вернуть свое потерянное лицо, убив учителя в честном поединке.

– Невозможно вернуть то, что утеряно навсегда…

Восточный смысл понятия «потерять лицо» в данном случае приобретал двойной смысл при взгляде на его непосредственное воплощение, доселе скрытое под непроницаемым забралом шлема.

У человека по имени Зигфрид Граберт не было лица. Абсолютно голый череп с вылупленными глазными яблоками, лишенными век, обтягивала тоненькая, недавно сформировавшаяся прозрачно-розовая пленка. Кое-где со лба и щек еще свисали почерневшие клочья старой, отмершей кожи, не успевшие отвалиться так же, как отваливается струп от старой раны под натиском обновленной плоти.

Зигфрид жутко усмехнулся ртом, лишенным губ.

– Я каждый год теряю лицо, учитель, так же, как змея теряет свою кожу, для того чтобы возродиться вновь.

– Ты дорого заплатил за свое бессмертие, ученик. И до сих пор продолжаешь платить.

– Это так, – кивнул Зигфрид Граберт, фюрер Новой Швабии. – Но я привык возвращать то, что теряю. Любой ценой…

Поняв, что биотанк мертв и что арена не погребена под осколками бронесферы, часть зрителей, одумавшись, поспешила вернуться. Некоторые из особо приближенных офицеров рискнули пройти сквозь лишенные створок ворота арены, выполненные в форме японских тории[124] и встать позади своего фюрера.

– Я вижу, ты вернулся, Ганс, – не оборачиваясь, произнес Граберт.

– Так точно, мой фюрер! – отозвался офицер с витыми погонами обергруппенфюрера.

– Тогда принеси мне оба меча.

– Конечно, мой фюрер, но…

– Выполняйте приказ, генерал!

– Да, мой фюрер!

«Ученик… Ну конечно! Теперь понятно, откуда мне знаком голос этого фюрера. Сон-видение после того, как сихан долбанул меня ударом силы. Граберт… Зигфрид Граберт. Убивший во время войны того, чье ками сейчас находится в моем теле. Отца моего учителя».

Он не знал его имени – сихан никогда не называл его. Когда сихан говорил об отце, он называл его оядзи, что по-японски значит «отец». К слову сказать, точно так же называют члены японской якудзы главу своего клана.

Похоже, Виктор понемногу начал привыкать к своему новому состоянию. Тела не было. Не было привычного состояния осознания себя как биологического объекта – с руками, ногами и всеми остальными частями тела, присущими человеческому существу. Это было состояние чистой мысли. И чистого восприятия окружающего мира таким, каким его могли бы видеть люди, если б умели летать.

Сразу вспомнилась старая японская поговорка, которую любил повторять сихан: «Отличие синоби от обычного человека в том, что он точно знает – его тело придано душе, а не наоборот». Возможно, в другое время Виктор рискнул бы испробовать возможности своего нового состояния, но сейчас было не до этого. Слишком серьезные события разворачивались внизу.

Обергруппенфюрер с почтением нес на полусогнутых руках два существа, завернутых в куски дорогой материи. Одно повыше, другое пониже.

Виктор узнал обоих. Для этого не нужно было разворачивать материю. От существ шли токи силы – схожие, но в то же время очень разные. Так бывают похожи братья, внешне абсолютно непохожие друг на друга.

Оядзи – теперь Виктор так называл свое тело вкупе с его новой душой, недавно бывшей лишь частью души Виктора, – едва заметно улыбнулся краешками губ. Он тоже узнал тех, с кем его вновь свела судьба на Пути синоби.

– Приветствую вас, братья.

Виктор ясно видел мысленный образ, посланный двум сверткам, которые с почтением передал фюреру генерал с витыми погонами по имени Ганс.

Ответ пришел через мгновение. Но он не был похож на обмен мыслями между людьми – словно два коротких блика вырвались из складок материи. Тем не менее Виктор понял смысл передачи.

– Приветствую тебя, воин, бывший Продолжением.

– Приветствую тебя, враг нынешнего Продолжения.

Во все века японские воины считали свои мечи продолжениями себя. Похоже, мечи были о своих хозяевах того же мнения.

Материя, отброшенная рукой Граберта, упала на серый песок.

Да, это были самурайские мечи.

Дайсё.

Мечи-братья, сработанные несколько столетий назад великим японским мастером Сигэтаки из Эдо.

Катана[125], изукрашенная богатой отделкой.

И вакидзаси. Непривычно прямой для классического оружия подобного типа. И абсолютно черный, словно выточенный из куска космической черной дыры.

От мечей – даже вложенных в ножны – расходилась темная аура силы, по цвету напоминающая кровь. Оба меча были «жадными до крови». И оба были голодны. У них было очень много общего, и все-таки лишь один из них помнил бывшего хозяина.

Второй слышал лишь голос голода.

«Они достали катану со дна озера. Получается, либо атака убийц-смертников клана Ямагути-гуми удалась и сихан погиб, либо… все это было просто умелой инсценировкой и клан Сумиёси-кай также работает на Новую Швабию. Но тогда зачем было столько времени тратить на моё обучение? Разве только…»

Додумывать мысль было некогда. Потому что на жуткой маске, которая была на месте лица Граберта, появилось страшное подобие улыбки. Пульсирующий мыслеобраз протянулся от его головы к тому месту, где стоял оядзи.

– Я хочу уравнять шансы, учитель, – сказал Граберт, протягивая катану. – И поскольку вы еще не оправились от звукового удара нашего биотанка, ваш меч будет длиннее моего.

Оядзи молча принял оружие и степенно опустился на колени. Катана, спрятанная в ножны, легла рядом по левую руку от него.

– Миямото Мусаси сказал, что человек не должен зависеть от длины своего клинка.

Мыслеобразы оядзи были спокойными и плавными, словно течение горного ручья в утренний день.

– Я помню слова святого меча, учитель, – сказал Граберт, также опускаясь на колени и кладя черный меч рядом с собой. – Неужели братья должны биться друг с другом?

Виктор не сразу понял, что последние слова исходят не от Граберта. Мыслеобраз, подобный блеску обнаженного оружия, шел от черного меча, лежащего рядом с фюрером.

Ответ катаны пришел немедленно:

– Учитель и ученик – это больше чем братья. Однако сейчас один мечтает уничтожить другого. К тому же ты знаешь, что мне всегда было приятно убить красноволосого![126] При всех их недостатках у них очень сладкая кровь.

Виктор видел беседу мечей, видел разговор оядзи и его ученика. А еще он видел намерение обоих.

Граберт действительно собирался убить своего учителя.

А учитель не собирался защищаться.

Он сидел, закрыв глаза, и по его ауре было ясно видно – хозяин тела Виктора все глубже погружался в состояние медитативного транса. Его глаза были закрыты, кисти рук расслабленно лежали на коленях. И если бы сейчас Граберт решил нанести удар, никто и ничто не помешало бы ему это сделать.

Виктору стало жаль своего тела – все-таки как-никак свое, родное, привычное, пусть сейчас ему уже не принадлежащее. Вот сейчас достанет фашистский фюрер из ножен черный вакидзаси, рубанет разок – и все. И одна дорога Виктору Алексеевичу – за ворота призрачной и страшной страны Токоё. Потому как в царствие небесное, наверно, якудз не берут, даже изначально православных.

Но Граберт почему-то медлил.

Наверно, потому, что за его спиной родился еле слышный звук, от которого замерли все, находящиеся на арене.

При этом Виктор ясно видел, что звук этот исходит из низа груди оядзи. Не изо рта, а именно из груди. Именно там был эпицентр тугой спирали, похожей на копье, острие которого медленно разрезало пространство. Так нож ночного убийцы-синоби осторожно вспарывает цветной полог, отделяющий его от намеченной жертвы. В черном разрезе, возникшем прямо в воздухе, шевелились полупрозрачные, еще плохо различимые сущности, ужасные своей непохожестью на что-либо привычное для человеческого глаза.

С каждой секундой разрез расширялся. Вот уже изнутри него показались чьи-то неестественно длинные суставчатые пальцы и, ухватившись за края мироздания, стали помогать работе энергетического копья.

Виктор уже однажды видел подобное. В своем видении. Когда тот, кто сейчас управлял его телом, также приоткрыл сёдзи[127], разделяющую миры, и вызвал из страны мертвых моно-но кэ – мертвецов, заставивших три тысячи китайских воинов покончить жизнь самоубийством в декабре тысяча девятьсот тридцать седьмого года. А еще Виктор помнил, каких усилий стоило оядзи вернуть привидения обратно и захлопнуть дверь между мирами.

Но сейчас оядзи вызывал далеко не моно-но кэ. В стране Токоё имелись гораздо более ужасные чудовища. А личной силы для того, чтобы задвинуть сёдзи обратно, у оядзи уже не было.

«Невероятно… Он решил уничтожить Новую Швабию и населить ледовый материк чудовищами! Но кто даст гарантию, что выходцы из преисподней уничтожат только базу фашистов и после не распространятся по всему миру?!»

Сознание Виктора заметалось в поисках выхода. Но какой может быть выход, когда тебя выперли из собственного тела, оставив лишь осознание самого себя и способность мыслить?

«А может, это не так уж и мало?.. Помнится, как-то сихан говорил, что в древности синоби стихии Пустоты могли входить в контакт с самым страшным божеством ниндзюцу. И хотя до стихии Пустоты мне сейчас как до Токио…»

Слова магической формулы вспомнились сами собой, словно кто-то или что-то насильно впечатало их в матрицу его сущности.

«Намаку саманда бадзаранан… сэндан макаросяна… соватая унтарата камман…»

Складывать пальцы в положение печати «хэй» было нечем. Мандары, схематичного изображения вселенной, необходимого для медитации подобного рода, также не имелось. В общем, не было практически ничего, кроме слов. Которых и произнести-то было нечем.

Но иногда и беззвучно произнесенных слов бывает достаточно…

Воздух за спиной оядзи внезапно подернулся рябью, словно в прозрачную воду озера кто-то бросил увесистый камень. А потом в нем родился огненный шар, из которого на песок арены шагнуло подобие человека, гораздо более ужасное, чем даже лишенный кожи фюрер Новой Швабии.

Не нужно было гадать, кто это. Виктор не раз видел изображение этого бога в додзё[128] сихана.

Фудо Мёо…

Защитник мира людей от демонов, обладающий непоколебимым умом и несокрушимым телом.

Бог был ужасен. Его лицо искажала жуткая гримаса ярости. Из оскаленного рта выглядывали звериные клыки. Когтистая лапа сжимала обоюдоострый меч. В другой лапе бога была зажата веревка с петлей на конце, сплетенная из языков холодного белого пламени.

– Ты снова решил сломать границу между миром живых и миром мертвых, Дух провинции Оми? – прорычал Фудо Мёо.

– А ты снова разгадал мое намерение и пришел помешать мне? – невозмутимо спросил оядзи.

– Неужели ты думаешь, что в этом мире настолько нарушено Равновесие?

Виктору показалось, что голос бога прозвучал несколько неуверенно. А еще он заметил, что Граберт, поднявший с песка меч и уже начавший вынимать его из ножен, остановился на середине движения. Похоже, время остановилось, и беседу Фудо Мёо с оядзи слышал только он.

– Я думаю, что еще немного – и эта база разрастется по планете как раковая опухоль, – произнес оядзи. – Людям земли сейчас нечего противопоставить немецким технологиям. В случае победы Четвертого Рейха Закон Будды перестанет существовать для этого мира. И тогда будет поздно что-то менять.

Фудо Мёо покачал клыкастой головой.

– Иногда ты слишком торопишься принимать решения, мастер. Ты так и не постиг гармонии Пустоты.

Оядзи опустил голову и едва заметно усмехнулся.

– Что ж, возможно, ты прав. В таком случае путь бодхисатвы[129] не для меня. Да и вряд ли когда убийца-синоби сможет стать бодхисатвой.

– Для истинного воина нет ничего невозможного, – сказал Фудо Мёо.

Он шагнул вперед, прошел мимо фюрера, застывшего на середине движения, и остановился возле прорехи в мироздании, откуда пыталось протиснуться наружу нечто, утыканное рогами вперемежку с шишковатыми наростами.

Клыкастый бог ударил по самому большому рогу навершием рукояти огненного меча, отчего рог надломился у самого основания. Выходец из страны Токоё взвыл дурным голосом, подхватил суставчатыми пальцами обломок рога и подался назад.

Фудо Мёо сноровисто запахнул края разрыва и в мгновение ока заштопал дыру при помощи огненного меча и веревки, которую он держал в руке. При этом – странное дело – когда он закончил свою работу, пылающая ледяным пламенем веревка снова была зажата в его кулаке, не потеряв ни единого бу[130] от прежней длины.

Швы еще некоторое время горели белыми языками пламени, но менее чем через минуту пространство было таким же, как и прежде, словно и не лезло из него только что не пойми что.

Фудо Мёо подошел к оядзи.

– Пойдем со мной, – сказал он. – Но прежде взгляни и убедись, что человеку незачем пытаться изменить Закон Будды.

Медленно, очень медленно мир снова пришел в движение, словно остановившаяся на какое-то время и вновь набирающая разгон электричка.

Фюрер Четвертого Рейха, словно специально давая зрителям рассмотреть красоту отточенного движения, почти завершил извлечение клинка из ножен, конечной фазой которого должно было стать отсечение головы учителя. Которая, согласно канонам совершенного удара, должна была не покатиться по земле, а, свесившись на грудь, повиснуть на лоскутке кожи в последнем поклоне благодарности тому, кто освободил ками от оков бренного тела.

Между сверкающим клинком и шеей оядзи оставалось меньше ладони… когда раздался еле слышный хлопок – и тело Граберта, так и не завершив идеального удара мечом, резко подалось назад.

Фюрер Четвертого Рейха, пролетев пару метров, грянулся спиной на песок и застыл, глядя полными изумления глазами на вершину сферы, накрывающей арену словно громадная треснувшая чаша.

Он умер сразу.

В его сердце торчал стальной штырь, подобно гарпуну вылетевший из рукояти черного меча.

Оядзи покачал головой.

– Не такого поединка я хотел. Никогда не поверю, что воин перед боем не проверил свое оружие. А Зигфрид был хорошим воином.

Фудо Мёо жутко усмехнулся клыкастой пастью.

– Отсутствие страха гибели развивает самонадеянность, и в конце концов бессмертный начинает пренебрегать элементарной осторожностью. Забывая, что даже ежегодная смена кожи не спасает от насильственной смерти. К тому же вспомни – ты хотел не поединка. Ты хотел уничтожить этот мир.

Теперь для оядзи настал черед усмехнуться.

– Глупо спорить с живым воплощением Закона Будды. Как и с любым иным представителем закона. Поэтому…

– Поэтому сейчас ты отправляешься со мной, – безапелляционным тоном заявил Фудо Мёо, сверкнув глазными яблоками, пылающими нехорошим огнем. – До следующего перерождения у нас будет о чем поговорить, почтенный Оми-но ками. И что вспомнить.

– Хорошо, – кивнул оядзи. – А что будет с ним?

Над телом Граберта зависло полупрозрачное облачко. Которое обступали четыре темных тени. Слишком темных для арены, все еще достаточно ярко освещенной уцелевшими софитами.

Фудо Мёо пожал плечами, облаченными в древний самурайский доспех.

– Он отправится в самые страшные глубины страны Токоё, где Эмма[131] решит его судьбу.

– Иначе говоря, ему отказано в перерождении? – резко спросил оядзи.

– Иначе говоря – да, – отрезал Фудо Мёо.

– В таком случае я ухожу в страну Токоё вместе с ним. Плох учитель, который бросает оступившегося ученика.

Из ноздрей Фудо Мёо полыхнул огонь.

– Ты посмел ослушаться бога? – прорычал он.

– Я посмел следовать своему Пути, – отрезал оядзи.

Неожиданно суровый Фудо Мёо… рассмеялся.

– А ты такой же упрямый синоби, каким я знал тебя пятьсот лет назад! – воскликнул он. – Хорошо, пусть будет по-твоему. Но если ты еще раз попробуешь уничтожить мир ради своего ученика, клянусь волосами Аматэрасу[132], вы оба забудете о перерождении на пару тысячелетий!

– У меня есть еще один ученик, – напомнил оядзи.

– А, этот… – бросил Фудо. – Так и быть, я обеспечу ему достойное перерождение.

– Нужно ли перерождение тому, кто еще не умер? – вкрадчиво поинтересовался оядзи.

– То есть как не умер? – удивился бог. – Его ками покинуло тело, которое сейчас покинешь и ты. Так что…

Фудо Мёо внезапно застыл на месте. Его по-самурайски аккуратно подстриженные брови поползли кверху. Похоже, оядзи удалось удивить самое невозмутимое божество сюгэндо[133].

– Вот ведь хитрый синоби! – восхищенно пробормотал бог. – Удержать ками мертвеца посредством личной силы… Но ты же понимаешь, что это значит?

– Конечно, – кивнул оядзи. – Человек, более шести минут пребывавший вне своего тела, получает сверхъестественные способности. В нашем случае – реальный шанс стать единственным на планете синоби стихии Пустоты.

– Ты слишком многого просишь, Дух провинции Оми, – покачало головой божество.

– Ровно столько, сколько может сделать бог для своего старого друга.

– Что ж, будь по-твоему, – хмыкнул Фудо Мёо. – Надеюсь, что твой ученик в конце своего Пути Синоби не решит вывернуть этот мир наизнанку.

– Для этого ему еще надо найти свой Путь, – сказал оядзи. – И найдет он его или нет, зависит только от него…

* * *

Вспышка ослепительно-белого света сверкнула в П-образной арке ворот. Свет полностью затопил арену, разогнав странное виде́ние – если это, конечно, было виде́ние. И пока бросившиеся было к убийце фюрера эсэсовцы протирали глаза, из портала, возникшего на месте вспышки, вышло несколько человек, вооруженных чем-то очень впечатляющим.

Виктор потер глаза рукой, гася вспышку, отпечатавшуюся на обратной стороне век, – и понял, что у него снова есть глаза. И руки.

Он снова был в своем теле, которое подчинялось ему с той же легкостью, как и раньше. Вот только на душе было непривычно пусто.

Тем временем группа людей, вышедших из портала, ощетинившись во все стороны стволами автоматического оружия, взяла Виктора в кольцо. Каждый из них был одет в пуленепробиваемый костюм стального цвета со сплошным бронированным шлемом на голове. В руках они держали автоматы, похожие на те, что были у эсэсовского конвоя. Только эта модель отличалась от оружия конвоиров, как отличается модифицированный АК-74 со снайперским прицелом и подствольным гранатометом от своего тупорылого укороченного собрата АКС-74У с как минимум вдвое худшими характеристиками.

На рукавах их бронекостюмов, на том месте, где положено находиться шевронам, был нарисован уже знакомый Виктору знак – черный инь-ян, пронзенный самурайским мечом. У старшего группы под шевроном имелась широкая черная полоса. В руках у него вместо автомата была труба, оканчивающаяся шлангами, которые шли к баллону, подвешенному за спиной.

Отдав необходимые распоряжения, старший группы направился к Виктору.

– Вам лучше проследовать с нами, – произнес он.

Голос, идущий из-под шлема, был сильно искажен внешним динамиком бронескафандра, но было вполне понятно, что этот человек настроен весьма решительно.

– А если я откажусь? – на всякий случай осведомился Виктор.

– В таком случае мне приказано вас уничтожить, – прогудел старший, для наглядности недвусмысленно качнув трубой. – К тому же выбор у вас невелик – нацисты не пощадят убийцу фюрера.

С аргументами хозяина трубы было трудно не согласиться. Тем более что по проходам амфитеатра уже бежали эсэсовцы, одетые в такие же костюмы, как и члены группы, только черного цвета.

– Не стрелять! – расслышал Виктор команду обергруппенфюрера, после смерти Граберта оставшегося за главного. – Купол может рухнуть в любой момент! Всех брать живыми!

В воротах, ведущих на арену, все еще дрожало скрученное в тугую спираль белое пламя портала. Так что вход на арену был только один – через широкую трещину в бронированном прозрачном колпаке. Ширины трещины вполне хватало для того, чтобы через образовавшийся разлом прошли плечом к плечу два человека. Однако рискнувший сунуться в него был отличной мишенью для незваных гостей в стальных костюмах.

Эсэсовцы с бега перешли на шаг. Никому не хотелось первому соваться под пули.

– Решайте быстрее, – прогудел старший группы.

– Я согласен, – сказал Виктор, подхватывая с песка оба меча. Одно нажатие на мэнуки[134] – и тело фюрера дернулось в последний раз. Стальной штырь, увлекаемый тонким, почти невидимым тросом, покинул тело Граберта, просвистел по воздуху и со щелчком вернулся в рукоять вакидзаси. Несколько капель крови брызнули на стальной костюм старшего группы. Кровь бессмертного была такой же алой, как и кровь обычного человека.

Группа двинулась к порталу, который стал заметно бледнее.

– Бегом! – прогудел старший. – Беречь оядзи!

– Вперед, трусливые скоты! – заорал обергруппенфюрер, поняв, что добыча может ускользнуть.

Люди в стальных бронекостюмах, подчиняясь команде, взяли Виктора в плотное кольцо и организованно побежали к порталу.

Виктор не сопротивлялся столь навязчивой опеке. Да и стоит ли сопротивляться, когда половина стволов группы смотрит наружу, плюясь огнем в сторону трещины, а вторая половина эдак ненавязчиво направлена тебе в ребра. Скажем так, нет жизненной необходимости кривляться и строить из себя супермена.

Поймав пулю шлемом, упал самый ретивый эсэсовец, сунувшийся в трещину. Черное броневое стекло взорвалось веером осколков, словно электрическая лампочка, по которой ударили молотком.

– Щиты! Где, черт вас побери, щиты?!!

Обергруппенфюрер неистовствовал зря. Эсэсовский спецназ знал свое дело. Слаженно действующий взвод бойцов в черных бронекостюмах, прикрываясь прозрачными щитами, уже просочился в трещину. Нижние края щитов ткнулись в песок, узкие бойницы ощетинились крупнокалиберными стволами со странными продолговатыми насадками на конце.

– Точечный отстрел, – скомандовал взводный.

Двое из отряда, прикрывавшие Виктора, упали.

Одному словно гигантской бритвой снесло голову, второй пытался зажать руками кровавый обрубок ноги, срезанной выше колена.

Оружие эсэсовцев стреляло бесшумно. А трескотня автоматов отряда сопровождения Виктора не причиняла черному спецназу ни малейшего вреда – только слабые огненные вспышки на щитах отмечали попадания разрывных пуль, выпущенных впустую.

Сквозь тускнеющий портал уже можно было различить амфитеатр, все больше заполняемый бойцами в черных бронекостюмах.

– Быстрее!!! Все в портал!!!

Старший группы немного отстал от остальных. Виктор обернулся.

Последнее, что он увидел перед тем, как его поглотило белое пламя портала, – это яркая вспышка выстрела из трубы старшего группы и круглый заряд, похожий на шаровую молнию, летящий к основанию прозрачного бронеколпака арены.

Все о футболе для настоящих мужиков

Предисловие

В последние несколько лет тонкий ручеек книг, посвященных великой игре, именуемой футбол, превратился в огромную приливную волну различных изданий. К счастью, навсегда ушли в прошлое те времена, когда что-то хоть отчасти приличное приходилось искать в каком-то темном, пыльном углу самого большого книжного магазина в городе или среди запечатанных в целлофан скабрезных журналов на заправочных станциях в ста километрах от цивилизации. В наши дни полки, посвященные футбольным изданиям, просто ломятся от материала для чтения, и пусть так будет и впредь.

Полагаю, хоть и неохотно, но мне следует признать тут за собой часть заслуг (или часть вины). В конце концов, мы с моим младшим братом Эдди сделали себе неплохую карьеру, сочиняя опусы о футбольном хулиганстве и о культуре футбольных трибун, продуктом которой мы и являемся. На книжных полках Британии в настоящее время можно найти четыре книжки в мягких обложках, гордо несущих на себе наши имена, и все они неплохо продаются (что приятно сознавать), и значит, еще какое-то время будут украшать собой полки книжных магазинов и библиотек. Но мы не одни старались. О нет. От автобиографий бывших игроков (или, увы, пока не бывших) и тренеров до тщательного разбора финансовых махинаций (и само собой, неудач), которые творятся в футболе, все стороны величайшего в мире спорта были описаны в литературе, и не раз. Почти все.

Иначе говоря, среди тысяч книг о футболе найдется лишь горстка изданий, посвященных тем созданиям, о которых столь часто неправедно злословят и которых именуют болельщиками. Разумеется, есть несколько таких книг, уже считающихся «классикой», их непременно надо достать и прочесть: например, «Футбольная горячка» («Fever Pitch») и «Жизнь болельщика» («This Supporting Life») — вот первое, что приходит на ум. Авторам этих двух книг удалось уловить (что так редко бывает) дух футбольной свободы и выразить словами, напечатанными на бумаге, самую суть одержимости футболом. Воистину, одно из самых больших достоинств «Футбольной горячки» состоит в том, что почти в каждом абзаце узнаешь себя или же кого-то из своих знакомых.

Но, увы, очень мало книг могут хоть отдаленно сравниться с «Футбольной горячкой», и, по правде говоря, сомневаюсь, что подобное произведение еще когда-либо увидит свет. Дело в том, что в большинстве книг, где, по утверждению авторов, героями являются болельщики, речь скорее идет об отдельных сторонах их жизни, например о совместимости женщин с футболом или о хулиганстве, и это либо совершенно замечательные произведения (угадайте, кого я имею в виду), либо чушь собачья (и снова угадайте, на кого намекаю). Или же это дневники, в которых описан конкретный сезон в конкретном клубе, мало кому интересный, кроме болельщиков той конкретной команды. Никоим образом не хочу их очернить. Отнюдь. Но как болельщика «Уотфорда» меня не волнуют книги о клубах «Манчестер Юнайтед», «Вест Хэм» или «Хамилтон Академикал», и я считаю, что они яйца выеденного не стоят. Прошу прощения, конечно. Но это так.

За исключением упомянутой выше «Футбольной горячки», примерно то же самое можно сказать о художественной литературе, посвященной футболу, потому что, по-моему, все романы и повести на одно лицо. И все они — жуткая мура. Ведь только подумайте: парень идет на футбол, лезет в драку, приходит домой, впадает в депрессию, его достала работа, семья, полиция, и вообще все достало, и драки тоже, но трясина его затянула, он подсел на наркотики и т.д. и т.п. — вот основной сюжет почти всех романов, изданных за последнее время. Почему один Ник Хорнби[1] пишет не только про хулиганов? Разве самое главное в жизни болельщика — собираться в толпы? (Да, спасибо, я в курсе, что говорю с большой долей иронии.)

Однако я отклонился от темы. Видите ли, хотя все, что связано с футболом, в разное время было увековечено в печатных изданиях, и болельщикам в целом уделено хоть какое-то, а может, даже и большое внимание, есть одна особая группа болельщиков, которым так и не достались причитающиеся им лавры, и цель моей книги — исправить эту ужасную несправедливость. В конце концов, их вовсе не меньшинство. Их большинство на самом деле. Прогуляйтесь вокруг любого стадиона в день матча или постойте у турникета, сразу после того как прозвучит финальный свисток арбитра, и вы увидите, что их — тысячи. Помимо клоунов, старперов, баб и малолеток, вам встретятся и они: настоящие мужики. Тысячи мужиков. Вот на эту самую прослойку в первую очередь и опирается профессиональный спорт не только в смысле дохода, но и в том, что куда важнее: в смысле создания атмосферы. Без них профессиональный футбол как явление сгинет в одночасье, о чем ему прекрасно известно.

Итак, книга об этих людях, и если честно, обо мне. Поймите, футбол — это не просто 90 минут, это страсть и, если хотите, да, это жизнь. Мы, мужчины, становясь болельщиками, можем вытворять такое, что нам бы и в голову не пришло при каких-то других обстоятельствах, и на последующих страницах я попытаюсь объяснить почему. В основном в надежде на то, что нас лучше поймут все те, кому никогда не влиться в наши ряды, но кто все равно клеймит нас позором за то, что мы остаемся верны себе. Те, кто считает, что оскорблять игрока — смертный грех и что пища, продаваемая на стадионах, должна быть и вкусной, и здоровой.

Однако, как можно понять из названия, эта книга в первую очередь учебное пособие. И, следовательно, в книге «Все о футболе для настоящих мужиков» (в дальнейшем просто «ВОФДНМ») я постараюсь описать жизнь трибун для тех отдельных амбициозных натур, которые благодаря каналу Скай-Спортс или, получив билеты на халяву, лишь недавно открыли для себя нашу великую игру. Если вы из их числа, если вы осознали, что быть вместе с другими мужиками причастным к забитому голу — это ваше призвание, но при этом не хотите, придя на стадион, выглядеть полным идиотом, тогда читайте дальше. На этих страницах я обеспечу вас информацией и ценными мыслями, которые будут для вас необычайно полезны.

Однако давайте сразу ясно скажем: эта книга в первую очередь о футболе. То есть не о самой игре, но о том, что куда важнее: о жизни футбольных трибун. Как ни трагично, но это последний бастион нашей культуры, в которой когда-то доминировали мужчины. Именно в этой среде из парней можно воспитать настоящих мужчин. Лишь здесь мужику позволено кричать, орать, ругаться, сквернословить и даже пустить слезу, если вздумается, и не чувствовать себя при этом каким-то превратившимся в бабу слюнтяем.

Если вы сторонник политкорректности или считаете, что у баб такое же право, как и у мужиков, приходить на футбол и занимать места на трибунах за воротами, можете проваливать прямо сейчас. Книга не для вас. Безо всяких извинений я заявляю, что книга написана с позиций женоненавистника, хама и крайне высокомерного типа. В конце концов, она для настоящих мужиков. И это первый и самый важный урок из всех, потому что, если вкратце, быть женоненавистником, хамом и высокомерным типом — это и значит быть настоящим мужиком.

Часть первая

Введение

Глава 1

Что такое «настоящий мужик»?

Прежде чем мы обратимся непосредственно к основному предмету исследования, важно, чтобы вы поняли, что такое настоящий мужик. В конце концов, если вы из числа этих высших существ, вы и так об этом знаете, но если нет, вам понадобится какая-то помощь. Хотя бы потому, что рано или поздно вам придется опознать себе подобных, если не хотите выглядеть тупицей и не желаете схлопотать по шее.

Однако первое, что вам нужно понять: всякий может стремиться быть настоящим мужиком, но не каждый способен им стать. Давайте сразу уясним: если вы просто серое ничтожество, которое тупо ходит на работу с понедельника по пятницу, то поход на футбол раз в неделю вряд ли что-то изменит, так? Как бы вы ни старались. И подчеркиваю, надо усвоить: здесь какой-то шанс есть у представителей лишь одного пола. Эмансипация, всеобщее равенство — все это ахинея, про которую надо забыть; настоящим мужиком может стать только особь мужского пола, и здесь не может быть абсолютно никаких исключений. Если и есть такой зверь, как настоящая девица-мужик, то мне он еще не встречался, и этот термин и впредь буду считать в высшей степени оскорбительным и относящимся в основном к уродинам, мужеподобным бабам и лесбиянкам. К этой теме мы вернемся позднее.

Итак, что есть настоящий мужик? Ну, на самом деле все очень просто. Забудьте эту чушь насчет того, что «современный мужчина» — мягкий и дипломатичный. Настоящий мужик, говоря по-простому, — это самец человека, которому удалось, неважно какими способами, сохранить себя в условиях гнета женских особей. Настоящий мужик уверен в себе и горд до высокомерия, для него самое главное — солидарность с представителями своего пола, верность своим товарищам и своему футбольному клубу. Конечно, культура настоящих мужиков — это нечто гораздо большее, как вы потом узнаете, но общую идею вы, надеюсь, уловили.

Для тех из вас, кто еще не уловил, полагаю, мне следует привести пару примеров, чтобы стало совсем понятно. В конце концов, недаром говорят, что одна картина стоит тысячи слов. А на радио и телевидении найдется предостаточно людей, которые могли бы стать примером для любого начинающего настоящего мужика — казалось бы, так должно быть, не правда ли. Но на самом деле это не так. Посмотрите хотя бы на тех, кого показывает нам телевидение.

Если вы найдете хоть кого-то, кто не женоподобен (что само по себе трудная задача), подумайте о том, что они вообще делают. Сперва их одевает какая-нибудь мужиковатая костюмерша, и какой-нибудь гей накладывает им макияж (макияж!). Потом они садятся перед камерой и читают текст с монитора, большую часть которого (если не весь) сочинил кто-то еще, что едва ли подобает мужчине. Даже те, кого можно назвать «парнями», не выдерживают критики. Возьмем Джереми Кларксона[2] в качестве наиболее яркого примера. Если забыть про то, что он выпускник закрытой частной школы (что само по себе уже серьезное основание исключить его из числа настоящих мужиков) и что у него дурацкая стрижка (еще одно основание), он просто ведет себя как полный придурок. Это никак не парень и уж точно не настоящий мужик. Только бабушки и деятели Би-би-си могут считать, что это парень, — факт, говорящий лишь о том, насколько они оторваны от реальности.

Справедливости ради, однако, следует заметить, что телевидение старалось изо всех сил показать простого обычного мужика в позитивном свете, но результаты по большей части удручающие. Возьмем для начала сериал «Мужики ведут себя плохо» («Меn Behaving Badly»)[3]. Можно подумать, что тут всем настоящим мужикам покажут образец для подражания. Но что мы видим на самом деле? Два унылых неудачника тщетно пытаются вернуть ушедшую молодость. Один не может закадрить девицу, не ползая перед ней на коленях, а другой у своей любезной под каблуком. И что это за примеры для подражания? Они даже не делают вид, что любят футбол! «Игра началась» («Game Оn»)[4] — еще одна неудачная попытка показать на экране настоящего мужчину. Снова два унылых парня живут в квартире с одной бабой, и оба (опять-таки) подкаблучники. И опять ни слова о футболе. Боже мой.

Поэтому едем дальше как можно быстрее. Может, вспомним тех двух ребят из «Футбольной лиги мечты» (Fantasy Football League)?[5]. Вот, другое дело! Скиннер и Бэддиэл — образцово-показательные «мужики» нашего телевидения. Какая славная парочка. По крайней мере Гари и Тони из «Мужиков» играют роли, а эти два недоумка, похоже, на самом деле считают, что они так живут. Господи, спаси нас! Если вы считаете, что старина Фрэнк и старина Дэйв — настоящие мужики, подумайте как следует: если кто-то смотрит футбол и попивает пиво, неужели это значит, что он настоящий парень? То есть максимальное послабление критериев или даже инъекция тестостерона, может быть, и поправят дело, но в их случае — и то вряд ли. По крайней мере в их передаче что-то говорят про футбол, но и это никак не утешает. В любом случае они заслуживают того, чтобы их не считали мужиками, хотя бы потому что они спели гимн клоунов «Три льва»[6]. Впрочем, они вроде живут вполне счастливо в своем телевизионном мире грез, так что оставим их в покое.

Так, если футбол — главный стержень нашей жизни, то здесь уж точно найдется подходящий пример. На самом деле его трудно найти. Однако причина в данном случае никак не связана с отдельными личностями. Она связана с тем, что выбрали лично вы. То есть как болельщик «Уотфорда» я считаю (обязан считать), что всякий, кто не играет за «Уотфорд», — полное ничтожество. Вам не обязательно с этим соглашаться, и я прекрасно пойму, если в предыдущее предложение вы подставите название своей команды, но результат будет тот же самый. Я совершенно уверен, что среди игроков основного состава команды с Викаридж Роуд[7] могло бы найтись несколько отличных образцов для подражания. Но, увы, я сомневаюсь, что их пример будет хоть сколько-нибудь ценен для того, кому хватает ума не повторять за противником, поэтому, честно признавшись себе в этом, поспешу дальше. И прежде чем вы заикнетесь на эту тему, сразу забудьте про национальную сборную. Если вы болеете за свой родной клуб, он для вас должен быть строго на первом месте.

Итак, примеры придется искать где-то еще. И чем говорить об игроках или отдельных так называемых личностях, может, лучше посмотрим на персонажей из мыльных опер? Может, вспомним Фила и Гранта из «Жителей Ист-Энда» («Eastenders»)?[8]. Или кого-нибудь из «Коронейшн Стрит» (Coronation Street)?[9]. Увы, боюсь, это гиблое дело. Вот братья Митчелл, казалось бы, крутые парни, но вы помните, когда в последний раз они устраивали себе футбольную субботу и шли на матч «Молотков»[10]? И где большой телеэкран в пабе «Куин Вик», по которому в понедельник вечером можно посмотреть репортажи про футбол? Ребята из «Ист-Энда»? Тоже вряд ли. По крайней мере на «Коронейшн стрит» кто-то ходит иногда на матчи клуба, именуемого «Сити». (А если это, как многие подозревают, «Манчестер Сити», то почему каждый раз на матч они надевают зеленые с белым шарфы[11], хотелось бы знать?) Но Керли-очкарик и вечно в депрессии, а Мартин — мед-брат (этим все сказано).

Даже Дез Варне (холостяк, живет один в собственном доме и играет на скачках) не выдерживает критики, потому что при малейшем шорохе юбки он падает на пол и превращается в коврик для вытирания ног.

Так что мыльные оперы отметаем. Где еще поискать? Может, в музыкальном бизнесе? Знаете, если вы считаете, что словам «Оазис»[12] и «настоящий мужик» есть место хотя бы в одном предложении, то вас нужно изолировать от общества и отстрелить. Если кто-то хамит всем подряд, восхваляет наркотики, пьянствует и устраивает погромы в гостиничных номерах — это еще не значит, что он настоящий мужик. Это значит, что он идиот. Ладно, пусть талантливый, но все равно идиот. В конце концов, уважающий себя мужик никогда не позволяет себе лишнего. Если только в пабе. Тут даже думать нечего: по этой самой причине музыкальный бизнес и СМИ можно сразу исключить, поскольку там все проповедуют излишество. Если ты знаменитость, значит, уже изначально в тебе есть что-то неестественное. Знаменитости — это такие люди, которых кто-то другой изготовил по определенному рецепту либо подогнал по особой мерке ради славы; это продукт чьего-то воображения или творческого процесса, чем вряд ли можно гордиться и едва ли можно за это уважать, верно? А для настоящего мужика уважение — это главное слово.

То есть уважение — это не то, что тебе причитается по праву, его зарабатывают. СМИ лепит людей, выставляет их нам в качестве примеров для подражания и надеется, что мы будем их уважать и восхищаться ими. Не за то, кем они являются, а за то, кем они кажутся. Однако в подавляющем большинстве случаев это те самые люди, которыми нам восхищаться вовсе не следует, потому что, вообще говоря, они полные кретины. В конце концов, неужели вы на самом деле хотите, чтобы ваш сын был похож на Пола Гаскойна[13] или Джереми Кларксона?

Конечно же, существуют исключения. Справедливости ради надо заметить, что есть немало хорошо всем известных личностей, которые работают в СМИ и при этом, несомненно, являются настоящими мужиками. Джонни Воэн, ведущий «Большого завтрака» на четвертом канале — вот, пожалуй, самый лучший пример, но Дэнни Бейкер[14] и Крис Эванс[15], нравятся они вам или нет, — это тоже вполне себе мужики.

Однако если вы с виду мужского пола, к тому же постоянно на публике, — это еще не значит, что у вас есть право требовать к себе уважения или считать себя мужиком. Настоящий мужик — это тот, кого знаешь, кем восхищаешься, кому доверяешь. И в большинстве случаев он либо член вашей семьи, либо ваш друг. Разумеется, за одним исключением.

Поскольку я автор этой книги, а значит, ваш учитель, наставник, поводырь — назовите как хотите, — вы должны меня считать не только настоящим мужиком, но и признать, что я лучше вас. Едем дальше.

Глава 2

Плюсы футбола

Билл Шенкли[16] однажды сказал фразу, ставшую впоследствии крылатой: «Футбол — не просто вопрос жизни и смерти, это гораздо важнее». Разумеется, это чушь собачья, о чем скажет вам любой болельщик, который хоть как-то умеет развлекаться. Однако отчасти его слова — правда. Футбол — дело важное, очень важное, и если вы хотите стать настоящим мужиком, вам совершенно необходимо уяснить, что именно значит быть болельщиком.

Первое, что следует осознать: в жизни болельщика, порой случается такое, что приходится гореть со стыда и ощущать, что твое сердце разбито, и в эту жизнь нельзя вступать легкомысленно. Мне хватит мужества признать, что я тоже стоял на трибунах стадиона на Викаридж Роуд (и не только там), и слезы лились по моим щекам, когда возлюбленные мои Шершни вылетали из дивизиона (опять), сливали отстойникам (снова) или терпели поражение на «Уэмбли» (что было лишь раз, но мне хватило, спасибо). Да, Золотые Мальчики[17] не раз и не два разбивали мне сердце. Поражение — важная часть футбола, и как ни ужасно, вам неизбежно придется проходить через него. Кому чаще, кому реже, но идею улавливаете.

Однако плюс состоит в том, что на футболе вы можете испытать самые сильные переживания за всю вашу жизнь. После того как вы попали на «Уэмбли», вколотили отстойникам 4:0 у них же на поле, выиграли чемпионат в последний день сезона — вот тогда вы понимаете, что все было не зря. Такие дни вы потом еще не один месяц будете вспоминать во всех подробностях. Особая прелесть футбола состоит в том, что каждый раз, проходя через турникет, вы не можете предугадать, что случится, и именно поэтому столько людей идут через турникет. Ради ощущения, что сегодня, возможно, будет тот самый матч. Кто-то однажды охарактеризовал игру как 89 минут скуки, украшенной одной минутой безумного восторга или скорби, в зависимости от результата, и точнее не скажешь.

Второе, что вам следует уяснить: если вы смотрите «Скай-Спортс» или «Матч дня», это еще не значит, что вы болельщик. Тут есть одно крайне важное отличие, слушайте очень внимательно. В конце концов, это сильнейший аргумент в споре с людьми, которые ниже вас (то есть с бабами, клоунами[18] или болельщиками других клубов), и разумно ответить на него невозможно. Отличие такое: вас как футбольного болельщика не волнует, каковы успехи английских клубов в Европе или кто будет забивать в английской сборной, вас интересует только ваша любимая команда, больше никто и ничто. И более того, вы любите свой клуб до такой степени, что отрываете свое седалище от того места, на котором сидите, и приходите на матч собственной персоной. Уже это само по себе позволяет вам ощутить некое превосходство над теми, кто вообще не ходит на матчи.

Чувство превосходства вас охватывает с особой силой, когда вы оказываетесь среди ненавистных созданий, именуемых «болельщиками в креслах». Да, я осознаю, что если вы в футболе новичок, вы, наверное, сами были «креслом», но отныне забудьте об этом. Я прощаю вас, и вы больше никогда не должны вспоминать или сознаваться в этом кому бы то ни было. Как футбольный болельщик и настоящий мужик вы всегда должны относиться к подобной братии с величайшим презрением. Это ваш долг. В конце концов они повинны в том, что за последние годы люди стали совсем по-другому смотреть футбол. Теперь можно спокойно сидеть в наутюженных клубных майках, бесконечно трепаться о мастерстве Бекхэма или восхищаться Оуэном и считать себя болельщиком не хуже вас или меня. Но в глубине души они знают правду. Они ниже нас. Ибо «кресла» будут смотреть любую муру, какую покажут по телевизору. А вы собственной персоной идете на матч и, образно говоря, производите тот шум, который они слышат, сидя у экранов с тарелкой еды на коленях.

Итак, мы быстро усвоили, что надо смотреть на всех свысока; и такой взгляд, исполненный чувства полного превосходства над всеми, вскоре станет одной из наиболее важных и бесценных ваших отличительных черт как настоящего мужика. Вы слепо верите (или должны слепо верить) в ваших ребят (даже когда они играют паршиво), и вы должны гордиться собой, так как болеете за них. И поскольку вы являетесь болельщиком избранного вами клуба, ваше мнение будет самым важным в любом разговоре о нем, и всякая критика, обоснованная или нет, будет воспринята вами как личное оскорбление. В конце концов, позвольте-ка, это ваших ребят критикуют! А кроме того, когда вы смотрите игры каких-то других команд (то есть только по телевизору, потому что вы не станете выкладывать свои кровные, чтобы сходить на матч, если там не играют ваши ребята), вы можете не скрывать презрения, приправленного потоками оскорблений. Им далеко до ваших ребят, хотя бы по причине того, что вы за них не болеете. Ни на йоту неважно, что вы следите за успехами «Галифакса» или «Брайтона», или что «МЮ»[19] (уже в который раз) показывают по ящику. Точно так же, обсуждая игру с теми, кто не удосужился сходить на нее, вы можете их мнение послать куда подальше. В конце концов, что они все знают? Лишь то, что видели по ящику или прочли в газетах. Это информация из вторых рук. Если вы присутствовали на игре, то все знаете из первых рук, а если вас на матче не было, потому что ваши не играли, тогда кому какое дело?

Другое важное различие между настоящими болельщиками и просто любителями футбола состоит в том, что для «кресел» футбол — это действительно лишь девяносто минут. Про остальную чушь забудьте, про комментаторов, рекламу и т. п. Для них игра — это когда 22 человека носятся по полю и пинают очень дорогое изделие из пластика. Вы как истинный болельщик все видите совершенно в ином свете. Вы прозреваете глубокий смысл.

Кто-то считает, что суть футбола состоит в противостоянии бедных и богатых, то есть футбол — это классовая борьба, которая все еще происходит в нашем обществе. Кто-то полагает, что футбол — зеркало эпохи: если игра как таковая в полном упадке, то и страна тоже; третьи считают, что футбол символизирует борьбу добра и зла (хотя, справедливости ради надо заметить, болельщики «Лидс Юнайтед» перегибают палку в своем отвращении ко всему ланкастерскому[20]). Но никто из них не прав. Да, игра полна сильных переживаний, разочарований и неожиданностей, но по большому счету сам по себе результат, как и игра сама по себе, относительно несущественны. Лучшие моменты вашей жизни в футболе, быть может, выпадут на те дни, когда ваши парни сольют. Это факт. С разумной точки зрения, это никак объяснить нельзя и не стоит даже пытаться. Увлечение футболом логически совершенно необъяснимо, с ним надо смириться. Тут совершенно неважно, есть ли у вас великие игроки, играете ли вы в премьер-лиге и даже побеждаете или нет. В противном случае мы бы все болели за «Арсенал» или «МЮ», но это не так. Есть кое-что куда важнее. Если вы болеете за бездарный клуб, вашей жизни можно лишь посочувствовать (и мне ли как болельщику «Уотфорда» этого не знать), так как вся она состоит из слепой надежды, что все может стать лучше. Должно стать лучше. Поэтому «Манчестер Сити» собирает такие толпы. Всему виной — старая добрая слепая вера и оптимизм. Поверьте, они станут вашими лучшими друзьями. Это друзья большинства болельщиков, ведь нам долго приходится идти с ними рука об руку.

Нет, главное в футболе — не хитроумная тактика, не победа в кубке и даже не политика. Главное — это друзья и ощущение сопричастности. Когда что-то переживаешь вместе с товарищами и становишься причастен к тому, чему отдаешь все свои выходные, если не всю жизнь. Добро пожаловать в мир футбола. Господь да благословит его!

Глава 3

Выбираем клуб

Если вы решились отправиться по каменистой стезе болельщика, первым делом нужно определиться даже не с выбором клуба, за который вы будете болеть, а с тем, каким образом делать этот выбор. В конце концов, будучи новичком в мире настоящих мужчин, вы должны понимать, что самое ужасное оскорбление для всякого любителя футбола — если его назовут новомодником, «креслом», или, хуже того, охотником за славой. Взгляните только, как достается за подобное болельщикам «Манчестер Юнайтед». Едва вы признаетесь, что болеете за этот клуб, как сразу навлечете на себя презрение болельщиков всех остальных клубов Британии, всех до единого. И в свою очередь такое признание означает, что если вы истинный болельщик «Юнайтед» в отличие от кресельного, то вы должны обоснованно объяснить, почему вы за них болеете.

Как настоящий мужик вы должны быть настолько уверены в себе, чтобы у вас не возникало необходимости перед кем-то оправдываться и объяснять, почему вы за кого-то болеете, хотя реальность такова, что рано или поздно вам придется это сделать. Следовательно, если вы не хотите, чтобы вас вывели на чистую воду, как только вы окажетесь среди тех, кто собаку на этом деле съел, вам нужно как следует разучить свою легенду. Тщательно разработать и заучить наизусть. Ваша легенда должна выглядеть не только абсолютно правдоподобной, она должна «доказывать», что вы болели за этот клуб всю свою жизнь. Следовательно, любой ценой избегайте таких фраз, как: «Я раньше болел за «Челси», пока они не вытурили Рууда[21]». Или: «Я хожу на матчи недавно, с тех пор как мы сюда переехали». Или: «Мне достались бесплатные билеты», и т.п. Если для обычного болельщика такие объяснения звучат совершенно разумно, то для настоящего мужика, который собаку съел на футбольном деле, это все ересь. Итак, для того чтобы вы могли сочинить свою историю — такую убедительную, что даже ваша родная матушка поверит в нее без оглядки — давайте подробно рассмотрим, каким образом болельщики традиционно выбирают любовь всей своей жизни, и затем исследуем ряд вариантов, которые, возможно, вы изберете для себя.