Продрогший Кьюбит сел в стеклянной беседке и стал глядеть в морскую даль. Был отлив, и мгла окутывала море; вода, шипя, скатывалась вниз. Он закурил сигарету, спичка на мгновение согрела его сложенные ковшиком ладони. Затем он протянул пачку пожилому джентльмену, который сидел тут же в беседке, закутавшись в теплое пальто. «Не курю», – резко отказался джентльмен и закашлялся: его «кхе, кхе, кхе», не умолкая, понеслось к невидимому морю.

«Но ведь Вторую линию тварям все равно не прорвать, если придется совсем туго, артиллерия будет бить и по своим. Любая будет, хоть русская, хоть американская. Что я стану делать, если выживу? Зароюсь в землю? Подниму руки?»

– Холодная ночка, – сказал Кьюбит.

Он бежал по дороге, совсем новой, ровной асфальтовой дороге, лишь местами полотно подпортили недавние взрывы. Бежал мерно, стараясь беречь дыхание. В воздухе появились первые вертолеты, они шарили прожекторами по земле где-то впереди, в паре километров или даже дальше. Когда Дезертир в очередной раз перепрыгивал воронку, слева кто-то выстрелил. Упав и перекатившись, беглец ответил короткой очередью и услышал в ответ ругань.

Старый джентльмен навел на него свои выпуклые глаза, точно театральный бинокль, и продолжал кашлять: «кхе, кхе, кхе!» Его голосовые связки шуршали, как солома. Где-то далеко в море заиграла скрипка, словно какое-то морское чудовище, тоскуя, стремилось к берегу. Кьюбит вспомнил о Спайсере, который любил хорошие мелодии. Бедный старина Спайсер… Туман несся к берегу большими плотными полосами, похожими на какие-то призрачные тени. Однажды в Брайтоне Кьюбит попал на спиритический сеанс – ему хотелось вызвать дух матери, умершей двадцать лет назад. На него точно что-то нашло – а вдруг старушка сообщит ему что-нибудь хорошенькое. Вот она и сказала: пребывает на седьмом небе, там распрекрасно, только голос у нее был слегка пропитой, но ведь в этом не было ничего удивительного… Ребята тогда вдоволь потешились над ним, особенно старик Спайсер. Да уж, больше Спайсеру не посмеяться. Спайсера теперь самого в любой момент могут вызвать, чтобы он позвонил в звонок или потряс тамбурином. Хорошо еще, что он любил музыку.

«Немцы!» Трудно было не узнать характерное произношение.

Кьюбит поднялся с места и побрел к турникету на Западном молу. Мол был окутан туманом и уходил туда, где играла скрипка. Он зашагал к концертному залу: вокруг никого не было – в такую погоду даже влюбленные парочки не сидят на скамейках. Все, кто был на молу, забрались в концертный зал; Кьюбит обошел помещение кругом и заглянул внутрь: какой-то человек во фраке пиликал на скрипке, но только в первых рядах сидели слушатели – люди в пальто; все напоминало маленький островок, затерявшийся в морском тумане в пятидесяти ярдах от берега. Где-то в проливе завыла сирена парохода, за ней другая, и еще одна – они, как сторожевые псы, будили друг друга.

Дезертир встал, поднял над головой автомат.

Пойти к Коллеони и сказать… это так просто; старикан должен быть благодарен… Кьюбит взглянул в направлении к берегу и увидел сквозь туман яркие огни «Космополитена»; они пугали его. Он не привык к такой компании. Спустившись вниз по железному трапу в мужской туалет, он отлил из себя виски в желоб между перегородками и вернулся наверх еще более одиноким. Вынув из кармана пенни, он опустил его в автомат – лицо робота с вращающейся за ним электрической лампочкой, железные руки, готовые загрести Кьюбита. Маленькая голубая карточка вылетела к нему из автомата: «Описание вашего характера». Кьюбит прочел: «На вас сильно влияют окружающие, у вас есть склонность быть капризным и неуравновешенным. Ваши чувства сильны, но непостоянны. У вас легкий, общительный и веселый нрав. Вы всегда великолепно делаете все, за что принимаетесь. И постоянно берете лучшее от жизни. Недостаточная активность возмещается у вас здравым смыслом, вы добиваетесь успеха там, где другие терпят неудачу».

— Нихт шиссен! — Вот когда пригодились усвоенные из телевизора выражения. — Гутен морген! Русишь золдат!

Он медленно поплелся мимо игровых автоматов, оттягивая минуту, когда ему ничего другого не останется, как только пойти в «Космополитен»… «Ваша недостаточная активность…» За стеклом две свинцовые футбольные команды ждали, когда кто-нибудь опустит пенни и приведет их в движение. Старая ведьма, из клешни которой вылезала пакля, предлагала погадать ему. Около автомата «Любовное письмо» он остановился. Доски были влажны от тумана, длинный мол пуст, пиликала скрипка. Его влекло к глубокому, сердечному чувству, к цветущим апельсиновым деревьям, к объятьям в укромном уголке. Огромная его лапа тосковала по нежной ручке. По подруге, которую не раздражали бы его шутки, которая смеялась бы вместе с ним, сидя у двухлампового приемника. Он никому не желал зла. От холода он весь застыл, винный перегар подступал к горлу. Его уже тянуло назад, в пансион Билли. Но тут он вспомнил о Спайсере. Малыш спятил, убивает всех, как помешанный, это становится опасным. Одиночество снова погнало его к бездействующим автоматам. Он вынул последний медяк и бросил в щель. В ответ вылетела маленькая розовая карточка с изображением девичьей головки с длинными волосами и надписью «Верная любовь». Она предназначалась «Моей дорогой и любимой, в гнездышко влюбленных, с нежностью Купидона». Тут же была картинка, изображающая молодого человека в вечернем костюме, опустившегося на колени перед девушкой, закутанной в меха, и целующего ей руку. Наверху в уголке два сердца, пронзенные стрелой, как раз над регистрационным номером 745812. Кьюбит подумал: здорово запущено. И дешево – всего пенни. Он бросил быстрый взгляд через плечо – ни души, – затем торопливо перевернул карточку и принялся читать. Письмо было от Крыльев Купидона из Переулка Любви. «Моя дорогая крошка. Итак, ты сменила меня на помещичьего сынка. Ты не представляешь себе, что разбила мою жизнь и уничтожила всякую надежду, растоптала душу мою, словно бабочку, попавшую под колесо. Но даже теперь я желаю тебе только счастья».

Снова вроде бы выругались, но стрелять не стали. Дезертир побежал в темноту и вскоре оказался рядом с двумя бундесами, залегшими за мотоциклом.

— Работает? — тут же спросил Дезертир, показывая на технику. — Ездит? Фарен? Арбайтен?

Вряд ли немцы поняли смысл его слов, но на жесты среагировали. Один, опасливо поглядывая на дорогу, приподнялся, постучал по мотоциклу. Дезертир разобрал слово «гут» и тут же ухватился за руль, дернул.

— Фарен, фарен! Шнелль!

Уговаривать бундесов, цеплявшихся за вверенное им казенное имущество, пришлось не меньше минуты — огромный срок, когда за спиной сверкает артиллерийский ад. Насколько понял Дезертир, оба насмерть перепугались проходящего перед ними парада уродов и пытались отсидеться в стороне. На многократно повторенное «битте» немцы не реагировали, и Дезертир уже совсем собрался пристрелить обоих, но вовремя всплыло более уместное слово.

Кьюбит смущенно ухмыльнулся. Он был глубоко растроган. Так всегда бывает, когда имеешь дело не со шлюхами, и сам-то становишься благороднее. Слова вроде «великое самоотречение», «трагедия», «красота» проносились в сознании. Когда имеешь дело со шлюхами, то уж непременно возьмешься за бритву, порежешь ей физиономию, а вот любовь, о которой здесь написано, – высший класс. Он принялся читать дальше, это было совсем как в книжках, вот так он хотел бы писать сам. «Когда я думаю о твоей дивной, пленительной красоте и о твоем уме, то понимаю, каким глупцом я был, воображая, что ты меня когда-нибудь по-настоящему полюбишь». Как ей не стыдно! Глаза его увлажнились от избытка чувств, все перед ним затуманилось, его пробирала дрожь от холода и от преклонения перед красотой. «Но запомни навсегда, дорогая, что я люблю тебя, и если тебе когда-нибудь понадобится друг, пришли мне только тот знак любви, который я дал тебе, я стану твоим слугой и рабом. Твой Джон – разбитое сердце». Его тоже звали Джон – это было как знамение.

— Капут! Артиллерия — капут! Шнелль, битте!

Он снова прошел мимо освещенного концертного зала и спустился с безлюдного мола… Любимый и покинутый… Печаль и скорбь горели в его мозгу под рыжими волосами. Что тут делать человеку, как не пьянствовать? Он выпил еще одну стопку виски напротив входа на мол и направился к «Космополитену»; ноги его ступали подчеркнуто твердо – топ, топ, топ по тротуару, как будто к башмакам его были привязаны железные гири; так двигалась бы Статуя, состоящая наполовину из плоти, наполовину из камня.

Вот тогда они все поняли. Молодые, крепкие ребята, но совершенно оглушенные происходящим. Один из них был ранен в ногу, он сел сразу за водителем, а Дезертир устроился позади.

– Я хочу поговорить с мистером Коллеони, – вызывающе сказал он.

Немец вел медленно, то и дело петляя между ползущими по дороге тварями. Дезертиру не было видно, но, похоже, парень еще и блеванул на всю катушку. Его раненый товарищ палил почем зря во все стороны, почти всегда мазал.

При виде плюша и позолоты он сразу же потерял всю свою уверенность. Он смущенно ожидал у конторки, пока мальчик-рассыльный искал Коллеони в барах и гостиных. Клерк полистал страницы огромной книги приезжих, затем стал просматривать справочник. В это время вернулся рассыльный, а за ним по пушистому ковру следовал Крэб; он скользил бесшумно и самодовольно, от его черных волос шел запах помады.

«Какие же вы дети! Точно как мы в спецбатальоне, — сидим, смотрим, а ничего о Зоне не знаем. Совершенно ничего! — злился Дезертир. — Устроиться бы к вам инструктором! Правда, вся наука будет короткой: убивай только тех, кто к тебе лезет, и ни о чем постороннем не думай. Жаль, меня убьют первым ваши же командиры — за разглашение межгосударственной тайны».

– Я ведь сказал, что мне нужен мистер Коллеони, – повторил Кьюбит клерку, но тот не обратил на него никакого внимания и, послюнив палец, продолжал перелистывать справочник.

Часто оглядываясь, Дезертир пытался понять принципы, по которым артиллерия обрабатывает свои квадраты. Увы, с дороги в этом разобраться было невозможно. Особенно впечатлил его момент, когда снаряды стали рваться всего метрах в трехстах от них, да так, что осторожный водитель поддал газу и двое задних едва не свалились с мотоцикла.

– Вы хотите видеть мистера Коллеони? – спросил Крэб.

– Вот именно.

«Уходим пока, успеваем. Но надолго ли это? — Дезертир постарался мыслить конструктивно. — С немцами я подружился, представился русским. На мне даже форма есть, хоть и без петлиц, без погон, без шеврона, и все же номер на ней намалеван. Если удастся добраться до их начальников, то меня, наверное, отправят в часть. А уж там — под суд за дезертирство… О чем я? Пристрелят меня, и не здесь, и не у наших, а по дороге. В крайнем случае отправят в Германию, спецрейсом. Материал для опытов. Так мне и надо, идиоту…»

– Это невозможно. Он занят.

– Занят? – переспросил Кьюбит. – Здорово сказано. Занят.

Оказавшись среди разумных, нормальных людей, понятия не имеющих о Зоне, Дезертир будто почуял слабый аромат прошлого. Он — Никита Нефедов, девятнадцатилетний салага, зачуханный дедами и сбежавший от них в Зону во время припадка паники.

«Нет, — вдруг понял он. — Это не я. Я — Дезертир Зоны, а все остальное неправда, остальное было с кем-то другим. Тем, у кого не было шрамов ни на лице, ни на душе».

– Ба, да ведь это Кьюбит, – воскликнул Крэб, – наверно, тебе нужна работа. – Он оглянулся с деловым видом, как будто был чем-то озабочен, и спросил клерка: – Кто это там, лорд Фивершем?

Прожектор вертолета скользнул по мотоциклу и тут же вернулся, окончательно ослепив водителя. Бундесы замахали руками, даже закричали что-то, смешные. Не обращая на них внимания, Дезертир соскочил с почти остановившегося мотоцикла и бросился в темноту, прочь от луча. Если бы он промедлил хоть секунду — накрыло бы взрывом и его.

— Недолго мы дружили, пацаны! — Что еще было сказать? Когда Дезертир оглянулся, на дорогу как раз упал покореженный руль. — Вот и все. Ну, спасибо, что подвезли.

– Да, сэр, – ответил клерк.

Он снова побежал, на этот раз по обочине, здесь было меньше шансов оказаться застигнутым лучом. Вертолеты, насколько он мог понять, искали скопления живой силы противника и уничтожали их ракетными ударами. А впереди пылал бой, теперь Дезертир видел его границу. Оставалось не больше километра.

– Я частенько встречал его в Донкастере, – заметил Крэб, рассматривая ноготь на левой руке. Он величественно взглянул на Кьюбита. – Следуй за мной, дружище. Здесь неудобно говорить. – И, прежде чем Кьюбит смог ответить, он заскользил прочь, ловко лавируя между позолоченными стульями.

— Я почти смог!

– Дело вот в чем, – начал Кьюбит. – Пинки…

Он заставлял себя не бежать слишком быстро. Дыхание — вот проблема, а ноги движутся, словно заведенные, и боль в ступнях какая-то тупая, не настоящая. Действительно имело смысл вколоть себе пару шприцов заморской дряни, без этого беглец бы сейчас уже был растерзан снарядами далеко позади.

Дойдя до середины холла, Крэб приостановился, отвесил поклон, затем продолжал путь, заметив неожиданно доверительным тоном: «Шикарная женщина». Он весь задергался, как в старинном кинематографе. Слоняясь из Лондона в Донкастер и обратно, он нахватался самых разнообразных манер. Путешествуя в первом классе после успешно обделанного дельца, он слышал, как лорд Фивершем обращается к носильщику, видел, как старый Дигби оглядывал женщин.

Вскоре он повстречался еще с одним военнослужащим бундесвера, как выяснилось, бывшим. Парень с пистолетом в руке спокойно шагал по самой середине шоссе к западу. Обогнав его, Дезертир оглянулся, и не зря — тот уже вытягивал руку с оружием. Безумные глаза и какое-то совершенно нечеловеческое лицо. Всадив ему в грудь очередь, Дезертир сообразил, в чем дело: у солдата совершенно отсутствовала нижняя челюсть, через рану в горле виднелись шейные позвонки.

– Кто она такая? – спросил Кьюбит.

Но Крэб не обратил внимания на его вопрос.

«Когда его успели зомбировать, кто?! — изумился он, продолжая свою сумасшедшую трусцу и едва не рассмеялся от собственной наивности. — Контролеры, да и еще полно всякой дряни! Дай им волю, и они всю коалиционную рать повернут в другую сторону! И те, в воздухе, это знают».

– Можно поговорить здесь.

Рокот вертолетов над головой внезапно стих. Дезертир остановился, чтобы понять, чем же грозит такое изменение обстановки. Шальные пули бились об асфальт, фронт, если таковой существовал, проходил совсем рядом. Артиллерия работала достаточно далеко, но… Он повернул прочь от шоссе и побежал в темноту. Когда сзади взорвалось, казалось, само пространство, воздушной волной Дезертира швырнуло на траву, но он тут же снова вскочил и бежал, пока не налетел с размаху на дерево. Размазывая по лицу кровь из разбитых губ, беглец продолжил путь с вытянутыми руками и понял, что находится в лесу, который, скорее всего, скоро вспыхнет.

Это была маленькая гостиная в стиле Помпадур. Через стеклянную с позолотой дверь за столиком буль виднелись дощечки, указывающие путь по целой серии проходов. Это были изящные, как китайские безделушки, указательные дощечки – они пришлись бы к месту и в Тюильри: «Дамский туалет», «Мужской туалет», «Дамская парикмахерская», «Мужская парикмахерская».

– Я ведь хочу поговорить с мистером Коллеони, – сказал Кьюбит. От него шел запах виски, распространявшийся над мебелью маркетри, он был смущен и обескуражен. Ему с трудом удалось удержаться от искушения добавить «сэр». Крэб сильно возвысился со времени своей работы у Кайта, он стал почти недосягаемым. Теперь он был участником большого рэкета – вместе с лордом Фивершемом и этой шикарной женщиной; он здорово вознесся.

4

– У мистера Коллеони нет времени, он никого не принимает, – ответил Крэб, – он человек занятой. – Вытащив из кармана одну из сигар Коллеони, он сунул ее в рот, но Кьюбиту сигары не предложил. Кьюбит неуверенно протянул ему спички. – Не трудись, не трудись, – проговорил Крэб, шаря в карманах своего двубортного жилета. Разыскав золотую зажигалку, он, чиркнув, поднес ее к сигаре. – Что тебе нужно, Кьюбит? – спросил он.

Надо было снова забирать к западу, надеясь, что лес кончится. Хуже нет, чем оказаться здесь, когда далекие пушки ударят по этому квадрату: даже если уцелеешь под их огнем, поджаришься на другом, обыкновенном. В Дезертире всколыхнулось что-то давнее, домашнее — запах дыма, испуганное лицо отца… Тогда, жарким летом, участились лесные пожары, и из одного они едва успели выбраться. Отец тогда сказал, что поход по грибы мог окончиться печально, и Никита запомнил, с тех самых пор собирал где-то в укромном уголке памяти все, что знал о лесных пожарах.

«Ветер сильный, восточный. Если вспыхнет — а вспыхнет обязательно, когда вот так же ударят из всех стволов, — то не убежать. Дыму нагонит, и конец мне… — Дезертир думал о вроде бы страшных для себя вещах, а душа его ликовала. — Жив еще, жив под пеплом Никита Нефедов! Помнит, боится — значит, жив!»

– Я думал, может быть… – начал Кьюбит, слова его прозвучали робко среди позолоченных стульев. – Ты ведь знаешь, как обстоят дела, – сказал он, с отчаянием оглядываясь вокруг. – Как насчет того, чтобы выпить?

Он бежал на запад, казалось, уже целую вечность бежал на запад. Вытянутые вперед руки в кромешной мгле натыкались на деревья, хрустели выбитые пальцы. Плевать на все, главное — бежать. Однако и тут подстерегали неожиданности: вдруг защелкал детектор.

Крэб с готовностью поддержал его:

— Мать твою, Зона, ты уже здесь!

– Я не прочь выпить рюмочку… просто в память о старых временах.

Да, она была здесь, плодила аномалии. У ЧАЭС появились новые силы, и она чуточку раздвинула сферу своего влияния.

Он позвонил официанту.

– О старых временах, – повторил Кьюбит.

— Ну зачем?.. — шептал Дезертир, обходя мясорубку. — Зачем надо было тебе организовывать это нашествие, гибель стольких? Достаточно поселить здесь аномалии, распространить сюда свое сводящее с ума поле, и люди уйдут сами. А те, что останутся, станут твоими людьми, людьми Зоны.

– Присаживайся, – предложил Крэб, хозяйским жестом указывая на позолоченные стулья. Оживившийся Кьюбит присел. Стулья были маленькие и жесткие. Он заметил, что официант наблюдает за ними, и покраснел.

Лес звучал: кто-то тоже пробирался на запад справа и слева от Дезертира, впереди и сзади. Мутанты, неразумные твари, а может быть, и отставшие от частей солдаты бундесвера. Никто не стрелял, не рычал, все молча ломились в одном направлении, будто участвовали в каком-то садистском соревновании.

– Ты что будешь пить? – спросил он.

Вдруг руки перестали натыкаться на деревья, а слева появились вспышки. Лес кончился! Все еще не веря в удачу, Дезертир побежал быстрее, потом еще быстрее. «калашников» бился о спину, в руке — шотган. Когда в небе загорелась осветительная ракета, прежде чем упасть, Дезертир успел увидеть впереди высокий бетонный забор, почти половина блоков которого была повалена. Он выглядел, как зубы непутевого задиры наутро после драки. Повалившись в траву, Дезертир пополз дальше, дожидаясь, пока ракета перестанет светить.

– Рюмку хереса, – ответил Крэб, – сухого.

– Мне виски и немного соды, – заказал Кьюбит.

А за спиной уже ухало, гремело, трещало: настал черед леса, артиллерия коалиции сносила его под корень. Дезертир вскочил, из последних сил пробежал оставшиеся метры и оказался за забором. Ноги провалились в какую-то яму, не успел он из нее выбраться — нырнул в следующую. Вся местность за забором оказалась изрыта взрывами, и Дезертир понял, почему: тут, в стороне от кордона, было минное поле. К счастью, прорвавшиеся мутанты успели его «разминировать».

Он молча сидел, ожидая свое виски, зажав руки между коленями, опустив голову. Украдкой он осматривался вокруг. Так вот куда Пинки приходил повидаться с Коллеони… У него-то выдержки хоть отбавляй!

– Здесь живешь с комфортом, – заметил Крэб. – Конечно, мистер Коллеони признает все только самое шикарное. – Он взял свою рюмку, глядя, как Кьюбит расплачивается. – Он любит жить широко. Ну, да ведь он и стоит не меньше, чем пятьдесят тысяч бумажек. Хочешь знать мое мнение? – продолжал Крэб, развалившись в кресле, попыхивая сигарой и наблюдая за Кьюбитом своими черными широко поставленными, наглыми глазами. – Он когда-нибудь займется политикой. Консерваторы очень высокого мнения о нем… у него есть связи.

Не успел он отойти от забора, обозначавшего, видимо, Вторую линию, и на сотню метров, как позади раздался топот множества тяжелых копыт и знакомое хрюканье. Кабаны, сбившись в стадо, неслись сквозь темноту. Пытаться остановить их с одним автоматом было совершенно бессмысленной затеей, но ничего другого Дезертиру не оставалось. Он повалился в ближайшую воронку и стал наугад полосовать тьму перед собой.

– Пинки… – начал было Кьюбит, но Крэб только рассмеялся.

– Послушай моего совета, – сказал он, – развяжись ты с этой шайкой, пока еще не поздно. Никаких перспектив… – Он искоса посмотрел поверх головы Кьюбита и заметил: – Видишь вон того человека, что идет в мужской туалет? Это Мейс. Пивовар, стоит сто тысяч бумажек.

Тут же загрохотали стволы за его спиной, заставив пригнуться. Стрелков было не менее двух десятков, имелись и пулеметы. Ничего не понимая, Дезертир сполз на самое дно, куда почти сразу же свалился мертвый кабан. Пока он выбирался из-под придавившей его туши, остатки стада успели пронестись мимо, а потом закончилась и стрельба. Высунувшийся из своего убежища Дезертир услышал немецкую речь, различил в темноте человеческие фигуры.

– Я вот раздумывал, – пробормотал Кьюбит, – не захочет ли мистер Коллеони…

– Вряд ли, – прервал его Крэб. – Сообрази-ка сам, ну какая от тебя польза мистеру Коллеони?

Насколько он понял, это был отряд коммандос, присланный сюда закрыть дыру в заборе. Почему они не свалили Дезертира, когда он первым вбежал через пролом, осталось для счастливца загадкой. Теперь командир приказал своим людям занять позиции прямо у периметра, и вояки пробежали совсем рядом. Дезертир решил было, что остался незамеченным, но один вдруг встал, нагнулся и о чем-то спросил его.

Смирение Кьюбита уступило место сдерживаемому гневу.

– Для Кайта я был достаточно хорош.

— О\'кей! — ответил Дезертир наугад и попал: спецназовец коротко рассмеялся. Потом он бросил в воронку медицинский пакет, сказал еще что-то ободряющее и заспешил вслед за своими. Дезертир перевел дух, схватил подарок и тихонечко пополз прочь. На запад.

Крэб захохотал.

Он надеялся, что лес продолжится, но вскоре нащупал асфальт. Это не была дорога, скорее небольшой плац. Пару раз мимо, мерно топая сапогами, пробегали отряды бундесов, но Дезертир успевал отползти в сторону. Людей становилось больше, где-то визжали тормозами подъезжающие машины, воровато загорались и тухли фонарики.

– Уж извини меня, – сказал он, – но Кайт… – Он стряхнул пепел на ковер и продолжал: – Послушай моего совета. Развяжись с ними. Мистер Коллеони собирается расчистить себе здесь место. Он ведь любит, чтобы все делалось как надо. Без насилия. Полиция очень доверяет мистеру Коллеони. – Он взглянул на свои часы. – Ох, мне пора. У меня деловое свидание на ипподроме. – Он покровительственно потрепал Кьюбита по плечу. – Вот что, – добавил он, – я замолвлю за тебя словечко… По старой дружбе. Толку-то никакого не будет, но я все-таки поговорю. Поклон от меня Пинки и ребятам.

Крэб удалился, оставив за собой запах помады и гаванской сигары и отвесив в дверях легкий поклон даме и старику с моноклем на черной ленте.

«Маскируются! — изумился Дезертир, несмотря на усталость. — Господи, да от кого?! От мутантов?! Ох, регулярная армия, любовь моя, да в тебе идиотизма не меньше, чем в Зоне».

– Кто это, черт возьми?… – проговорил старик.

Кьюбит осушил свой стакан и тоже пошел прочь. Он опустил рыжую голову с чувством беспредельной подавленности; сознание незаслуженной обиды пробивалось сквозь винные пары – всегда кому-то приходится расплачиваться. Все, что он видел вокруг, разжигало пламя гнева в его груди. Он вышел в вестибюль… Вид мальчика-рассыльного с подносом привел его в ярость. Все тут следят за ним, ждут, когда он уберется, но ведь он имеет такое же право, как и Крэб, быть здесь. Он оглянулся и увидел женщину, с которой был знаком Крэб, – она в одиночестве сидела за столиком за стаканом портвейна.

Но пока глупость бундесвера работала на него. Дезертир шустро полз, надеясь вот так, на животе, и преодолеть весь этот военный городок — не может он быть большим! Однако впереди кто-то застонал, а стоило Дезертиру поползти правее, под руку попался ботинок. Снова застонал раненый. Тот, которого беглец схватил за ногу, что-то зашептал.

Женщина улыбнулась ему… «Вспоминаю твою дивную, пленительную красоту, твой ум…» Гнев его сменился сознанием беспредельной несправедливости. Он хотел поделиться с кем-нибудь, излить душу… Он рыгнул… «Я буду твоим слугой и рабом…» Его огромная фигура повернулась, как створка двери, тяжелые ступни изменили направление и побрели к столу, за которым сидела Айда Арнольд.

Отползти Дезертир не успел: подъехала машина, выскочили, светя фонариками, санитары. Пока они по одному поднимали в кузов раненых, Дезертир успел разорвать подаренный пакет и обмотать себе голову и грудь, прямо поверх истрепанного хэбэ. За оружие он не беспокоился, тут многие лежали с автоматами, но вот рюкзак мог вызвать подозрение. Пока Дезертир раздумывал, позади снова раздалась стрельба — Зона опять попыталась прорваться.

– Я случайно услышала, что вы знаете Пинки, – сказала она.

Когда она заговорила, он ощутил огромное удовольствие от того, что она вовсе не важная дама. Для него это была словно встреча двух соотечественников вдали от родины. Он сказал:

Санитары залопотали по-своему, перестали грузить раненых, водитель завел мотор. Плюнув на все, Дезертир сам подскочил к машине, полез в открытый кузов. Сидевший там вместе с ранеными санитар диковато посмотрел на него, но ничего не сказал. Промолчал и Дезертир — просто сел напротив, положив на колени шотган. В темноте немец не мог его толком рассмотреть, но наверняка что-то заподозрил.

– Вы что, приятельница Пинки? – и почувствовал, что ноги его обмякли от виски. Затем добавил: – Разрешите присесть?

– Устали?

Впрочем, ехать в госпиталь вместе с ранеными героями Первой линии в планы Дезертира не входило. Когда небольшой, юркий грузовичок, скупо светя себе фарами, отъехал примерно на километр, он выбросил рюкзак за борт, хлопнул по плечу опешившего санитара и выпрыгнул сам.

– Точно! – подтвердил он. – Устал. – Он присел и уставился на ее большую, уютную грудь. Ему вспомнились слова из описания его характера: «У вас легкий, общительный и веселый нрав». Ей-богу, так оно и есть. Нужно только, чтобы к человеку хорошо относились.

– Хотите выпить?

Второй прыжок за день оказался лишним, Дезертир здорово приложился головой. С трудом отыскав рюкзак, отошел в сторону от дороги и снова упрямо побрел на запад.

– Ну что вы, – возразил он с грубоватой галантностью, – угощаю я.

Но когда принесли вино, он вспомнил, что остался без денег. Хотел одолжить у кого-нибудь из ребят… а тут эта ссора… Он следил за тем, как Айда Арнольд расплачивается пятифунтовой бумажкой.

«Я просто вылитый мутант! — думал он, ощупывая череп. — Образцовый к тому же. Всех отсекли, а я прорвался и все иду, иду… Куда? Подальше».

– Знакомы с мистером Коллеони? – спросил он.

– Нельзя сказать, что мы по-настоящему знакомы, – уклончиво ответила она.

Однако силы кончались, уколы не могли действовать вечно. Дезертир все чаще спотыкался, боль от сперва разбитых, а потом стертых ног дошла до самых колен, идти стало невыносимо. Проковыляв еще с полкилометра, постепенно удаляясь от дороги, по которой сновали машины, он отыскал какие-то кусты и постарался заползти поглубже, не поломав веток. Последнее усилие было потрачено на ботинки, из которых ноги сперва отказывались вылезать. Чувствуя на руках кровь, Дезертир уронил голову и не заснул, а просто потерял сознание.

– Крэб сказал, вы шикарная женщина. Это правильно.

Очнулся он на рассвете, когда первые лучи солнца нащупали дорогу к его лежке. Все тело разрывалось от боли, но особенно усердствовали голова и ноги. Нащупав рюкзак, Дезертир подтянул его ближе и, отыскав флягу с водой, напился. Потом покопался в аптечках, выбирая на этот раз обезболивающее. И — антишок в бедро. Этим и ограничился, делать второй укол побоялся. Он с трудом втиснул ноги в трофейную обувь, едва сдерживая стон, завязал шнурки.

– А… Крэб, – нерешительно проговорила она, как будто не могла припомнить это имя.

Довольно далеко методично работали пулеметчики. Дезертир осторожно раздвинул ветви, надеясь увидеть забор, и только тут вспомнил, что ехал на машине с ранеными.

– Вам-то лучше бы оставаться в сторонке, – заметил Кьюбит, – ни к чему вам вмешиваться во все эти дела. – Он заглянул в свой стакан, как в глубокую пропасть… С виду простая, славная красивая, умная… Как ей не стыдно… Слезы защекотали его воспаленные глаза.

– Вы приятель Пинки? – спросила Айда Арнольд.

«Наглый я, ох, наглый… — Он сместился, чтобы посмотреть на дорогу. — Если тот санитар не лопух, то уже ночью началась облава. А что было делать? Не убивать же дурака… Вот если бы он докопался, если бы на оружие руку положил — тогда другое дело».

– О господи, нет, – ответил Кьюбит и отпил еще немного виски.

В памяти Айды Арнольд возникли смутные воспоминания о чем-то из Библии, лежавшей в буфете рядом со спиритической доской, Уориком Диппингом журналом «Добрые друзья».

Дезертир будто оправдывался перед собой, что не убил человека. Сам он этого не заметил, только осталось какое-то гадкое послевкусие от собственных мыслей.

– Я видела вас вместе, – солгала она.

– Я не приятель Пинки.

Дорога была пуста. Совсем пуста — не было мусора, не грызли трупы крысы, не ковыляли к своим раненые. По обеим сторонам от полоски асфальта зеленела веселая, постриженная травка.

– Быть приятелем Пинки небезопасно, – сказала Айда Арнольд. Кьюбит глядел в свой стакан, как ясновидящий заглядывает в душу, читая судьбы неизвестных ему людей. – Фред был приятелем Пинки, – затем добавила она.

«Немцы, быстро орднунг навели, — мысленно пожал плечами Дезертир. — И все же выброс кончился. Здесь, на Второй линии, они отбились. А вот что там, восточнее?.. Если Зона расплодила аномалии, то это теперь не Вторая линия, а Первая. И я по-прежнему на фронте, надо опять просачиваться через кордон. С другой стороны, они вряд ли успели сориентироваться и создать за Третьей линией еще один барьер».

– Что вы знаете о Фреде?

Первой мыслью, конечно, было отлежаться до темноты. Но продолжая ползать по кругу, Дезертир разглядел на севере близкий лес. Как раз когда он прикидывал, как бы добраться до него незамеченным, между деревьев показались одетые в камуфляж фигуры.

– Ходят разные слухи, – сказала Айда Арнольд, – все время ходят, разные слухи.

Бундесы шли плотной цепью, время от времени перекликаясь. Ни дать ни взять, фильм про Великую Отечественную. Дезертир даже приподнял ствол «калашникова», почувствовав себя в засаде.

– Вы правы, – согласился Кьюбит. Он поднял покрасневшие глаза; ему хотелось, чтобы его поняли и утешили… Он недостаточно хорош для Коллеони… с Пинки он порвал… Поверх ее головы, сквозь окна холла, он видел темноту, отступающее от берега море, разрушенную арку Тинтерн, всегда украшающую открытки, – пустыня. – Господи! – повторил он. – Вы правы. – У него появилась непреодолимая потребность излить душу, но в голове все перемешалось. Он знал только, что наступил момент, когда мужчине требуется, чтобы ему посочувствовали. – Я никогда не стоял за это, – сказал он. – Полоснуть бритвой – это ведь совсем другое дело.

– Конечно, полоснуть бритвой – совсем другое дело, – мягко и искусно поддержала Айда Арнольд.

«Тра-та-та-та! Прочесываете, значит. А еще это значит, что мин нет. Отлично!»

– А с Кайтом – это несчастный случай. Они ведь только хотели порезать его. Коллеони не дурак. Просто у кого-то соскользнула бритва. Не было причин для злого умысла.

– Выпьете еще?

Немцы собрались на опушке, выстроились в длинную колонну по четыре и не в ногу пошли к дороге. Дезертир оказался совсем близко от вояк, даже почувствовал запах пота — наверняка ребята не спали всю ночь, стояли где-то в заграждении. Как только строй удалился, топоча по шоссе грязными ботинками, беглец пополз к деревьям.

– Платить-то следовало бы мне, – стал оправдываться Кьюбит, – да у меня в кармане пусто. Пока не увижу ребят.

Сперва он ушел подальше, придерживаясь северо-западного направления. Несколько раз пришлось пересекать дороги, проложенные, конечно же, немцами — иначе откуда в лесу взялся асфальт? Моторы Дезертир слышал только один раз, да и то вдалеке. Стреляли регулярно, но как-то без напряжения, будто пулеметчики заглядывали в разложенные перед ними ноты.

– Вы молодец, что вот так взяли и порвали с Пинки. Для этого нужна храбрость после того, что случилось с Фредом.

– Ну меня-то он не запугает. Никаких сломанных перил…

«Все кончилось. И я вырвался из Зоны… — Дезертир прислушался к себе, ожидая душевного ликования, но внутри оставалась натянутая струна. — Как ни крути, Первую линию я прошел. Не удержала меня Зона, ошибались сталкеры. Стоило только не испугаться, не сойти с ума — и я вырвался. Теперь если и умру, то на Большой земле».

– О чем это вы говорите, о каких сломанных перилах?

Но покоя Большая земля пока не приносила. Осторожно перебегая от дерева к дереву, Дезертир продвигался на запад приблизительно до полудня — время пришлось определять по солнцу. Вспомнились не раз снятые с Пали часы, да ведь бросил их «должникам» и не подобрал потом.

Наконец лес кончился. Остановившись у последних деревьев, Дезертир некоторое время разглядывал чистую местность, отметил ровные пеньки. Похоже было, что немцы вырубили деревья, создав хорошо простреливаемое пространство. Чуть подавшись вперед, он действительно увидел вышки. Слева — близкие, всего в трех сотнях метров, справа — едва виднеющиеся над горизонтом, да еще как-то сбоку.

– Я хотел все по-хорошему, – продолжал Кьюбит. – Шутка есть шутка. Когда человек собирается жениться, над ним все подшучивают.

«Под углом простреливают, — догадался Дезертир. — У бундесов все рассчитано и палить по своим хорошим тоном не считается. Значит, ночи ждать?»

Мины — вот чего он боялся. В лесу их не было, а вот тут, на очередной линии обороны, вполне могли установить. Можно было вернуться к шоссе, но Дезертир, чуть подумав, решил, что и справа должно быть такое же, тоже ведущее на запад, но уже в стороне от места прорыва. Значит, там безопаснее.

– Жениться? Кто это собирается жениться?

Он ушел поглубже в лес и наскоро перекусил, похвалив себя, что не бросил рюкзак. Тишина стояла просто оглушающая — птицы, не привыкшие к стрельбе, притихли, а на собственно пулеметные очереди Дезертир и внимания не обращал, слишком уж далеко. Отважившись даже перекурить, он продолжил путь и вскоре заметил, что пеньков на просеке становится меньше. Появился и характерный запах.

– Ну, ясное дело. Пинки.

— Болото! — прошептал Дезертир и двинулся быстрее. — Болото — это хорошо, тут болота хорошие, обычные…

– Уж не на девочке ли из кафе Сноу?

– Точно.

Вклиниваясь в лес, захваченное гнилой водой пространство давало прекрасный шанс уйти, не дожидаясь вечера. Мины тут ставить слишком сложно, по крайней мере Дезертиру хотелось в это верить. Добравшись до края болота, он привязал рюкзак к ноге и просто пополз, погрузившись по уши. Растущие на кочках травы скрывали его полностью, оставалось только следить, чтобы нос оставался на поверхности, в остальном — вполне комфортабельное путешествие.

– Вот дурочка! – не скрывая гнева, проговорила Айда Арнольд. – Ох, вот дурочка-то.

«Для тех, кто по Зоне прошел, разве это трудности? — думал Дезертир, вспахивая грязь. — Водичка теплая, благодать. Эх, немцы, если бы вы знали, с кем воюете — отравили бы это болото, сожгли лес, а скорее всего, просто сбежали бы к себе на родину. Стоите вы тут, только пока Зона разрешает. И не помогут ни вышки, ни пушки, если она передумает».

– Но он-то не дурак, – возразил Кьюбит, – знает, что делает. Если бы она захотела кое-что сказать…

5

– Сказать, что не Фред оставил карточку?

Болото уходило на север, и Дезертир совсем было собрался выползти на сушу, но резко кольнуло в щеке. Привыкнув уже прислушиваться к своему строптивому шраму, ненадежному предвестнику опасности, беглец еще немного полежал в тине, прислушиваясь. Наконец понял, в чем дело: ему больше необязательно идти на запад. Бег кончился, Зона осталась за спиной.

– Бедняга Спайсер, – пробормотал Кьюбит, разглядывая пузырьки, поднимающиеся в стакане с виски. И вдруг его осенило: – А откуда вы?… – Но все опять спуталось в затуманенном мозгу. – Выйти бы на воздух; очень здесь душно. Что вы скажете, если мы с вами?…

— Бреду, как зомби, в самом деле… — Он окунул голову в воду, очень уж пекло солнце. — А ведь я уже дезертировал, все. Остались пустяки: не попасться на глаза этим жирным воякам.

– Погодите немножко, – попросила Айда Арнольд, – я поджидаю одного приятеля. Мне бы хотелось вас с ним познакомить.

Дезертир поправил на голове «венок» из ряски и тины, наскоро перекусил и пополз дальше. Болото — лучшее, что можно придумать для такого рода передвижения. Если с вышек и заметят какое-то движение, то вряд ли откроют огонь: нельзя же стрелять в каждую лягушку. Но он знал, что никто и не заметит, знал по собственной службе. Никогда их не учили разыскивать спрятавшихся монстров — нет, Зона не такая, она атакует во весь рост.

– Это все центральное отопление, – сказал Кьюбит, – оно вредно для здоровья. Выйдешь на улицу и схватишь простуду, а потом, знаете ли…

— Что вы все понимаете?.. — по-стариковски кряхтел Дезертир, преодолевая метр за метром.

– Когда же свадьба?

Тучи голодных комаров. Но что такое комары для человека Зоны? Мелковаты кровососы, пусть пьют. Да и им нелегко приходится: попробуй найди участок кожи под коркой спекшейся грязи. Немного тревожили пиявки, но Дезертир твердо решил полагаться на таблетки: если до сих пор выручали, то уж от болотной заразы как-нибудь спасут.

– Чья свадьба?

Единственным настоящим врагом было солнце. Оно нагревало затылок, и оттуда, из каких-то задних комнаток мозга, выползали кошмары. Казалось, что где-то впереди затаился контролер, что, раздвигая траву, вот-вот встретишься взглядом с его холодными глазами. И тогда Зона получит еще одного зомби. Контролер не обязательно сожрет его целиком, ему хватит и руки… Но больше всего тревожила спина, которую никто не «держал».

– Пинки.

— Почему не нашлось никого, кто бы понял меня? — прошептал Дезертир, в очередной раз пережидая низко летящую пару вертолетов. — Никто не захотел уйти. Может быть, Паля согласился бы? Или хотя бы Малек… Ведь они-то мечтали выбраться, только стеснялись этой мечты.

– Я с Пинки не дружу.

Он и сам понимал, что это глупости. Малек ни за что не пошел бы с ним на запад, прямо в центр выброса. Не пошел бы и Паля, он задолго до появления Дезертира приговорил себя к смерти в Зоне, отрекся от остального мира.

– Вы ведь не одобряете смерть Фреда? – мягко настаивала Айда Арнольд.

— Норис…

– Вы разбираетесь в людях.

– Вот если бы полоснули бритвой – это другое дело.

Перед глазами плясали оранжевые пятна. Почти теряя сознание, Дезертир уткнулся головой в кочку, зачерпнул из болота немного прохладного ила, чтобы приложить, к затылку. Норис осталась там, одна, вдалеке от своих. Куда она пошла? На свою лежку, наверное, у «искателей» должно быть много запасных вариантов. Если она добралась благополучно, то переждала там выброс, а потом девушке пришлось одной выходить в сменившую кожу Зону. Что, если возникшая аномалия заперла ее в каком-нибудь погребе? Тогда конец.

Вдруг Кьюбит яростно заговорил:

– Как увижу кусок Брайтонского леденца, так сразу… – Он рыгнул и со слезами в голосе повторил: – Полоснуть бритвой – совсем другое дело.

— Дура. Вдвоем нам было бы проще. Но вы не хотите жить, вам всем нужен только драйв… — плюнув на безопасность, Дезертир закурил. Стало только хуже. — Зато я выбрался. Плевать теперь я на вас хотел, живых и мертвых. Меня зовут Никита Нефедов, и в Зоне я не был никогда. Уйти бы подальше, а там, если поймают, что-нибудь навру. Пусть попробуют доказать что я в самом деле ушел за периметр! Да лучше и и тюрьме отсижу, чем дамся в руки каким-нибудь вивисекторам, чтобы меня по частям в секретных институтах разбирали…

– Доктора установили естественную смерть. У него было слабое сердце.

– Выйдем на улицу, – пробормотал Кьюбит, – мне нужно воздухом подышать.

Солнце палило все сильней. Как прошла вторая половина дня, он просто не помнил. Дезертир то подолгу лежал, отдыхая, то снова проползал немного. Ругался, кажется, даже кричал. Когда опустились сумерки, он перевернулся на спину, пристроил на груди автомат и раскинул руки.

– Ну подождите немножко. При чем тут Брайтонский леденец?

—  Я не имею права сойти с ума после того, как удрал оттуда, — несколько раз сказал себе Дезертир. — Не имею такого права. Зона не победит.

Он тупо уставился на нее и повторил:

И кто-то внутри тут же откликнулся: ей и не нужно побеждать тебя! Достаточно того, что ты продолжишь войну, человек Зоны.

– Мне нужно воздухом подышать. Даже если это меня убьет. Тут центральное отопление… – пожаловался он, – а я так легко простужаюсь.

—  Ненавижу! — почти крикнул Дезертир и очнулся.

– Подождите минутку. – Она в глубоком волнении положила ему руку на плечо – на горизонте забрезжила разгадка… Тут она сама впервые ощутила, как от скрытых батарей их обдает теплым душным воздухом, и ее тоже потянуло на улицу. Она сказала: – Я выйду с вами. Прогуляемся…

Он смотрел на нее, кивая головой с таким глубоким безразличием, как будто потерял способность соображать, – так выпускаешь из рук поводок, и собака исчезает из вида, убегает далеко, в лес, ее уж и не догнать… Он был поражен, когда она вдруг добавила:

Ночь, тихая спокойная ночь опустилась на болото.

– Я дам вам… двадцать фунтов.

С вышек протянулись шарящие по воде лучи прожекторов, но они искали беглеца далеко позади. Дезертир поднялся на ноги и поежился от прохлады. Тихо. Никакой опасности. А ведь прежде Никита Нефедов здорово струхнул бы, окажись ночью на болоте. Никакой причины не нужно — он бы просто испугался, потому что людям свойственно бояться в таких ситуациях.

Что он такое сказал, за что можно заплатить столько денег? Она соблазнительно улыбнулась ему.

– Позвольте мне только помыться и напудрить нос.

— Так что же, я должен этому снова научиться, чтобы стать нормальным? — неуверенно поинтересовался у ночи Дезертир.

Он ничего не ответил, он испугался, но и ей было не до ответа – она ринулась вверх по лестнице – ждать лифта нет времени… Ей надо помыться! Эти же слова она сказала и Фреду. Айда бежала наверх по лестнице, навстречу ей спускались, люди, переодетые к обеду. Она заколотила в дверь, и фил Коркери впустил ее.

Ночь ответила криком птицы. Харкнув в гнилую воду, Дезертир побрел дальше, на ходу выудив из рюкзака флягу со спиртным. Он не хотел додумывать мысль, что так и вертелась где-то в мозгах: обратного пути нет. Беглец не сбежал от Зоны, он унес ее кусочек с собой.

– Быстро, – скомандовала она, – мне нужен свидетель.

Слава богу, он был одет, и Айда потащила его вниз, но стоило ей войти в холл, как она увидела, что Кьюбит исчез. Она выбежала наружу, на ступеньки «Космополитена», но его нигде не было видно.

Только выпив, Дезертир смог заставить себя закинуть автомат за спину, но шотган держал под рукой. Каждая тень казалась затаившимся в засаде монстром, но, понимая, что ошибся, путник каждый раз чувствовал не облегчение, а разочарование. Мир стал каким-то ненадежным, зыбким. Мало событий, ничто, кроме призраков прошлого, не учащает пульс.

– Ну, в чем дело? – спросил Коркери.

– Ушел. Ну ладно, – сказала Айда Арнольд. – Теперь-то я знаю все точно. Никакое это не самоубийство. Они убили его. – Она говорила медленно, точно сама вслушивалась в свои слова. – Брайтонский леденец…

Когда болото кончилось, Дезертир без всякого страха углубился в лес. Тут не фронт, тут никто не будет устанавливать мины. Защитники Третьей линии не обучены сражаться с монстрами, их задача — не пускать к периметру туристов и вылавливать не выдержавших службы дезертиров.

Многим женщинам показалось бы невозможным разгадать смысл этих слов, но Айда Арнольд привыкла разгадывать загадки спиритического столика. Ее пальцы вместе с пальцами старого Кроу распутывали более непонятные вещи. Ум ее заработал совершенно уверенно.

— Я и есть дезертир, — усмехнулся он. — Только не тот, не ваш клиент. Лучше даже не лезьте.

Ночной ветерок зашевелил жидкие светлые волосы Коркери. Быть может, ему пришло в голову, что в такой вечер, после любовных утех, всякой женщине нужна романтика. Он робко дотронулся до ее локтя.

– Какая ночь – проговорил он, – я даже не мечтал о таком… Какая ночь… – Но слова замерли у него на губах, когда она устремила на него большие задумчивые глаза, не понимая его, полная совсем других мыслей. И медленно сказала:

Он не чувствовал себя суперсолдатом, эдакой «машиной смерти», просто знал, что в случае пресловутого огневого контакта бундесам придется очень нелегко.

– Вот дурочка… выйти за него замуж… ведь не угадаешь, на что он еще пойдет… – С радостной жаждой справедливости она взволнованно добавила: – Мы должны спасти ее. Фил.

— Я ведь разумный монстр… Такие на вас еще не прыгали…



На этой земле, такой тихой и мирной, Дезертир чувствовал себя не хозяином, а оккупантом. Не получалось стать, частью обычного мира, не мог он представить себе, что сможет когда-нибудь вот так же идти по лесу, имея вместо оружия веточку — от комаров отмахиваться.

***



Когда впереди щелкнула зажигалка, человек Зоны даже не вздрогнул. Только замер на миг — представилось, что это может быть настоящий враг, не думающий ни о чем, кроме его уничтожения. Но нет, это, конечно же, были обычные солдатики в секрете. Дезертир усмехнулся и пошел правее. Под его ногами иногда похрустывали ветки, а ПНВ, наверное, различил бы и силуэт.

Малыш ждал у подножия лестницы. Огромное здание мэрии как тень нависло над ним – отделы регистрации рождения и смерти, выдачи разрешений на вождение автомобиля, взимания налогов, и где-то в одном из длинных коридоров затерялась комната регистрации браков. Он взглянул на свои часы и сказал Друитту:

– Опаздывает, черт ее дери.

«Только ведь ничего этого не будет. Вы тут торчите не потому, что бьетесь за жизнь, а потому что приказали. Оттрубить свое и отправиться отдыхать. Получать зарплату и катиться домой, к Грете какой-нибудь. Здесь, на Третьей липни, вы вообще не чувствуете дыхания Зоны, на вас она не светит. И поэтому курите, так что я отсюда запах чую, и поэтому, даже услышав шорох, склонны предположить, что это кабанчику не спится… Обычному кабанчику, не саблезубому. Конечно, с какой стати идти здесь обычному дезертиру? Ему нужно на станцию, или… Хотя бывают ли у вас, у бундесов, дезертиры? Наверное, просто из отпуска не возвращаются иногда, — размышлял беглец, поглаживая пальцем спусковой крючок шотгана. Он обходил секрет всего-то метрах в тридцати, такая уверенность вдруг вселилась в душу. — В Зону бы вас на недельку, чтобы шрамами беду чуять научились».

– В этом преимущество невесты, – ответил Друитт.

Невеста и жених, кобыла и жеребец, который покрывает ее; мысль эта была, как звук пилы, режущей металл, как прикосновение ворсинок ткани к порезу на руке.

Словно подтверждая низкое мнение Дезертира об их боевой готовности, вояки разговорились. Один вроде бы рассказал анекдот, другой визгливо рассмеялся… Дезертир едва удержался, чтобы не сплюнуть в сердцах. Зачем вообще сидеть тут, если — вот так? Захотелось подойти к ним сзади, приставить сразу обоим стволы к задницам.

– Мы с Дэллоу… мы пойдем ей навстречу, – сказал Малыш.

«Хрен тебе, Зона! — еще пытался бороться беглец. — Я уйду подальше, я постараюсь вспомнить, каким я был, и постепенно жизнь наладится. Я больше не твой человек. Ну… Разве только немножко».

Друитт спросил вдогонку:

– А что, если она придет другой дорогой? Вы разминетесь с ней? Я подожду здесь.

На рассвете, не чуя ног и проклиная того ганса, с которого снял обувь, Дезертир добрался до ограждения. Он прежде и не знал, как оно выглядит. Оказалось, деревянные столбы, между которыми часто натянута колючая проволока. Немцы, народ аккуратный, обильно украсили свою часть внешнего периметра табличками с черепами и молниями, подписи на разных языках призывали не умирать от высокого напряжения.

Они свернули с главной улицы налево.

– Она пойдет не этой дорогой, – заметил Дэллоу.

Дезертир потянул было из-за пазухи шотган, намереваясь проделать для себя удобный проход, но вспомнил, что вне Зоны так себя вести не принято. Иначе снова придется бежать, снова стрелять в людей. Этого даже немного хотелось… Вот только бежать тогда имело смысл лишь обратно, в Зону.

– А мы вовсе не обязаны к ней подлаживаться, – возразил Малыш.

— Черт с вами! — вздохнул Дезертир и принялся копать мягкую землю широким кинжалом. Под дерном, местами даже показываясь на поверхности, шел тонкий сигнальный проводок — смешная уловка. — Попробую жить тихо, как вам угодно. Только уж не лезьте…

– Теперь-то тебе от этого не отвертеться.

– Никто и не собирается! Я что, не могу немножко пройтись?

Раскапывая лаз, Дезертир задумался: а к кому он обращался с этим предупреждением — к бундесам? Ко всем войскам коалиции? К правительствам ведущих стран мира? Или вообще к человечеству в целом? Рюкзак легко перелетел на ту сторону, хозяин небогатого имущества протиснулся снизу. Землю и кусочки дерна, предусмотрительно отброшенные за периметр, он кое-как уложил обратно, особо, впрочем, не стараясь.

Он остановился и стал разглядывать витрину писчебумажного магазина: двухламповые радиоприемники, всюду пачки газет и журналов.

– Видел Кьюбита? – спросил он, заглядывая внутрь магазинчика.

Спустя час Дезертир оказался возле шоссе, уже не военного, а вполне мирного: мимо то и дело проносились большие грузовики и частные машины, попадались автобусы. Он умылся из большой, глубокой лужи, прополоскал одежду, сменил перевязки и к полудню по внешнему виду приближался уже к обыкновенному, цивилизованному бандиту. В той же луже Дезертир скрепя сердце утопил и «калашников», и шотган, хотел было уже покидать патроны, но передумал. Мало ли как все обернется? Вытащил и обтер оружие, отыскал приметное место и зарыл, пожертвовав частью тряпок. Поразмыслив, добавил в схрон детектор. Оставались еще два пистолета, но совсем обойтись без средств защиты Дезертир просто не мог.

– Нет, – ответил Дэллоу, – и никто из ребят не видел.

— Может быть, когда-нибудь потом… — неуверенно предположил он, разглядывая в луже свое отражение. — Больше похож на человека, чем на монстра, для начала уже неплохо.

Стенды с ежедневными столичными и местными газетами были полны сообщений о разных происшествиях: скандал на заседании городского совета, около Черной скалы найдена утопленница, авария на улице Кларенс… Журнал «Дикий Запад», номер «Любителям кино», засунутый за чернильницы, вечные ручки, бумажные тарелки для пикников и маленькие топорные игрушки, роман Марии Стоупс «Супружеская любовь». Малыш внимательно разглядывал все это.

Дождавшись перерыва в движении, Дезертир не прячась перебежал шоссе и снова углубился в лес. У него еще были пища и аптечки, спички, фонарик и патроны. Можно долго бродить, до самых холодов. Постепенно вернется память, рефлексы мирного человека, привычка называть себя данным родителями именем… Он вспомнил, что перед первым своим дезертирством хотел написать матери, да не знал о чем.

– Мне знакомо, что сейчас с тобой творится, – проговорил Дэллоу, – я и сам один раз был женат. Это у тебя прямо в печенке сидит. Нервы. Знаешь, – продолжал Дэллоу, – я даже пошел и купил одну из таких вот книжонок. Но не узнал из нее ничего нового. Вот только насчет цветов. Про их пестики. Просто не верится, какие чудеса творятся среди цветов.

Малыш повернулся и открыл было рот, чтобы ответить, но зубы его снова сжались. Он умоляюще и с ужасом смотрел на Дэллоу. Если бы Кайт был здесь, подумал он, тот бы ему все рассказал… хотя, будь здесь Кайт, в разговоре этом и нужды бы не было… ни за что бы не влип он в такую историю.

— А теперь и подавно не знаю.

– А вот пчелы… – начал было объяснять Дэллоу, но замолк. – Что с тобой. Пинки? Вид у тебя не особенно важный.

– Я хорошо знаю все правила, – сказал Малыш.

Дезертир совсем не помнил лиц родителей. Да и сами старики ждут известий совсем от другого человека. Он представил себе, как вваливается к ним в квартиру с оружием и первым делом обходит квартиру с детектором. Если кошка поведет себя подозрительно — полетят от нее  клочки… Попытавшись вспомнить, какая именно у него была кошка, Дезертир потерпел неудачу. Кошка и кошка, он не знал даже, любил ли этого зверька. Будто Никита Нефедов забыл рассказать ему о своих привычках.

– Какие правила?

— Я — Никита, я — Никита, — забормотал Дезертир в такт шагам, в то же время морщась от боли в ступнях. — Я Никита Нефедов, так меня зовут… Если попадется одиночка с подходящим размером ноги, пришибу даже ради сандалий! Я — Никита Нефедов…

– Тебе нечего учить меня правилам, – продолжал Малыш в порыве гнева, – что я, не следил за ними каждую субботнюю ночь?… Не слышал, как скрипела кровать? – Глаза его стали круглыми, как будто он видел что-то ужасное. – Когда я был маленьким, то поклялся, что стану священником, – глухо добавил он.

– Священником? Ты – священником? Вот здорово! – воскликнул Дэллоу. Он необидно захохотал, расставив ноги так неуклюже; что ступил в собачье дерьмо.

6

– А что плохого быть священником? – удивился Малыш. – Они знают, что к чему. Держатся в стороне от всего этого. – Его губы и скулы задрожали, казалось, он сейчас разрыдается, кулаки его бешено застучали по витрине: утопленница, приемник и этот ужас – «Супружеская любовь».

– Что плохого в том, чтобы немного позабавиться? – покровительственно сказал Дэллоу, очищая подметку о край панели. Но при слове «позабавиться» юноша затрясся, как в лихорадке.

Спустя три дня он оказался в Белоруссии. Не в Минске — города особенно пугали Дезертира, при виде большого количества людей ему до истерики хотелось стрелять. Не затем, чтобы убить, а чтобы защититься. Много друзей не бывает, значит, это враги. Так работало его подсознание, и ничего поделать с ним не удавалось. Зона царствовала там, в темных закоулках разума, царствовала и наслаждалась мучениями Дезертира.

– Тебе ведь не приходилось знать Анни Коллинз? – спросил он.

– Никогда не слыхал о такой.

Он ночевал только в лесу, но и там просыпался каждый раз от ужаса: нет ствола! Ощупывал землю рядом и убеждался, что автомата действительно нет. Много ли навоюешь с «браунингами»? Даже от семейки кабанов не отбиться, если придут настоящие кабаны, с острыми копытами, с непередаваемой ненавистью в крохотных глазках.

– Она училась со мной в одной школе, – продолжал Малыш. Он уставился на грязную мостовую; в витрине с «Супружеской любовью» отразилось его полное отчаяния юношеское лицо. – Так она положила голову на рельсы, там, где проходит поезд на Хассокс. Да ей пришлось еще ждать минут десять до поезда семь пять… Он из-за тумана позже отошел от вокзала Виктория. Голову отрезало начисто. Ей было пятнадцать. У нее должен был родиться ребенок, а она знала, чем это пахнет. У нее уже был ребенок за два года до этого, так его могли бы пришить дюжине мальчишек.

– Да, бывает, – согласился Дэллоу, – есть такой шанс в этой игре.

Старое имя никак не приживалось в голове, не ассоциировалось с этим человеком, у которого лицо покрыто шрамами. Может быть, дело в том, что никто не называл его Никитой Нефедовым? Он пытался написать домой, даже купил на деревенской почте конверт и бумагу, продав по дешевке собранные грибы. Цены были указаны в рублях, и Дезертир долго соображал, разглядывая их. Это были не настоящие рубли, а бумажные…

– Читал я всякие любовные истории, – продолжал Малыш. Прежде он никогда не был таким разговорчивым; говоря, он рассматривал бумажные тарелочки с гофрированными краями и двухламповый приемник; тарелочки такие изящные, приемник такой топорный. – Жена Билли зачитывается ими. Знаешь, какого они сорта. «Леди Ангелина подняла сияющие глаза на сэра Марка». Тошнит меня от них. Тошнит больше, чем от других… – Дэллоу с изумлением следил за этим прорвавшимся потоком красноречия. – От тех, что покупают из-под прилавка. Спайсер их частенько доставал. О том, как побеждают девушек… «Стыдясь показаться в таком виде перед молодыми людьми, она остановилась…» Все это одно и то же, – сказал он, отведя полный ненависти взор от витрины и пробежав глазами из конца в конец длинную грязную улицу: запах рыбы, неровный тротуар, засыпанный опилками… – Это и есть любовь, – сказал он Дэллоу, невесело усмехнувшись. – Это и есть забава… Это и есть игра.

Письмо не получилось. Он не знал, что писать, а разглядывая конверт, вдруг с ужасом понял, что начисто забыл адрес. Никита Нефедов не имел к Дезертиру никакого отношения, Никиту убила Зона.

– Но должна же жизнь продолжаться? – смущенно пробормотал Дэллоу.

Он переоделся в привычную для грибников одежду, завел себе плащ словно у излома, чтобы прятать под ним оружие, и корзину. Грибы покупали охотно, учитывая, что цену Дезертир предлагал назвать покупателю. Каждый раз подолгу рассматривая ценник, он приобретал хлеб и соль, иногда сласти и сигареты. Питался в основном мясом — если и не попадется зайчишка, всегда можно раздобыть птицу. Не обязательно утку, на худой конец сойдет и парочка ворон. Один раз съел собаку, ради интереса: такая диета не вызовет у него никаких чувств? Нет, ни брезгливости, ни жалости, ничего. С мясом Дезертир обошелся по рецепту Кварка и нашел, что есть его вполне можно. Вкус? Ему было наплевать на вкус, только немного скучал по натовским саморазогревающимся упаковкам.

– А зачем? – спросил Малыш.

Одежду и обувь Дезертир не покупал в магазине, но вспоминать о встретившемся грибнике не любил. В конце концов, он не хотел его убивать — мужик сам кинулся на пистолет с выхваченным из-за пазухи топориком. Тревожило, что тело осталось непогребенным — кто им занялся? Здесь, в этих спокойных, малонаселенных лесах человек, наверное, мог лежать месяцами. В Зоне все устроено лучше, проще и быстрее.

– Чего ты меня спрашиваешь, – ответил Дэллоу, – тебе лучше знать. Ты ведь католик? А вы верите…

– Credo in unum Satanam, – произнес Малыш.