– На такой случай есть много пустых слов, – тихо заговорил он, когда Джеймс поднял голову и отстранился. – Пусть лучше это произойдет сейчас, а не потом, лучше любить и потерять любимого человека, нежели никогда не познать любовь, и все такое прочее. Но это все чушь, правда?

– Наверное, – пробормотал Джеймс. Он вдруг заметил, что у него дрожат руки, и это напомнило ему о чем-то. Он никак не мог вспомнить, о чем. Он не мог сосредоточиться, мысли разбегались в стороны, как мыши, заметившие приближение кошки. – Я до сих пор представлял свое будущее определенным образом. Сегодня я понял, что все будет совершенно иначе.

Мэтью состроил гримасу, из тех, что родители часто находят милыми и забавными. Джеймсу казалось, что он с такой рожицей похож на Оскара.

– Поверь мне, я знаю, каково тебе сейчас, – сказал Мэтью.

Джеймса несколько удивили эти слова. Ему не раз доводилось заставать друга в компрометирующем положении с девушками и молодыми людьми, но он никогда не думал, что Мэтью отдаст кому-нибудь из мимолетных возлюбленных свое сердце.

Конечно, была еще Люси. Но Джеймс подозревал, что Мэтью ее тоже не любит по-настоящему, что детская влюбленность уже прошла. Джеймс чувствовал, что недавно, в какой-то период жизни, Мэтью утратил веру в прежние ценности. О, конечно, он без труда мог сохранить веру в Люси, но вера в подругу детства не равна любви.

Джеймс сунул руку за пазуху Мэтью. Тот проворчал что-то, но не сопротивлялся, пока Джеймс расстегивал внутренний карман и вытаскивал серебряную флягу своего парабатая.

– Ты уверен? – спросил Мэтью. – В последний раз, когда тебе показалось, что сердце твое разбито, ты выстрелил из пистолета в люстру, а потом едва не утопился в Серпентайне.

– Я не хотел топиться, это вышло случайно, – напомнил Джеймс. – А кроме того, меня спас Магнус Бейн.

– Только не начинай, – пробурчал Мэтью, когда Джеймс отвинтил крышку фляги. – Ты же знаешь, как меня злит эта история. Магнус Бейн – мой идол, у тебя был только один шанс произвести на него хорошее впечатление, и ты опозорил нас всех.

– Я совершенно уверен в том, что никогда тебе ничего о нем не говорил, – возразил Джеймс и поднес флягу к губам. Сделав глоток, он поперхнулся. Во фляге оказалась «голубая смерть» – самый дешевый, гадкий джин. Пойло обожгло Джеймсу горло и желудок. Он закашлялся и протянул флягу обратно другу.

– Тем хуже, – с укоризной произнес Мэтью. – «Острей зубов змеиных неблагодарность парабатая»[32].

– Тебе прекрасно известно, что у Шекспира было сказано не так, – усмехнулся Джеймс. – Кстати, хорошо, что Бейн тогда оказался поблизости, – добавил он. – Я был совсем плох, почти ничего не помню. Помню только, что это произошло из-за Грейс – она тогда написала мне, что мы должны расстаться, полностью прекратить поддерживать отношения друг с другом. Я не мог понять, в чем дело. Ушел из дому, двинул сам не знаю куда, хотелось только одного, напиться и забыться… – Он смолк и покачал головой. – А на следующий день я получил от нее письмо с извинениями. Она писала, что просто испугалась. Теперь я думаю: может быть, было бы лучше, если бы наши отношения оборвались тогда?

– Нам не дано выбирать, когда именно в своей жизни испытывать боль, – вздохнул Мэтью. – Боль приходит тогда, когда приходит, и человеку остается только утешать себя мыслями о том, что ничто не вечно, даже когда он не в состоянии представить дня без боли и уже не верит в исцеление. Горе и боль проходят. Человечество стремится к свету, а не к тьме.

Черный дым от труб затянул лондонское небо. На фоне грозовых туч лицо Мэтью казалось совсем бледным; в последних лучах солнца блестела яркая ткань жилета и золотые волосы.

– Друг мой, – произнес Джеймс, – я знаю, что Грейс тебе никогда не нравилась.

Мэтью в очередной раз вздохнул.

– То, что я думаю о ней, не имеет никакого значения. Ни сейчас, ни прежде.

– Ты знал, что она меня не любит, – хрипло продолжал Джеймс. Он по-прежнему чувствовал головокружение.

– Нет. Я этого лишь боялся. Это не одно и то же. Но даже тогда мне и в голову не могло прийти, что она способна на такое. Она не будет счастлива с Чарльзом.

– Вчера вечером она попросила меня жениться на ней – бежать с ней и тайно пожениться, – сказал Джеймс. – Я отказался. Сегодня она сообщила, что это было испытание. Как будто она уже заранее знала, что наша любовь умерла, и пыталась доказать это самой себе. – Он судорожно втянул воздух в легкие. – Но я не могу представить себе, как можно любить ее сильнее, чем я любил… и люблю.

Пальцы Мэтью, сжимавшие флягу, побелели. Прошло несколько долгих минут, прежде чем он заговорил; казалось, слова давались ему с трудом.

– Не стоит терзать самого себя, – хрипло выговорил он. – Если бы ты прошел это испытание, за ним последовали бы другие. Здесь дело не в любви, а в амбициях. Она хочет стать женой Консула, и любовь здесь совершенно ни при чем.

Джеймс попытался сфокусировать взгляд на лице Мэтью, но почему-то не смог. Когда он опускал веки, перед глазами у него плясали огни, и руки по-прежнему тряслись. Разумеется, это не могло быть результатом единственного глотка скверного джина. Он знал, что не пьян, но ощущал какое-то безразличие, отстраненность от окружающего, как будто с сегодняшнего дня ни его поступки, ни слова не имели значения. Как будто теперь ничто не имело значения.

– Скажи мне, Мэтью, – попросил он, – скажи мне имя той тени, которая вечно парит над тобой. Я могу превращаться в тень. Я могу сразиться с ней ради тебя и победить.

Мэтью крепко зажмурился, словно от боли.

– О, Джейми, – вздохнул он. – А если я скажу, что нет и не было никакой тени?

– Я тебе не поверю, – ответил Джеймс. – Я знаю это, я это чувствую.

– Джеймс, – прошептал Мэтью. – Ты сейчас упадешь в реку.

– И хорошо. – Джеймс закрыл глаза. – Может быть, сегодня мне все-таки удастся уснуть.

Мэтью сделал резкое движение и вовремя успел подхватить друга, который начал соскальзывать вниз по гранитному парапету.



Джеймс стоял на коленях на крыше Института. Он осознавал, что спит и видит сон, но в то же время происходящее казалось ему совершенно реальным: он видел перед собой панораму Лондона, четкую, словно картина, видел улицы, переулки, бульвары, видел высоко в небе звезды, бледные, как жемчужные зубы куклы. Он видел себя самого, словно со стороны, видел собственные черные волосы; но еще чернее были крылья, которые выросли у него за спиной.

Он видел, что с огромным трудом пытается расправить тяжелые крылья. Они были взлохмаченными, с множеством перьев, цвет которых менялся от угольно-черного до серого. И вдруг Джеймс понял, что это вовсе не его крылья – на спине у него сидело бесформенное горбатое существо в серых лохмотьях. Чудовище вонзило острые когти глубоко ему в спину.

Тогда Джеймс почувствовал боль. Боль была жгучей, как пламя, она прожигала его насквозь; он поднялся на ноги, пошатнулся, начал вертеться и дергаться, пытаясь стряхнуть с себя отвратительную крылатую тварь. Внезапно крышу залил свет, бледно-золотой свет, точно такой же, как тот, что Джеймс видел, когда перенесся из собственного дома в царство теней и затем в оранжерею Чизвика.

Свет Кортаны.

Он увидел ее, с мечом в руке, ее медно-рыжие волосы, горевшие огнем. Она ударила клинком монстра, сидевшего на спине у Джеймса, и тот, в последний раз больно цапнув жертву, отцепился. Золотой меч вонзился в тело мерзкой твари, и та покатилась вниз по крутой крыше.

Рубашка Джеймса была изорвана в клочья, пропитана кровью. Он чувствовал, что по спине струится кровь. Корделия подбежала к нему, повторяя его имя: «Джеймс, Джеймс». Таким голосом, которым никто никогда не обращался к нему.

Небо вокруг них расцвело ослепительными огнями. Он больше не видел Корделию. Огни приобретали причудливые формы, образовывали узоры – да, он уже видел такие узоры прежде, они были нацарапаны на той бумажке из квартиры Гаста. Он знал, что они означают, знал, но нужная мысль все время ускользала от него. Он позвал Корделию, но девушка с мечом исчезла, как сон – он с самого начала знал, что она только снится ему.



Проснувшись, Джеймс обнаружил, что, во-первых, наступило утро, а во-вторых, он лежит в собственной постели. Он был полностью одет, хотя кто-то снял с него пиджак и ботинки и положил их на стул. Рядом, в уютном кресле, обитом бархатом, дремал Мэтью, подперев голову рукой.

Во сне Мэтью всегда выглядел несколько иначе, чем днем, во время бодрствования. Постоянная мимика, которая отвлекала, когда он разговаривал и смеялся, сейчас исчезла, и он стал похож на одно из тех полотен, которые так любил. Может быть, кисти Фредерика Лейтона[33]. Лейтон был известен в том числе своими детскими портретами, и когда Мэтью спал, вид у него был совершенно безмятежный, словно тень печали никогда не касалась его.

Внезапно Мэтью, казалось, понял, что за ним наблюдают, пошевелился, открыл глаза и выпрямился, глядя на Джеймса.

– Ты проснулся. – Губы его тронула улыбка. – Как голова? Трещит?

Джеймс медленно сел в постели. Ему множество раз приходилось слышать утренние жалобы друга на головную боль, тошноту, дрянное самочувствие и необходимость проглотить несколько сырых яиц с перцем, чтобы справиться с похмельем. Но сейчас Джеймс ничего такого не ощущал. Ничего не болело, дышать было легко, никакой тяжести в груди.

– Нет, но… а как я выгляжу?

– Отвратительно, – радостно сообщил Мэтью. – Как будто ты увидел призрак Старой Мол, и волосы у тебя после этого так и остались стоять дыбом.

Джеймс уставился на свои руки, осмотрел их со всех сторон. Запястье без браслета по-прежнему выглядело непривычно и странно, белая полоса походила на зияющую рану. Но он не чувствовал боли, ни душевной, ни физической.

– С другой стороны, – продолжал Мэтью, и в глазах его зажглись дьявольские огоньки, – не могу сказать, что твои родители были очень довольны, когда я приволок тебя домой вчера вечером…

Джеймс спрыгнул с кровати. Одежда его имела такой вид, словно он спал под мостом.

– Приволок меня? И мои родители это видели?

– Да, они как раз вернулись после собрания в доме моего братца, – хихикнул Мэтью, – которое, судя по всему, оказалось очень скучным. А ведь я предупреждал.

– МЭТЬЮ, – внушительно произнес Джеймс.

Мэтью поднял руки в примирительном жесте.

– Я им ничего не сказал, но Чарльз сам, видимо, сообщил всем о помолвке с Грейс, и твои сделали вывод, что ты решил утопить горе в вине. Я сказал, что ты выпил всего один глоточек джина, и они объявили тебя слабаком.

– Боже милостивый.

Джеймс неверными шагами направился в умывальную комнату. К счастью, кто-то уже успел принести кувшин с теплой водой, рядом лежал кусок мыла с ароматом сандалового дерева. Он быстро вымылся, полил водой волосы. Чувствуя себя уже получше, он пошел в гардеробную, нашел свежую одежду, переоделся и вернулся в спальню, где обнаружил Мэтью, устроившегося в ногах его кровати. Мэтью молча протянул другу чашку чая – именно такого, какой любил Джеймс, крепкого, с сахаром, без молока.

– Где ты это взял? – вслух поинтересовался Джеймс, отпив глоток.

Мэтью вскочил на ноги.

– Пошли, – воскликнул он. – В утренней столовой уже накрыли стол к завтраку. Отведаем восхитительных яиц всмятку, кулинарное творение Бриджет, и я тебе все объясню.

Джеймс подозрительно уставился на своего парабатая. Все знали, что Бриджет совершенно не умеет варить яйца всмятку.

– Что объяснишь?

Мэтью сделал успокоительный жест. Джеймс в раздражении поднял глаза к потолку, затем надел ботинки и последовал за Мэтью по бесконечным коридорам в утреннюю столовую, где, действительно, был накрыт стол: серебряный кофейник с остывшим кофе, тарелки с телячьими отбивными и самое ненавистное Джеймсу блюдо, кеджери[34]. Он взял себе немного грибов и тосты и уселся за стол. Голова была на удивление ясной, словно сегодня утром, проснувшись, он выбрался из клубов странного магического тумана, застилавшего его сознание. Даже тосты с грибами имели какой-то новый вкус.

Джеймс нахмурился.

– Что-то случилось, – пробормотал он, сообразив, что в доме стоит непривычная тишина. Во всем Институте не было слышно ни единого звука, кроме тиканья часов. В коридорах, по которым они только что шли, было пусто. Он поднялся из-за стола и подошел к окну, выходившему во двор. Во дворе не было ни одной кареты. Джеймс вцепился в подоконник.

– Мэтью, неужели кто-то еще…

– Нет, – быстро проговорил Мэтью. – Нет, Джейми, никто больше не умер. Анклав решил отправить раненых в Безмолвный город. Они слишком плохо себя чувствуют, чтобы перемещаться при помощи Порталов, поэтому твои родители и родители Кристофера сейчас помогают перевозить их. Даже Чарльз отдал свою карету.

– А Грейс? – спросил Джеймс. Произнося это имя, он ощутил какое-то странное чувство, как будто оно прозвучало иначе, чем прежде. Он вспомнил страшную, невыносимую боль, которую испытал вчера, боль, утягивающую его куда-то вниз, в черную бездонную пропасть. Чувство, будто ему вскрыли грудную клетку, вырвали сердце. Сейчас он не ощущал ничего подобного. Он помнил эту боль, но она совершенно определенно ушла. Она наверняка вернется, подумал он. И сейчас, во время небольшой передышки, ему необходимо собраться с силами.

– Паунсби предложили ей пожить у себя, – сказал Мэтью. – Их дом находится в Хайгейте, неподалеку от врат Безмолвного города. Она сможет навещать мать. – Он помолчал некоторое время. – С ней все будет в порядке, Джеймс.

– Нисколько не сомневаюсь, – ответил Джеймс. – А где Люси? Она знает, что происходит?

Мэтью посмотрел на друга в изумлении.

– Да, но… ты слышал, что я сказал насчет Грейс?

Прежде чем Джеймс успел ответить, на пороге появилась Люси. Она была в костюме для тренировок – тунике, рейтузах и сапогах – и держала в руках несколько писем. Должно быть, недавно принесли почту. Она положила корреспонденцию на серебряный поднос, стоявший на конторке, и подошла к Джеймсу. Лицо у нее было озабоченное.

– Джейми! О, слава Богу. Матушка рассказала мне насчет Чарльза и Грейс, но я больше никому ни словом об этом не обмолвилась. Как ты? Твое сердце разбито?

– У Жестокого Принца Джеймса все в порядке, благодарю, – улыбнулся он. При этом он с некоторым удивлением заметил, что Мэтью попятился, осторожно обошел Люси так, чтобы она не видела, и принялся копаться в письмах. – Где ты была, Люс?

– Наверху, в зале, мы с Корделией тренировались, – объяснила сестра. – Алистер отправился вместе с Чарльзом перевозить больных, а она осталась со мной. Мы решили, что нужно подготовиться получше, ну, знаешь, на всякий случай. Вдруг у тебя назначено еще какое-нибудь тайное свидание, которое может закончиться битвой с демонами.

– Маловероятно, Люси, – улыбнулся Джеймс и заметил, что Мэтью снова как-то странно посмотрел на него.

– Джеймс, – строго произнесла Люси. – С нами тебе не нужно притворяться, будто ничего не произошло – как лорд Уингрейв, когда возлюбленная отказалась выйти за него замуж.

Джеймс принялся соображать, есть ли среди его знакомых человек с таким именем.

– А это еще кто такой?

– Это герой «Прекрасной Корделии», – с видом оскорбленного достоинства произнесла Люси. – Я четко помню, что на прошлое Рождество читала вслух отрывок, где он фигурирует. Папа был в восторге.

Мэтью резко развернулся, спрятав руки за спину.

– А, Люси, – заговорил он неестественно громким голосом. – Вижу, ты успела потренироваться. Ты подобна великой британской воительнице. Например, Боадицее, которая возглавила восстание против римского владычества. Садись же! Позволь, я сделаю тебе сэндвич с медом.

Люси неуверенно посмотрела на Мэтью, но затем пожала плечами.

– Сегодня утром с тобой явно что-то не то, Мэтью, – фыркнула она, – но я обожаю сэндвичи с медом.

Она уселась за стол и потянулась к чайнику.

– Насколько я понимаю, Чарльз и Грейс еще не объявили официально о своей помолвке, но ведь это было бы ужасно неприлично с их стороны сейчас, когда Ариадна лежит больная, без сознания. Удивляюсь, как это Инквизитор не попытался арестовать Чарльза под каким-нибудь предлогом.

Мэтью пересек комнату, направляясь к вазочке с медом, стоявшей на буфете, и по дороге незаметно вложил в руку Джеймса какую-то бумагу.

– Адресовано Люси, – прошептал он, – но на самом деле это письмо для Корделии. Передай ей.

Когда парабатай просил Сумеречного охотника о чем-то, задавать вопросы было не принято.

– Ой, по-моему, я забыл надеть носки, – объявил Джеймс, и Люси уставилась на него, как на чокнутого. Он поднялся и направился к выходу под прикрытием обеденного стола, стараясь, чтобы Люси не видела его ноги. – Я вернусь через минуту.

Джеймс вышел в коридор и помчался по лестнице в мансарду, перепрыгивая через две ступени. Он вдруг понял, что ему стало гораздо легче двигаться – как будто он сбросил с плеч тяжкое бремя, которое носил последние несколько месяцев, даже не подозревая о его существовании. Добравшись до площадки третьего этажа, он решил рассмотреть бумагу, подсунутую ему Мэтью: это было письмо, адресованное Люси Эрондейл, и адрес на конверте был написан рукой Консула. Джеймс сразу узнал почерк.

Дверь в тренировочный зал была отворена. Это было просторное помещение, и его сделали еще просторнее несколько лет назад, объединив с соседней частью мансарды. Отполированные доски пола были покрыты матами «татами», с потолочных балок свисали канаты с узлами для того, чтобы легче было карабкаться. Зал освещали колдовские огни, а сквозь окна, расположенные высоко под потолком, проникал тусклый дневной свет.

Корделия стояла в северной части комнаты перед высоким серебристым зеркалом, сжимая в руке Кортану, меч с золотым клинком. На девушке была одежда для тренировок, должно быть, принадлежавшая Люси; туника и рейтузы были ей малы и коротки, и над обувью были видны щиколотки.

Она развернулась, взмахнула мечом, словно в танце. Смуглая кожа девушки, покрытая потом, ее ключицы, шея блестели в свете колдовских факелов. Волосы выбились из прически и падали на спину, словно водопад из осенних листьев. Джеймс подумал, что девушка и Кортана похожи на поэму, написанную огнем и кровью.

Должно быть, он невольно сделал движение, и Корделия обернулась; широко распахнутые глаза ее сверкали, грудь часто вздымалась. Джеймс почувствовал какой-то толчок, укол в сердце. В мозгу промелькнуло смутное, расплывчатое воспоминание: Корделия, лежащая рядом с ним на постели, прикосновение ее шелковистых волос к его щеке, тепло ее бедра…

Он сделал над собой усилие и выбросил из головы непрошеные мысли; ничего подобного с ним никогда в жизни не случалось, это точно. Может быть, это фрагмент вчерашнего сна?

Он вытащил из кармана письмо и протянул девушке.

– Маргаритка, – заговорил он. – Я тебе кое-что принес.



За много лет Корделия научилась тренироваться в одиночку. Отец всегда говорил ей, что живой партнер необходим для освоения некоторых аспектов обращения с мечом: например, как можно научиться разворачивать меч под нужным углом во время поединка, если никто не пытается оттолкнуть твой клинок своим? Алистер тогда возражал, что обучение Сумеречных охотников отличается от обучения обычных людей: им редко случалось сражаться с противником, вооруженным мечом, и гораздо чаще – с монстрами самой причудливой формы.

Корделия хихикала, Элиас в негодовании поднимал глаза к потолку и сдавался. В конце концов, они так часто переезжали с места на место в поисках климата, подходящего для отца, что ни Корделия, ни Алистер при всем желании не могли бы подыскать себе постоянных партнеров для тренировок. Брат и сестра не подходили друг другу ни по росту, ни по телосложению. И поэтому, когда Люси вышла, чтобы выпить чашку чаю, Корделия принялась тренироваться, как обычно. Почти каждый день она повторяла одни и те же маневры, раз за разом отрабатывала последовательность движений, до тех пор, пока они не становились для нее такими же естественными, как спуск по лестнице. Она подняла Кортану, развернулась вокруг своей оси, прыгнула вперед, выставив перед собой меч – и едва не потеряла равновесие от неожиданности. В дверях стоял Джеймс. Корделия замерла и несколько мгновений пристально смотрела на него. Он сегодня выглядел как-то иначе, не так, как всегда. Но в чем заключалось это отличие, она не могла бы сказать. Одет он был как обычно, в утренний пиджак и серые брюки; черные волосы пребывали в беспорядке. Под глазами залегли тени, но это было понятно: ведь он вернулся домой чуть ли не под утро.

Корделия убрала меч в ножны, укрепленные на спине, а Джеймс в это время извлек из кармана какой-то конверт и с улыбкой протянул ей; она разглядела на конверте имя Люси, написанное от руки.

– Почему ты решил, что письмо для меня? – удивилась она. Пальцы ее слегка дрожали, когда она взяла у Джеймса конверт и начала вскрывать его.

– Мэтью сказал, – ответил он. – Сейчас он отвлекает Люси в столовой, но, боюсь, это ненадолго.

– Нет, все в порядке, я не против того, чтобы Люси узнала, – улыбнулась Корделия. – Если бы я не доверяла ей, я бы не попросила прислать письмо на ее имя.

– Понимаю, – сказал Джеймс. – Но это твое письмо. Можешь прочесть его сейчас. Если хочешь остаться одна, я уйду.

– Нет, не надо, – пробормотала Корделия, глядя на строки, написанные рукой Шарлотты. – Нет, прошу тебя, останься.



«Дорогая Люси,

Надеюсь, это письмо благополучно дойдет до тебя, а также до нашей милой Корделии. Боюсь, что не смогу сообщить вам никаких новостей: в связи с нынешней тревожной ситуацией дело Элиаса Карстерса отодвинулось на второй план. Да, мы действительно предприняли попытку допросить Элиаса при помощи Меча Смерти, но, к несчастью, это не пролило никакого света на происшедшее, потому что Элиас совершенно не помнит событий той ночи. Все очень запутанно. Пожалуйста, передай Корделии мои наилучшие пожелания. С нетерпением жду возвращения в Лондон и встречи с вами.

С любовью,

Шарлотта».



Корделия тяжело опустилась на подоконник.

– Я ничего не понимаю, – прошептала она. – Почему он не помнит битву?

– О чем ты? – нахмурился Джеймс. – Что случилось?

– Ты знаешь, что моего отца скоро будут судить, – медленно проговорила она. – В Идрисе.

– Да, – ответил он. – Мне не хотелось вмешиваться не в свое дело. Я даже не расспрашивал Люси о подробностях, хотя мне было любопытно. – Он сел рядом с Корделией на подоконник и продолжал: – Не буду тебе лгать. Я слышал разные разговоры и слухи. Но я никогда не верю слухам. Люди достаточно болтали всякой чепухи обо мне и моей семье, и чаще всего говорили неправду, так что я предпочитаю судить обо всем сам. – Он положил руку ей на запястье. – Если ты хочешь рассказать мне всю правду, я с радостью тебя выслушаю, но это решать только тебе, Маргаритка.

Руки у него были теплые, загрубевшие от мозолей, покрытые шрамами. Джеймс стал другим, снова подумала Корделия. Более… земным, настоящим. Он больше не витал в облаках, в ином мире, нет, он сидел здесь, на подоконнике, рядом с ней, он слышал ее, смотрел на нее.

И она рассказала ему все: о том, что последние несколько лет ее отец тяжело болел, что из-за него они вынуждены были скитаться по всему свету в поисках подходящего климата, о том, как он согласился помочь Конклаву и возглавил вылазку Сумеречных охотников. Рассказала о последовавшей за этим катастрофе, аресте, их путешествии в Лондон, о предстоящем суде, об ее, Корделии, попытках спасти отца.

– Мэтью любезно согласился написать матери и обратиться к ней с просьбой о помощи, но, к сожалению, оказалось, что это очередной тупик. Я не знаю, как помочь отцу.

Джеймс задумался о чем-то.

– Маргаритка, мне очень жаль, прости меня. Сейчас тебе должны помогать друзья, и я один из твоих друзей.

– Никто не может мне помочь, – возразила Корделия. В первый раз со дня ареста отца она почувствовала, что надежда покинула ее.

– Не надо так говорить, – успокоил ее Джеймс. – Вспомни, кем является мать моего парабатая; мне приходится выслушивать гораздо больше рассказов о судебных процедурах в Конклаве, чем мне хотелось бы. И поэтому могу сказать: при отсутствии сведений, полученных с помощью Меча Смерти, суду придется полагаться на свидетельства очевидцев и показания о моральном облике подсудимого.

– О моральном облике? Но у моего отца нет близких знакомых среди Сумеречных охотников, – уныло пробормотала Корделия. – Мы все время переезжали, даже в Сайренворте не проводили больше пары месяцев подряд…

– Я много слышал о твоем отце, – заметил Джеймс. – В основном от Джема. После того, как родителей Джема убил демон Янлуо, именно Элиас вместе с Ке Ивэнь выследил его, прикончил и тем самым спас множество жизней. Может быть, твой отец в последнее время и болел, но прежде он был героем, и Конклаву нужно напомнить об этом.

В сердце Корделии снова зародилась слабая надежда.

– Отец редко говорит о молодости, о временах до женитьбы на моей матери. Может быть, ты сумеешь помочь мне, найти каких-нибудь его старых знакомых? Но нет, – быстро добавила она, – я понимаю, что тебе не до этого. Грейс сейчас нуждается в тебе, ведь ее мать тяжело больна.

Джеймс помолчал несколько секунд.

– Между мной и Грейс больше нет «понимания».

– Что?

Руки его задрожали, и он убрал их в карманы. Корделия в изумлении заметила, что браслета у него на запястье больше нет. Должно быть, Грейс забрала его, подумала она.

– Ты первая, с кем я говорю об этом, если не считать Мэтью. Вчера вечером…

И в этот момент в зал, подобно небольшому смерчу, ворвался Кристофер. Он был без шляпы, а фрак из ткани с рисунком «в елочку» и несколькими дырами, прожженными на рукавах, видимо, был позаимствован у отца.

– Ах, вот вы где, – воскликнул он таким тоном, словно они нанесли ему смертельное оскорбление, нарочно спрятавшись от него в самом дальнем углу дома. – У меня новости.

Джеймс поднялся с подоконника.

– Что случилось, Кит?

– Эти деревянные обломки, которые мне принесли, – быстро говорил Кристофер. – Нам с Томасом удалось проанализировать их в нашей лаборатории в таверне.

– Деревянные обломки? Которые мы приняли за неизвестное оружие? – переспросила Корделия.

Кристофер кивнул.

– Странность заключается в том, что кислота, которая оставила ожоги на дереве – это кровь какого-то демона. На дереве мы нашли также другие демонические следы – но только на одной стороне каждого обломка.

Джеймс приподнял брови.

– Как ты сказал, повтори.

– Только на одной стороне каждого обломка, – послушно повторил Кристофер. – Как будто следы были нанесены таким образом специально.

– Нет. – Джеймс вытащил из кармана сложенный лист бумаги и протянул его Корделии. Девушка узнала рисунок, найденный в квартире Гаста.

– Я хотел спросить тебя раньше, – взволнованно произнес он. – Когда я увидел эти знаки впервые, я решил, что это руны… не знаю, чем я думал в тот момент. Здесь есть алхимические знаки, но остальное… совершенно очевидно, что это древнеперсидский язык, скорее всего, алфавит эпохи Ахеменидов.

Корделия взяла у Джеймса бумагу. До сих пор ей не удавалось внимательно рассмотреть надписи, но сейчас она поняла, что Джеймс прав; под незнакомыми ей символами она увидела имя, написанное на древнеперсидском. Клинопись действительно отдаленно походила на руны, но она сразу же сообразила, что это такое. Мать в свое время настояла на том, чтобы они с Алистером научились хотя бы немного читать на языке Дария Великого.

– Мертихувар, – медленно прочла она. – Так называлась разновидность демонов, обитавшая в Персии много веков назад. Сумеречные охотники называют их «мандихор».

– Даже у простых людей есть название для этих демонов, – сказал Джеймс. – «Мантикора»[35].

Он бросил быстрый взгляд на Кристофера.

– Теперь понятно, что это за куски дерева, – продолжал Джеймс. – Как же я раньше не догадался? Это обломки пиксиды.

– Пиксиды? – Такого Корделия совершенно не ожидала услышать. В давние времена Сумеречные охотники создали специальные деревянные «контейнеры», предназначенные для того, чтобы держать взаперти жизненную силу пойманных демонов. Но после Механической войны, во время которой Аксель Мортмэйн использовал пиксиду для перемещения душ демонов в своих механических монстров, нефилимы перестали использовать такие контейнеры. О них забыли уже много лет назад.

– Я видел пиксиду однажды, в Академии, – объяснил Джеймс. – Если демон был пойман, посажен в нее и сумел вырваться наружу, понятно, почему ожоги найдены только с одной стороны каждого деревянного обломка – это была внутренняя сторона ящика. А отметины на дереве напоминают алхимические символы, которые раньше вырезали на пиксидах…

Он не договорил – из коридора донесся топот, кто-то бегом поднимался по лестнице. Дверь снова распахнулась, и на сей раз на пороге возникли Мэтью и Люси, немного взмокшие и взъерошенные. Кристофер, который успел выхватить из-за пояса клинок серафима, опустил руку со вздохом облегчения.

– Слава Разиэлю, – усмехнулся он, – а то я подумал, что на нас снова напали демоны.

Мэтью хмуро посмотрел на друга.

– Убери-ка это, – попросил он, – не хочу, чтобы меня случайно проткнули насквозь, как мотылька; я еще слишком молод и прекрасен для того, чтобы умирать.

– Вижу, по дороге за носками ты угодил в засаду, Джеймс, – заговорила Люси. – Бриджет сообщила нам, что пришел Кристофер. Что у вас тут происходит? Что-то случилось?

– Вообще-то, много чего случилось, – отвечал Кристофер. – Мы можем это обсудить в таверне «Дьявол». Томас нас ждет, и мне не хочется надолго оставлять его в одиночестве.



Таверна «Дьявол» на Флит-стрит оказалась деревянно-кирпичным зданием с большими сверкающими окнами, которые пропускали лишь половину солнечного света, так что в зале царил полумрак. Внутри было почти пусто, несколько посетителей нянчили кружки с элем; седой хозяин-оборотень и служанка с круглыми от удивления и любопытства глазами рассматривали Люси, Корделию, Джеймса, Кристофера и Мэтью, которые пересекли зал и поднялись по лестнице на второй этаж.

Корделию не удивили ряды книг, которыми были заставлены полки в комнатах «Веселых разбойников». Еще здесь была старинного вида мишень для игры в дротики, в которой торчало несколько кинжалов; поверхность мишени, украшенная концентрическими красными и черными кругами, была испещрена многочисленными отметинами. В одном из углов комнаты стены были обиты листами железа. Там располагался рабочий стол на толстых ножках, также покрытый стальным листом; на столе стояли блестящие латунные весы и старый деревянный ящик из-под пива, полный стеклянных пробирок, реторт и прочей химической посуды и оборудования для экспериментов. Переносная лаборатория Кристофера, подумала Корделия.

Перед камином стоял диван, обитый материей из конского волоса; на камине красовался бюст Аполлона, а под бюстом на мраморной доске были вырезаны какие-то стихи о вине. На диване сидел Томас с книгой в руках. Он ссутулился, под глазами залегли тени, взгляд был усталый. Но, несмотря на это, он несколько оживился при виде друзей.

– Том, – заговорил Джеймс. Он подошел, опустился на потрепанный диван рядом с другом, положил руку ему на плечо. Потом поднял голову и увидел, что остальные в нерешительности топчутся у порога. Он жестом велел друзьям подойти и сесть вокруг Томаса. Да, он, Джеймс, всегда такой, думала Корделия, пододвигая стул к дивану. Он объединяет их компанию, он сразу замечает, когда они нужны друг другу.

Томас отложил книгу, и Корделия удивилась, увидев сборник суфийской поэзии, стихотворения Хафиза Ширази и Ибн аль-Фарида на фарси и арабском.

– Корделия, – произнес он. Голос у него был усталый, и говорил он очень медленно, как будто с трудом. – Люси. Рад вас видеть.

– Добро пожаловать в наше святилище, дамы, – заговорил Мэтью, отвинчивая крышку фляги. – Кристофер утащил для нас кое-какую мебель из дома своих родителей. Подобно королю Артуру и его рыцарям, мы предпочитаем сидеть за круглым столом, чтобы все были равны.

– А кроме того, – добавил Кристофер, снимая с полки какую-то книгу и протягивая ее Джеймсу, – это был единственный стол, с которым моя матушка согласилась расстаться.

– Я не смог покинуть вас и отправиться в Идрис, – несколько неожиданно заговорил Томас, хотя никто не требовал у него объяснений. – Мне хочется увидеть Евгению, но нужно остаться здесь. Нужно помочь Киту найти лекарство от этой проклятой болезни, яда, или что это еще такое. Моя сестра мертва, но я не хочу, чтобы умер кто-то еще.

– Горе и отчаяние часто побуждают нас к действию, – ответила Корделия. – Иногда бывает просто невыносимо сидеть и ждать.

Томас взглянул на нее с благодарностью.

– Именно так, – ответил он. – Значит… Кристофер рассказал вам о деревянных обломках?

– Да, – вмешался Кристофер, – и Джеймс сообразил, что это куски пиксиды.

– Пиксиды? – повторил Томас. – Но они же все были уничтожены после Механической войны. Они опасны… вспомни, что произошло в школе.

– Большая часть пиксид была уничтожена после Механической войны, – поправил его Джеймс. – Однако в квартире Гаста мы нашли какой-то рисунок. На первый взгляд, набросок обычного ящика – художник из этого чародея неважный…

– А, тот рисунок, вокруг которого были кое-как накарябанные руны? – перебил его Мэтью.

– Это не руны, – объяснил Джеймс. – Это алхимические символы, какие обычно вырезают на пиксидах.

– Ой! – воскликнула Люси. – А странные отметины на деревяшках, ведь это тоже были алхимические символы. Конечно!

– И это еще не все, – сказал Джеймс. – Рядом Гаст написал имя на древнеперсидском языке. Корделия сумела его прочесть.

Он взглянул на нее, словно приглашая продолжать.

– Это имя демона, – заговорила Корделия. – «Мертихувар». – Она смолкла и задумалась на несколько мгновений. Такие демоны фигурировали в детских сказках, и Корделия всегда считала их мифическими существами, вроде драконов. – На современном персидском языке это звучит как «Мардихор». Но Сумеречные охотники… Сумеречные охотники называют его мандихор. Говорят, что эти твари впрыскивают жертвам смертельный яд.

– Так вы думаете, что Гаст вызвал этого самого демона, мандихора? – пробормотал Мэтью. – А разве они не уничтожены полностью, не исчезли с лица земли? И при чем здесь пиксида?

Джеймс раскрыл книгу, которую подал ему Кристофер, и достал из кармана небольшие очки в золотой оправе. У Корделии в груди что-то кольнуло, как будто в сердце ей вонзилась иголка. Она отвела взгляд от лица Джеймса и его золотых очков. Нужно найти кого-нибудь другого, перенести это чувство на другого мужчину. А может быть, к другому следует испытывать иные чувства. В любом случае, хватит с нее этого, так дальше продолжаться не может.

Она старалась не думать о словах, услышанных от Джеймса в зале для тренировок. «Между мной и Грейс больше нет “понимания”». Но почему? Что могло произойти между ними, и произойти так стремительно, ведь он только вчера был влюблен в нее…

– «Мандихор – тот, кто одновременно находится здесь и там, он один, но их много», – процитировал Джеймс. – Видите ли, самое коварное в мандихорах то, что они могут «расщепляться» на множество отдельных тварей, каждая из которых является самостоятельным демоном и в то же время частью одного, исходного существа. Вот почему наилучшим способом поймать их является пиксида. Мандихора нелегко прикончить потому, что он может образовывать бесконечное множество меньших демонов, и к нему чрезвычайно сложно подобраться. Но если использовать для поимки мандихора пиксиду, меньшие демоны исчезнут. – Он поднял взгляд от книги. – Когда Кристофер рассказал об этих обломках, у меня сразу возникла мысль насчет пиксиды. Перевод Корделии это подтвердил. Я понял, что Гаст вызвал одного из немногих демонов, которых можно удержать в ловушке только с помощью пиксиды. В данном случае, это мандихор.

– Но он совершенно не похож на тварей, которые напали на нас в парке, – возразил Кристофер, заглядывая через плечо Джеймса. В книге имелись иллюстрации, но Корделии они были не нужны: она знала, как выглядят мандихоры. Хвост с жалом, похожий на хвост скорпиона, тело льва, три ряда зубов, с которых капает яд.

– Я больше чем уверена: это были демоны-хора, – вмешалась Корделия. – Те самые меньшие демоны, на которых делится мандихор. Они не похожи на своего «прародителя». Должно быть, именно поэтому Гаст говорил о демоне в единственном числе: он действительно вызвал только одного демона. Лишь позднее тот «распался» на несколько мелких тварей.

– Выходит, кто-то нанял Гаста для того, чтобы вызвать мандихора и заключить его в пиксиду, – подытожила Люси. – Но когда чародей вернулся в квартиру с демоном в ящике, оказалось, что этот «кто-то» сидит там в засаде. Негодяй убил Гаста и выпустил монстра на свободу.

– Гаст в этом деле всего лишь исполнитель, – согласился Джеймс. – Орудие, необходимое для того, чтобы подготовить пиксиду и вызвать демона. Действиями демона руководит кто-то другой.

– Он не просто вызвал демона, – добавила Люси. – Вспомните, что говорил Рагнор: Гаст вызвал демона с использованием магии измерений, таким образом, чтобы тот не боялся солнечного света.

Все переглянулись. Корделия знала, о чем думают остальные: кто же мог нанять Гаста? Неужели у этого существа не было иного мотива, кроме как сеять смерть, болезни, проливать кровь?

Томас провел ладонью по густым волосам.

– Если поймать этого демона в ловушку и убить его, что станется с больными? Их состояние улучшится?

Джеймс печально покачал головой.

– Больные не исцелятся. Нам все равно понадобится противоядие. Но атаки ядовитых демонов прекратятся, и это будет неплохим началом. – Он положил книгу на стол. – Анклав уже несколько дней безуспешно разыскивает этих демонов – как они могли догадаться, что на нас напали отпрыски давно вымершей твари? Но теперь мы знаем, что это демон-мандихор…

– Из рассказов о демонах Мертихувар я помню, что они живут в пространстве между мирами, – медленно проговорила Корделия. – Например, это может быть граница между странами, или же середина моста. В общем, такое место, которое не принадлежит ни одному, ни другому «берегу».

Джеймс снял очки и в задумчивости прикусил губу.

– Когда я попал из бального зала в царство теней, – сказал он, – я увидел, среди прочего, Тауэрский мост. Он излучал странный алый свет. Я думаю, что…

Мэтью внезапно выпрямился.

– Мы знаем, что Гаст вызвал демона, находясь на каком-то мосту, – воскликнул он. – Место, не принадлежащее ни одному, ни другому берегу, как сказала Корделия. А вдруг этот демон до сих пор обитает там?

– Значит, если мы отправимся на Тауэрский мост с пиксидой, то сможем захватить мандихора? – спросила Люси. – И тогда демоны-хора исчезнут – как будто их убили?

– Да, но сначала необходимо где-то раздобыть пиксиду, – резонно заметил Кристофер. – А это будет нелегко.

– Но это возможно, – сказал Мэтью. Волосы у него растрепались, галстук съехал набок, и он непрерывно постукивал кончиками пальцев по подлокотнику своего кресла. – Допустим, большая часть их была уничтожена после Механической войны, но…

– Несколько штук осталось, – подхватил Джеймс. – Однако, к несчастью, они находятся в Идрисе.

– Я боялся, что ты скажешь именно это, – пробормотал Мэтью и снова потянулся за выпивкой. – Мне кажется, Конклав сразу заметит, если мы исчезнем из Лондона, появимся в Идрисе и в поисках магического ящика начнем рыскать по Гарду с видом искателей сокровищ.

Джеймс устало взглянул на друга.

– Пиксиды, принадлежащие Конклаву, находятся в Идрисе. Но существуют и другие. Нам нужна всего лишь одна. В Лаймхаусе есть лавка…

– Погоди, – перебила его Корделия. – Ящичек, украшенный алхимическими символами… А уроборос, это ведь тоже алхимический символ, верно? Мэтью, помнишь, мы же видели какую-то шкатулку с изображением свернувшегося змея? В Адском Алькове?

Мэтью вздрогнул.

– Да, – пробормотал он. – В спальне Гипатии Векс. Деревянная шкатулка с выжженными на боковых стенках изображениями змея, который глотает собственный хвост. Вполне естественно: Гипатия обожает коллекционировать всякие затейливые безделушки.

– Превосходно, – заявил Кристофер. – Значит, остается сказать ей, что нам нужна эта шкатулка, и все.

– Вперед, если тебе очень хочется превратиться в буфет с китайским фарфором, – усмехнулся Джеймс. – Гипатия недолюбливает Сумеречных охотников. – На лице его снова появилось задумчивое выражение. – Однако ты подала нам хорошую идею, Маргаритка. Должен существовать какой-то способ раздобыть эту штуку.

– Можно ограбить Адский Альков, – предложил Томас.

– В черных масках, – с готовностью подхватила Люси. – Как разбойники на большой дороге.

– Только глупцу может прийти в голову ограбить Гипатию, – отрезал Мэтью. – А пока ни у кого еще не возникало повода назвать Мэтью Фэйрчайлда глупцом. По крайней мере, я не хотел бы, чтобы это было сказано в моем присутствии. Я буду крайне недоволен.

– Мне кажется, Кристофер прав, – заметила Корделия. – Следует попросить эту вещь у Гипатии.

На лице Кристофера появилось одновременно ошеломленное и благодарное выражение.

– Ты так считаешь, правда?

– Но просить будем не мы, – продолжала Корделия. – Она недолюбливает Сумеречных охотников, это верно. Но существует по крайней мере один Сумеречный охотник, к которому это не относится.



– Маргаритка, дорогая, как я рада всех вас видеть, – объявила Анна. – Хотя это нарушение всех правил приличия, являться к чаю без приглашения. У меня просто не хватит сладкого на всех. Девушки получат бисквиты, а молодые люди не получат ничего. Другого способа разделить десерт, не обидев никого, у меня нет.

Квартира на Перси-стрит по-прежнему представляла собой островок жизнерадостного хаоса. Наверное, со дня визита Корделии хаоса стало даже больше. С драгоценной рукояти одного из кинжалов, торчавших в доске над камином Анны, бесшабашно свисала обшитая кружевом лента. Корделия заподозрила, что это лента из женского корсета. Диван, обитый золотистой тканью, и разномастные стулья были заняты. Томас, слишком высокий для кресел и стульев, растянулся на коврике у камина, закинув ноги на ведерко для угля. На маленьком столе Анна с видом щедрой хозяйки расставила чашки, нечто вроде кекса с изюмом, который она назвала «бармбрэк»[36], и «бисквит королевы Виктории», купленный в ближайшей кондитерской.

– Это несправедливо, – возразил Джеймс.

– Мир вообще несправедлив, дорогой мой, – ответила ему Анна. Она сидела на подлокотнике просторного кресла, в котором устроился Кристофер, покачивая ногой, обутой в мужской сапог; время от времени она лениво протягивала руку и перебирала волосы Томаса. Мягкие блестящие пряди скользили между ее длинными пальцами, покрытыми шрамами. – Конечно же, я предложила бы пирог тебе, мой милый кузен, если бы считала, что это облегчит твою душевную боль.

Томас бросил на нее усталый, но любящий взгляд.

– Мне кажется, что в моем случае помощь пригодится больше, чем сладкое.

– Полностью согласна, – ответила Анна. – Расскажите мне, в чем дело.

Пока Джеймс объяснял, что им нужна пиксида – не уточняя, зачем, но намекнув, что это имеет какое-то отношение к недавним нападениям демонов, – Корделия переводила взгляд с него на Анну. Ей казалось, что эти двое больше похожи на родных брата и сестру, нежели Джеймс и Люси, или Анна и Кристофер. У них были одинаковые волосы, черные, как вороново крыло, точно такие же, как у Уилла и Сесили, и похожие черты лица, точеные, немного угловатые. Оба пользовались интеллектом как броней – острый ум и остроумные ответы защищали их ранимые сердца.

– И поэтому, – закончил Джеймс, – мы подумали, что, может быть, сегодня в Адском Алькове…

Анна приподняла брови.

– Ах да, насчет Адского Алькова. Позвольте мне еще раз повторить, чтобы между нами не возникло недопонимания. Вы просите меня соблазнить чародейку и, воспользовавшись тем, что ее внимание будет занято другим, забрать из ее спальни какую-то древнюю шкатулку. В которой вы, вне всяких сомнений, собираетесь запереть опасного демона. – Анна обвела своих гостей пристальным взглядом. – И как вы только додумались до такого? И почему, во имя Разиэля, вы никому больше об этом не рассказали?

– Потому, что это только наши догадки, – нерешительно заговорил Мэтью.

– Потому, что мы не можем этого сделать, – серьезно продолжала Люси. – Мы поклялись хранить в тайне имя того, кто предоставил нам информацию для догадок. Мы не можем сообщить это даже тебе, Анна, дорогая моя. Ты должна нам поверить: у нас имеются на это веские причины.

Анна безнадежно махнула рукой.

– Хорошо, хорошо. Но вы просто сумасшедшие, вы все.

Джеймс криво усмехнулся.

– Думаешь, у тебя не получится?

– Хм-м. – Анна принялась играть своими часами, и золотая цепочка сверкнула в лучах вечернего солнца. – Почему же не получится. Но это идет вразрез с моими правилами. В частности, одно из моих незыблемых правил гласит: не соблазняй одного и того же человека дважды.

– А я не знал, что ты уже соблазняла Гипатию, – хмыкнул Мэтью.

Анна сделала нетерпеливый жест.

– Это было сто лет назад. А как, по-твоему, я сумела проникнуть в Адский Альков? Ты как ребенок, честное слово, Мэтью.

– И чем кончилось это приключение с Гипатией? – поинтересовалась Люси. – Ее сердце было разбито? Если так, то мне кажется, что она, скорее всего, жаждет… мести.

Анна подняла взгляд к потолку с таким видом, как будто услышала несусветную чушь.

– Подожди здесь минутку, моя дорогая романистка. И вы все тоже ждите здесь, кроме Корделии. Идем со мной, Маргаритка.

Она вскочила с подлокотника кресла Кристофера, стремительно, чуть ли не бегом, пересекла гостиную и скрылась за деревянной дверью. Корделия поднялась, пригладила рюши на платье, подмигнула Люси и направилась в спальню Анны Лайтвуд, о которой среди лондонских Сумеречных охотников ходило множество самых разнообразных слухов.

Комната оказалась на удивление обыкновенной. Корделии смутно представлялись гравюры скандального содержания и разбросанные повсюду любовные письма с пятнами слез, но ничего такого она не заметила. На исцарапанном столе орехового дерева были разложены сигары, расставлены флаконы одеколона; на лаковой японской ширме висел небрежно брошенный жилет цвета крыла зимородка. Постель была неубрана; Корделия отвела взгляд от измятых шелковых простыней.

Когда Корделия осторожно прикрыла за собой дверь, Анна подняла голову, улыбнулась и бросила ей какой-то узел. Корделия машинально поймала предмет: это оказался отрез ярко-синего шелка.

– Что это? – спросила Корделия.

Анна сунула руки в карманы и прислонилась к столбу кровати.

– Сделай мне одолжение, приложи ткань к себе.

Корделия завернулась в кусок шелка. Может быть, Анна хочет подарить своей возлюбленной платье, а она, Корделия, служит моделью?

– Да, – пробормотала Анна. – Этот оттенок подходит к цвету твоей кожи и волос. Бордовый тоже сгодится, а может быть, золотистый или ярко-желтый. Только не эти пресные пастельные цвета, которые сейчас носят все девушки.

Корделия пригладила шелк.

– А я думала, ты не любишь платья.

Анна едва заметно пожала плечами.

– Носить платья – это значит заключить свою душу в тюрьму из нижних юбок, но я вполне способна оценить по достоинству очаровательную женщину в наряде, который ей к лицу. Вообще-то, одна из дам, которая произвела на меня большое впечатление и занимала меня почти две недели, была знаменитой светской красавицей. Возможно, ты видела ее портрет в модных журналах простых людей.

– Так это для нее? Это… – восторженно воскликнула Корделия.

Анна рассмеялась.

– Не скажу. А теперь убери ткань, и идем обратно. Я уже взяла то, за чем пришла.

Она продемонстрировала небольшую записную книжку в черной обложке. Корделия даже не заметила, как и откуда Анна успела ее достать. Они вышли из комнаты, и Анна с триумфальным видом помахала над головой записной книжкой.

– Здесь, – объявила она, – содержатся ответы на все наши вопросы.

Гости подняли головы. Люси, Кристофер и Мэтью ссорились из-за бисквита, но Корделия заметила на коленях у Томаса тарелку с нетронутым куском пирога. Джеймс рассеянно разглядывал каминную решетку и давно остывшую золу в камине.

Глаза у Мэтью неестественно сверкали, словно у больного лихорадкой.

– Это список твоих побед?

– Разумеется, нет, – возразила Анна. – Это записная книжка… в которой собраны сведения о моих победах. Между этими двумя понятиями существует большая разница.

Корделия уселась на диван рядом с Люси, которой, в конце концов, все-таки удалось завладеть куском «бисквита королевы Виктории». Мэтью стоял рядом, опираясь на спинку дивана; Джеймс смотрел на Анну, и глаза его напомнили Корделии желтые осенние листья, сквозь которые просачивается солнечный свет.

Анна полистала книжку. В ней было много страниц, и немало имен было записано там уверенным, размашистым почерком.

– Хм-м, посмотрим. Кэтрин, Алисия, Вирджиния – многообещающая писательница, между прочим, тебе стоит поинтересоваться ее творчеством, Джеймс – Мэриан, Вирна, Евгения…