В песке Барсума остались миллиарды костей с высоким содержанием хрома и ртути. Ждущих своего часа, когда, возможно, какой-нибудь другой ксенопалеонтолог, столь же проницательный и преданный науке, как Свен, откроет их тайну.

Или другую, более благоприятную цепочку случайностей, которая выведет их из латентного состояния, длящегося миллионы лет.

Хотя на самом деле им не суждено ждать так долго.

Дело в том, что планета Б-876 расположена в весьма выгодном месте — на пересечении гиперпространственных маршрутов, и поэтому Космическая Служба не оставит ее в покое.

А еще следует добавить к этому, что и мы — те, кто реконструировал большую часть событий (а мы вовсе не всезнающие рассказчики) благодаря устройствам нейрозаписи (суперпрочным изделиям, основанным на нанотехнологии), вживленным в кору головного мозга Свена, Талмона и прочих солдат, погибших в коде той бойни, — мы сами слишком заинтересованы в возможностях Оружия (разумеется, при надлежащем контроле за ним), чтобы так легко забыть обо всем этом.

И поэтому по истечении шести месяцев со дня «загадочного инцидента» на Барсуме возводится новая база. Чтобы избежать риска нового сумасшествия, которое может вызвать пребывание в замкнутом коллективе, эта база будет намного больше прежней. В ней будут жить около 200 солдат и гражданских технических специалистов. И она будет гораздо лучше защищена от потенциальной «агрессии со стороны враждебных инопланетян». Никогда еще ни одна военная база не имела такое оснащение.

Чисто из предосторожности, конечно.

Да и характер этой базы будет немного иным. Ее главной достопримечательностью станет… Джилма. Вначале она отказывалась сотрудничать, но ей сделали такое предложение, от которого трудно отказаться.

Ее роды состоятся на Барсуме.

Помимо исследователей, которые облазят всю пустыню, собирая кости, насыщенные хромом и ртутью, тут будет работать специальная группа гинекологов, акушеров и педиатров, занимаясь исключительно Джилмой. На тот случай, если в ее беременности возникнут осложнения или если вынашиваемому ею плоду будет угрожать что-либо…

Об этом не принято распространяться во всеуслышание, но ультразвуковое и спектрографическое обследования плода показали удивительно высокое содержание хрома и ртути. И не только в его косточках, но и во всем организме. Тем не менее его здоровье и развитие кажутся вполне нормальными.

Может быть, это ничего не значит, но… Было бы глупо не уделять внимания тем возможностям, которые это открытие может предоставить в будущем! Подобный гибрид человека и Оружия стал бы непобедимым и сверхценным бойцом. Больше не понадобятся никакие противоестественные симбиозы, которые отнимают жизнь у своего носителя, и не будет нужен никакой ментальный контроль. Интеграция свойств в разумном организме. Совершенный солдат, для которого оружие станет частью его организма. Мечта любого военного.

В будущем это может стать основой для нашей военной доктрины!




Перевел с испанского Владимир ИЛЬИН
© Yoss. El Arma. 2000. Публикуется с разрешения автора.


НОМОС И КОСМОС

Генри Лайон ОЛДИ. URBI ЕТ ORBI, или ГОРОДУ И МИРУ. КН. 1: ДИТЯ ОЙКУМЕНЫ. Эксмо

Трилогия «Ойкумена» литературного тандема, известного под псевдонимом Генри Лайон Олди, как-то сама собой вошла в золотой фонд современной отечественной фантастики. Не в последнюю очередь благодаря нешаблонному подходу к такому, казалось бы, почтенному, вдоль и поперек изборожденному ракетами жанру, как космическая опера. Соавторам и впрямь удалось вырваться за пределы привычных представлений о литературе «бластеров и сверхсветовых зведолетов».



Критик Василий Владимирский, назвавший на «Озоне» «Ойкумену» в числе десяти лучших фантастических романов последнего десятилетия, недаром пишет о трилогии: «Космическая опера с оригинальным, детально проработанным миром, написанная в манере, более уместной для какой-нибудь ориентальной фэнтези». Корнями «Ойкумена» и правда уходит в фэнтези, но, скорее, античную — роман тех же Олди «Одиссей, сын Лаэрта», где соавторы впервые использовали понятие «номос». Номос — порядок жизни, самостоятельно устанавливаемый каждым народом, и, по Олди, немногие отваживаются выйти за границы своего изолированного номоса в Большой Космос, представляющий собой совокупность номосов. Однако если в «Одиссее» номосы довольно эффективно отграничивают друг от друга народы с их богами, верованиями, традициями и даже географией, то в «Ойкумене» эта концепция переносится уже на устройство обитаемой вселенной. Мир Ойкумены, как указывают в одном из интервью сами авторы, — это существование изолированных номосов. Брамайны, помпилианцы, вехдены, вудуны и прочие странные расы обитают каждая в своем мире, однако их территории не расположены на плоской земле античности, но взвешены в черной бездне Космоса. И «открывает» номосы не хитроумный Одиссей, а не менее хитроумный «кукольник» Лючано Борготта, человек сугубо штатский и в каком-то смысле антигерой, поскольку никакими типичными для героя космооперы качествами не обладает.

Выход человечества на новый виток развития возможен лишь тогда, когда номосы свободно сообщаются между собой и, мало того, объединяются в Ойкумену. Это и стало финалом первой трилогии об Ойкумене, и вот перед нами первый том, открывающий трилогию вторую. И правда, жаль было бы бросать на произвол судьбы такой великолепный мир!

Однако, судя по первому тому (впрочем, кто знает, куда повернет действие), эта часть эпопеи существенно отличается от предыдущей. Во-первых, открывающий ее роман «Дитя Ойкумены» в отличие от «Кукольника», да и всей первой трилогии, композиционно линеен. Ни флешбэков, ни загадочных «посторонних» зачинов каждого значимого эпизода (в первой трилогии все линии сходятся лишь в финале). Даже витиеватые метафоры, которыми славится избыточная, барочная проза соавторов («взгляд отставного канонира напоминал рабочее сопло плазмотрона»), здесь кажутся несколько чужеродными — историю-то нам авторы рассказывают довольно простую. Однако, как и все простые истории, вечную в своей универсальности. Это роман воспитания, история появления на свет и взросления Регины, девушки-телепата, выросшей в достаточно благополучном и оттого довольно жестко регламентированном мире «техноложцев» — расы, не обладающей мистическим талантом других рас физиологически аккумулировать и распределять энергию, способную оживлять «двигуны» звездолетов. Телепатия на родной планете Регины — дар редкий, донельзя полезный («Вы произвели на свет кусок золота», — говорит высокопоставленный дядя ошеломленным родителям) и в то же время опасный, поскольку контролировать его малолетняя девчушка не способна. Соответственно, надо научить ее ограничивать свой дар и применять его только по назначению — на пользу обществу.

Обучение ограничениям (с сопутствующими этому травмами и неизбежными драмами взросления) и составляет основную сюжетную линию романа. Олди отказались от оценочного подхода. Насилие над человеком ради блага общества — хорошо это или плохо? Благополучный мир девочки-телепата даже имеет свой комплекс наук, изучающих факторы, необходимые для построения счастья как всего общества, так и каждого отдельного человека. Здесь прекрасно развиты биология и медицина, срок жизни граждан продлен вдвое, ученые по статусу приравнены к дворянству и аристократии, процветают искусства…

Идеальный мир? Вряд ли. Надменные «техноложцы» боятся и презирают «энергетов», владеющих «животной» энергией, ограждают себя от вмешательства извне военной мощью и бюрократической системой.

Иначе говоря, снова номос, закрытое общество, однако какие прорывы ожидают нас во второй и третьей книгах, пока угадать сложно — наверняка, зная метод Олди, можно утверждать одно: и этот номос рано или поздно станет частью Космоса.



Мария ГАЛИНА

Рецензии

Пол МЕЛКОУ

ДЕСЯТЬ СИГМ

Москва: ACT — Астрель — Полиграфиздат, 2010. - 348 с.

Пер. с англ. Ю.Гальдберга.

4000 экз.



В произведениях Мелкоу отсутствует фирменный авторский цинизм многих американцев. Этическая составляющая неожиданно становится основополагающей для большей части текстов сборника, словно пишет это не гражданин капиталистической державы, а советский мечтатель-идеалист. Заглавный рассказ обращается к идее множественности вселенных. Главный герой научился извлекать выгоду из знания о своих параллельных двойниках. Однако он без промедления жертвует этой возможностью ради спасения другого человека.

Подростки — любимые герои Мелкоу. Жемчужиной коллекции является триптих «Дети сингулярности» о трех юношах и трех девушках, биогенетически объединенных в так называемый кластер (это произведение уже известно читателям «Если»). Проходя обучение по программе подготовки космических пилотов, члены кластера открывают новые горизонты собственных возможностей.

Финалы большинства новелл неожиданно позитивны. Вот дети спасают последнего представителя разумной инопланетной расы от нечистого на руку ювелира («Улиточный камень»). Вот девочка-сорванец раскрывает заговор коварных пришельцев («Целина»). А вот герои и злодеи, устав от бесконечных сражений, совместно идут по жизни, совершая простые бытовые подвиги («Доктор Силач и скука»).

В историях Мелкоу ощущается влияние классики НФ — от П.Андерсена и К.Саймака до Р.Брэдбери. Было бы замечательно, если бы у мировой НФ наконец появился еще один писатель, работающий в сходной манере. И хотя тексты Мелкоу достаточно просты, чтение их доставляет истинное удовольствие. Очень хотелось бы, чтобы столь редкий в нынешней НФ гуманистический настрой не оставлял Мелкоу.



Николай Калиниченко



Игорь АЛИМОВ

ДРАКОН. НАСЛЕДНИКИ ЖЕЛТОГО ИМПЕРАТОРА

Москва: ACT — Популярная литература, 2010. - 288 с.

(Серия «Этногенез»).

55 000 экз.



В таких «долгоиграющих» межавторских проектах писателя можно оценить, скорее, не за то, насколько его игра в рамках общего сценария соответствует «полю проекта», а за то, что привносится им собственного, оригинального. Роман «Дракон» развивается по двум сюжетным линиям. Первая локализуется в современном Санкт-Петербурге с перспективой переброски центрального персонажа в Китай, а другая относится к древнекитайской реальности III в. до н. э. Если петербургскую часть пока оценить трудно — приключения вокруг очередного «предмета силы» (фирменный знак сериала) не завершены ни сюжетно, ни идейно, то китайская часть уже заслуживает добрых слов. Китаист Алимов с любовью и тщанием нарисовал действительность эпохи Цинь. Единое — после долгих веков междоусобной борьбы — государство со всеми преимуществами типа единой монеты, единого правительственного центра, мощной оборонительной системы и со всеми политическими издержками вроде истребления не-единомысленных книжников вызывает живые ассоциации со «зрелой Империей» советских времен. Главное действующее лицо — император Цинн Ши-хуан — оставляет впечатление старика Виссарионыча, родившегося в Китае и ставящего «великий исторический эксперимент» на тамошнем народе, а для пущей безопасности обвешанного защитными артефактами. Аналогия «поставлена» Алимовым столь увлекательно, что все драки, связанные с могучими «предметами силы», оказываются на втором плане по сравнению с ее содержанием.

Ну, а для фелинофилов, т. е. котолюбов, роман содержит драгоценный бонус в виде обаятельного кота Шпунтика. Зверь умело наладил комфортный симбиоз со своим безалаберным хозяином. Решительный и своевольный характер кота внушает полную уверенность в том, что хозяину, по большому счету, ничего не грозит. С таким зверем не пропадешь. Не даст пропасть! Иначе кто ему обеспечит полноценное питание?



Дмитрий Володихин



Владимир ДАНИХНОВ

ДЕВОЧКА И МЕРТВЕЦЫ

Москва: Снежный Ком — Вече, 2010. -352 с.

(Серия «Нереальная проза»).

3000 экз.



Действие книги разворачивается на некоей безымянной планете, чьи поселения носят славные литературные названия Толстой-Сити, Есенин да Лермонтовка. Планета обладает интересной особенностью: при определенных условиях люди на ней не умирают, а превращаются в не-мертвых, т. е. зомби по устоявшейся классификации.

Обращение к столпам отечественной словесности не ограничивается топонимами. Героиня книги Катерина по славной традиции является лучом света в темном царстве живых трупов, которые, цитируя Пастернака и Бродского, выглядят добродушными и даже безобидными по сравнению с окружением девочки — совсем не тихим Ионычем и сокольничим Федором Михайловичем.

Написан текст умело и профессионально. Персонажи выписаны сочно, сюжет бодр, язык точен. Иного от Данихнова и не ждешь: он из тех авторов, что закономерно выделились из схлынувшей уже «цветной волны». Впрочем, главную ее черту он сохранил — эмоциональный накал.

Впору было бы в стиле обложечных аннотаций заявить, что читателя ждут «эмоциональные американские горки», да вот только горки предполагают подъемы, а писатель предлагает спуск в мрачную безнадегу и прочие «свинцовые мерзости жизни». Последние он не наблюдает, а живописует. Юмор, которым богата книга, увы, бездонно черного цвета. Причем чернота тотальна и распространяется не только на деконструкцию русской литературы, но и на весь мир. Что уж говорить о любви, невинности и дружбе?

А иначе до современного читателя не достучаться, считает писатель. Но с чем, кроме бытового нигилизма, он хочет достучаться до читателя? Вынести приговор миру проще, чем найти или создать оправдания для его существования. И даже исходя из презумпции благих намерений, автору следует иметь в виду, что грань между изобличением ужасов и любованием ими не только тонка, но и субъективна. И проводить ее будет читатель.



Сергей Шикарев



Алексей ЛУКЬЯНОВ

ГЛУБОКОЕ БУРЕНИЕ

Москва: Снежный Ком — Вече, 2010. - 496 с.

(Серия «Нереальная проза»).

3000 экз.



Алексей Лукьянов отменил «проклятый» вопрос: «А зачем нам кузнец?». Автор он самобытный. И герои его книг тоже не похожи на ставшие обычными для фантастики фигуры бравых вояк или рефлексирующих интеллектуалов.

Герои Соликамского кузнеца — люди простые, поближе к земле: заводские работяги, учителя и милиционеры. Попадаются среди них и настоящие сикараськи. Именно сикараськи открывают авторский сборник и тайны собственного мироздания в смешной и умной сатирической фантасмагории «Книга бытия». Впрочем, действие уже следующего произведения — «Карлики-великаны» — приближается к знакомым читателю реалиям и рассказывает о перипетиях общественной жизни в Соседском Союзе. Лукьянов владеет широким набором литературных приемов и легко переходит от юмора к лирике, что доказывают рассказ «И вот решил я убежать» и повесть «Жесткокрылый насекомый».

И все-таки лучшими, «ударными» текстами стали рассказы «кузнечного» цикла. Испытывай рецензент тягу к навешиванию ярлыков, он непременно отнес бы цикл к магическому соцреализму. Если первый рассказ обещал развернуться в подобие каттнеровской серии о Хогбенах, то «Глубокое бурение» и «Высокое давление» уже несут в себе социальное высказывание, месседж — незатейливый и увесистый. Как булыжник в руках могучего пролетария. Хотя англо-американская НФ давно стала полем сражения левых и правых взглядов, для фантастики российской подобное еще в новинку. Даже произведения социальной фантастики рассматривали скорее социумы, чем классы. А вот Лукьянов не только сделал рабочих основными персонажами, но и не забывает напоминать, что и сам принадлежит к тому самому рабочему классу.

Написаны рассказы искренне и талантливо. Что может быть лучшей рекомендацией?



Сергей Максимов



Терри ПРАТЧЕТТ

ВОР ВРЕМЕНИ

Москва: Эксмо, 2010. - 480 с.

Пер. с англ.

25 100 экз.



Очередной «плоскомирский» роман, причем совершенно непонятно, почему после долгого перерыва издатели решили возобновить серию с него, а, скажем, не с таких бесспорных шедевров, как «Ночной Дозор» или «Бац!» из «ваймсовской» подсерии. Тем не менее — и за это спасибо — романами о Плоском мире нас давно не баловали. К тому же здесь, как всегда, полным-полно остроумных диалогов и парадоксальных максим.

Читатель вновь встретится с самым харизматичным персонажем цикла — Смертью и его внучкой Сьюзен, монахом Лю-Цзе и страшными Аудиторами, для которых Плоский мир не просто забавное недоразумение, но феномен, подлежащий уничтожению, поскольку он угрожает самой природе вещей.

В вечной битве Порядка и Хаоса Пратчетт выбирает Хаос, поскольку именно Хаос движет всей этой нелепой, уязвимой и бесценной жизнью. И не надо объяснять, на чьей стороне в этом конфликте Смерть.

Кстати, из прошлых романов о Смерти мы помним, что у него были товарищи по работе — Чума, Голод и Война. Но был еще один, самый страшный, самый могущественный… Кто он и чем теперь занимается? Почему люди предпочли его забыть? Удастся ли привлечь его на свою сторону в борьбе с Аудиторами? И к чему приведет попытка Аудиторов, на сей раз решивших учинить самую настоящую диверсию против Плоского мира? Ведь чтобы расправиться с Плоским миром изнутри, нужно одному из них хотя бы на краткое время стать человеком. А это влечет за собой самые неожиданные проблемы и удивительные открытия. А еще мы узнаем много нового о природе Времени. И вообще — что оно такое. Или, вернее сказать, кто она такая.

И если я считаю, что «Вор времени» не самый лучший роман позднего Пратчетта, это еще ничего не значит. По версии ВВС он вошел в список двухсот книг, которые в своей жизни должен прочесть каждый образованный человек. И Смерть — все-таки очень глубокий персонаж.



Мария Галина

ЖДЁМ ПЕРЕМЕН!

Спокойно, читатель! Ни редакция, ни автор нынешнего опроса не собираются в миллионный раз пугать напавшим на самую читающую страну кризисом жанра. В самом деле, сколько можно! Не лучше ли попытаться разобраться: почему в отличие от англоязычной литературы, где «твердая» НФ востребована и популярна, у нас она практически сошла на нет? В этом вместе с участниками традиционного интернет-опроса и пытается разобраться наш постоянный автор, московский критик Сергей Шикарев.



Ответы распределились следующим образом:

Западный человек более рационален, в то время как «загадочная русская душа» всегда тяготела к мистике, иррациональному — 5 %;

Советская установка «НФ должна звать молодежь во втузы» надолго отбила у писателей охоту заниматься научной фантастикой — 6 %;

На Западе просто порядком «объелись» фэнтези и прочей мистикой -8%;

Там фантастику пишут физики и астрономы, а у нас — психиатры и историки — 22 %;

На количество и качество НФ-произведений на Западе влияет обилие научно-популярной литературы, у нас почти отсутствующей — 28 %;

Наших читателей научная фантастика интересует куда меньше историй о сталкерах и «попаданцах» — 31 %.

Всего в голосовании приняли участие 405 респондентов.

АНТОНИН ЛАДИНСКИЙ. СОБРАНИЕ СТИХОТВОРЕНИЙ



Неравнодушие читателей к судьбе отечественной научной (здесь и далее в «твердом» значении термина) фантастики во всей яркости выразилось в развернувшихся в Интернете горячих дискуссиях и спорах, в которых было высказано несколько суждений, не вошедших в формулировки анкеты, но оказавшихся неожиданно популярными, а потому заслуживающими отдельного комментария. Одна из таковых точек зрения, например, вовсе ставит под сомнение само существование НАУЧНОЙ фантастики. Мол, никакой науки в фантастике никогда и не было, а вот литература была, плохо прикрытая (или хорошо вооруженная) квазинаучным декором.

О.А. КОРОСТЕЛЕВ. ЛИРИЧЕСКИЙ ТЕАТР АНТОНИНА ЛАДИНСКОГО (Предисловие)

Сторонники этой «концепции» демонстративно игнорируют целый корпус текстов, в которых научные идеи носят сюжетообразующий характер: вспомним, например, произведения Станислава Лема, Грега Игана, Дэвида Брина… Кстати, сам термин Science Fiction введен в обращение Хьюго Гернсбеком, настоятельно рекомендовавшим авторам удивительных историй смешивать 75 процентов литературы и 25 процентов науки…



Что ж, столь пессимистический взгляд на НФ, пожалуй, можно с некоторой долей сарказма отнести к печальным последствиям так называемого «упадка жанра».

Имя Антонина Ладинского хорошо известно российскому читателю. Его исторические романы печатались в России с конца пятидесятых годов, в восьмидесятые попали в популярнейшую «макулатурную» серию вместе с романами Сименона, Дрюона и Коллинза, издавались миллионными тиражами и многократно перепечатывались.

Весьма распространенным оказалось и представление о том, что сегодняшний кризис НФ отражает состояние отечественной науки. Конечно, взаимосвязь между наукой и НФ существует, но она не столь прямая, как некоторые думают. Количество произведений НФ не является производным ни от количества научных открытий, ни от числа ученых, ни от объемов их финансирования. Невооруженный, но внимательный взгляд, обращенный на континентальную Европу, легко увидит картину, в которой развитые научные институты не соседствуют с известными национальными именами и названиями «твердой» НФ. Вообще, разговоры о том, что для развития науки или могущества государства необходимым условием будет наличие научной фантастики, являются интеллектуальной спекуляцией или плохо замаскированным желанием приобщиться государственных щедрот.

Гораздо меньше известен Ладинский-поэт. Хотя стихи его включаются во все многочисленные антологии поэзии XX века, его сборники не перепечатывались ни разу и в настоящем издании собираются впервые. Тем более никогда не были собраны стихотворения, разбросанные по эмигрантской периодике и не включавшиеся Ладинским в книги. Даже специалисты чаще всего представляли Ладинского как строгого к себе и малословного поэта, выпустившего в тридцатые годы четыре сборничка стихов, а после войны издавшего еще одну небольшую книжку и на этом закончившего свою поэтическую карьеру. Однако при ближайшем рассмотрении выяснилось, что, помимо вошедших в книги, десятки стихотворений были напечатаны в периодике от Риги до Шанхая и ни разу не переиздавались, а включавшиеся в сборники подвергались столь радикальной переработке, что чаще всего впору говорить не о варианте, а о принципиально новой редакции.

Однако перейдем к нашему опросу.

Литературоведческих работ о Ладинском очень мало, преимущественно предисловия к изданиям его исторических романов и рецензии на эти издания[1]. Архив его в РГАЛИ долгое время был закрыт для исследователей, из архивных материалов были напечатаны лишь фрагменты воспоминаний и отдельные письма[2]. Дневник, который Ладинский вел на протяжении 30 лет (1932–1961), лишь сейчас готовится к печати. О поэзии Ладинского исследователи писали по большей части в предисловиях к журнальным публикациям его стихов[3].

Последнее место в нем занимает предположение, что западный человек более рационален, в то время как «загадочная русская душа» всегда тяготела к мистике и иррациональному. Сторонников списать популярность НФ на Западе за счет культурных, ментальных отличий оказалось не так много. Если, разумеется, не предположить, что подлинные поборники загадочной русской души сочли опрос слишком рациональным и решили в нем не участвовать. Да и повальное помешательство «западного человека» на сумеречных вампирах и полуночных оборотнях (в кинематографе), напротив, заставляет задуматься о том, не является ли вымыслом чрезмерная рациональность западного мышления?

Вероятно, из-за всего этого биография Ладинского известна в самых общих чертах, и на ней стоит остановиться подробнее. Биографические статьи о Ладинском в словарях и справочниках не превышают двух страниц[4], причем в большинстве изданий, даже самых авторитетных, сведения о нем требуют уточнений.

Не вызвало энтузиазма и предположение о «губительных оковах» советского прошлого НФ, которых боятся и современные писатели. Конечно, попытки чиновников поставить фантастику на службу не столько даже прогрессу или науке, сколько государству, естественным образом сказались на творческих устремлениях писателей старшего поколения. Качественная НФ, включающая в себя научные гипотезы и идеи (например, «Открытие себя» В.Савченко), оказалась задвинутой на второй план произведениями фантастики социальной, нарочито пренебрегающей научно-технической «машинерией».

В качестве даты и места рождения Ладинского неизменно указывается: 19(31) января 1896 г., деревня Общее Поле Порховского уезда Псковской губернии. На сайте «XX век в Пскове»[5] говорится, что это селение на берегу реки Щеглинки состояло из трех дворов с двумя десятками жителей и до наших дней не сохранилось, ближайшая деревня — Скугры (сейчас это Дновский район Псковской области).

Впрочем, последними хранителями советских фантастических традиций оказались писатели «Четвертой волны». А молодые авторы бесконечно далеки от «доисторических» идеологических конфликтов. Постсоветские фантпоколения наследовали уже англо-американским авторам и традициям — благо, голод на зарубежную НФ в 1990-е был утолен с лихвой.

Однако запись в метрической книге Николаевской церкви указывает, что Антонин Петрович Ладинский родился 19 января 1895 г. (ст. ст.) в селе Скугор (название дано именно так, в единственном числе, а не во множественном, как сейчас)[6]. Означает ли это ошибку в записи или неточен был сам Ладинский, сказать трудно. Приводя данные о себе, он в качестве года рождения указывал 1896-й, см., например: «Последние новости»: Юбилейный сборник, 27 апреля 1920–1930. Париж, 1930. С. XIV.

Почему же объектами для подражания стали Толкин, Желязны и Фармер, а, скажем, не Бенфорд, Бир и Виндж, несмотря на то что последних тоже переводили, хоть и малыми порциями? Научная фантастика в условиях обрушившейся ниоткуда свободы представлялась и издателям, и читателям чем-то слишком привычным, набившим оскомину, в то время как малознакомые нашему читателю космоопера и фэнтези влекли своей экзотичностью и «новизной».

Отец — выпускник Порховского духовного училища Петр Семенович Ладинский (p. 1863-?) — в 1893 г. женился на двадцатилетней крестьянке Дновской волости Ольге Васильевне Деминой. Антонин был в семье первенцем, за ним почти с равными промежутками последовали младшие братья: в 1899 г. родился Владимир, в 1903 г. — Борис, в 1908 г. — Николай.

В 1898 г. Ладинские переехали в Псков, где отец стал помощником полицмейстера, получил чин коллежского асессора (перед революцией он был уже надворным советником, служил уездным исправником Новоржевского уезда).

Кстати, мнение о том, что зарубежные читатели якобы пресытились произведениями фэнтези, пожалуй, слишком оптимистичное и смелое. Оно отражает смену действительного спада интереса к научной фантастике ее последующим возрождением. Еще совсем недавно редакционная статья первого выпуска американского фэнзина «Дешевая правда» начиналась со слов: «Покуда американская НФ, как динозавр, впала в зимнюю спячку, по книжным полкам лазает юркой ящерицей ее сестрица — фэнтези». Мнение тенденциозное (все-таки «Дешевая правда» была трибуной киберпанков, как раз готовивших революцию в жанре), но показательное. Последующие события позволяют надеяться на то, что ренессанс НФ ждет и нас.

С 1906 по 1915 г. Ладинский учился в Псковской губернской мужской гимназии, а осенью 1915 г. стал студентом юридического факультета Императорского Петроградского университета, но, отучившись всего один семестр, из университета ушел и весной 1916 г. поступил в 1-ю Петергофскую школу прапорщиков. В статьях и справках о Ладинском его уход из университета иногда объясняют призывом в армию, но решение не пользоваться студенческой отсрочкой, судя по всему, было принято им самостоятельно. Ему довелось поучаствовать и в Первой мировой войне, и в Гражданской — в армии Деникина, где он стал подпоручиком. Под Харьковом Ладинский был тяжело ранен в ногу и надолго попал в ростовский госпиталь. Хорошо знавшая поэта в его парижские годы Н.Н. Берберова вспоминала позже: «У Ладинского на ноге тридцать лет не закрывалась рана, полученная в 1919 году»[7]. С госпиталем Ладинский был эвакуирован в Новороссийск, затем в Крым, а оттуда в Египет.

В Египте сменил ряд профессий: работал на заводе, служил писцом в Международном суде в Каире и Александрии, переводил с английского полицейские романы. Через четыре года перебрался в Париж, поступил в Сорбонну, но оставил учебу из-за недостатка средств. Пытался зарабатывать на жизнь рабочим на обойной фабрике, маляром, в 1926 г. стал телефонистом в газете «Последние новости». Официально должность называлась гордо: заведующий телефонным бюро конторы «Последних новостей». Реально это была работа мальчика на телефоне, отвечающего на звонки и соединяющего абонентов через редакционный коммутатор. Но она позволяла Ладинскому считаться сотрудником самой известной и самой богатой (и самой богатой) газеты в эмиграции, ездить по миру в качестве корреспондента «Последних новостей», и с этого времени он смог целиком посвятить себя литературе и журналистике.

6 апреля 1925 года стихотворение Ладинского появляется в парижском «Звене». На следующий год его стихи печатаются не только в студенческих журналах «Своими путями» и «Годы», в маргинальных «Перезвонах» и поддерживающей молодежь «Воле России», но и в «Днях», «Последних новостях» и даже «Современных записках», в то время воспринимавшихся как цитадель живых классиков абсолютно недоступная для молодых авторов. Берберова считала что это «Ходасевич тотчас же протащил их в журналы и газеты»[8]. Сомнительно: первые публикации Ладинского появились в «Звене» и «Воле России», на которые Ходасевич никакого влияния не имел (скорее уж тут могли поспособствовать Адамович и Слоним), а участником «Перекрестка» Ладинский стал и вовсе только в 1932 г. Но так или иначе, Париж был завоеван легко и очень быстро.

Втрое больше респондентов, по сравнению с предыдущим вариантом, считают, что дело вовсе не в пресытившихся мистикой читателях, а в профориентации писателей. 22 % проголосовавших убеждены: причина упадка НФ в России заключается в том, что на Западе ее пишут физики и астрономы, а у нас — психиатры и историки. Должен признаться; столь единодушный взгляд читателей меня несколько удивил. Ответ предполагает, что твердая научная фантастика должна базироваться на достижениях естественных наук и лучшими их глашатаями будут профессиональные ученые. Однако практика опровергает необходимость соблюдения таких условий. НФ не ограничена рамками физических концепций. Например, идея знаменитого романа Сэмюэля Дилэни «Вавилон-17» лежит в сфере лингвистики и основана на так называемой гипотезе Сепира-Уорфа, или гипотезе лингвистической относительности. Она предполагает, что восприятие мира и особенности мышления зависят от структурных особенностей языка, носителем которого является человек.

Критика начинает писать о стихах Ладинского задолго до выхода его первой книги. Чуткий Георгий Адамович, которому и самому еще только предстояло стать критическим мэтром, уже в 1926 г называет Ладинского «общепризнанной “надеждой\"» и уверяет, что его стихи «можно печатать где угодно, рядом с кем угодно»[9].

Вышедшие пятью годами позже сборники лишь подтвердили сложившуюся к тому времени репутацию поэта. После выхода первой книги стихов Ладинского многие критики с удивлением отметили, насколько выигрывают его стихи, будучи собраны вместе. Константин Мочульский писал: «Только теперь, когда стихотворения его объединены в книге, мы понимаем законченность и цельность его поэзии»[10]. Ему вторил Владимир Варшавский: «Соединенные вместе эти нарядные и очаровательные стихи приобрели какое-то новое, более глубокое, высшее и в то же время более человечески-реальное бытие[11]. Г.П. Струве, и после воины, 28 января 1954 г. писал В.Ф. Маркову о Ладинском: «Он теряет вне целых циклов и даже целой книги (он очень целен) <…>

Да и научная карьера для авторов НФ обязательным условием не является. Выдающийся автор современной Hard SF Грег Иган (по выражению одного из критиков, «в его книгах больше науки, чем в некоторых статьях „Physical Review“) не является ученым. Его формальное образование ограничивается лишь степенью бакалавра математики и превосходно демонстрирует, что для создания НАУЧНОЙ фантастики достаточно чтения специальной литературы, выдумки и таланта.

Казалось бы, мы вплотную подошли здесь к следующему пункту опроса, но не будем спешить. Ведь в том-то и дело, что есть у нас среди фантастов и астрономы, и физики. Вот только произведения, выходящие из-под их пера, причислить к «твердой» НФ не удается. Физик Сергей Слюсаренко больше известен книгой из серии «S.T.A.L.K.E.R.», а астроном, удостоенный Государственной премии СССР, Николай Горькавый и вовсе пишет истории о девочке Никки Гринвич (очередное «воплощение» Гарри нашего Поттера), скроенные по сказочным лекалам с вкраплениями научных лекций и квазинаучных рассуждений. Даже Александр Громов, сделавший себе имя на произведениях научной фантастики, причем образцовых, мигрировал в стан «приключенцев».

Я его всегда считал и считаю одним из лучших парижских поэтов, с необщим выражением лица»[12].

Почти треть проголосовавших сочли, что на количество и качество НФ-произведений на Западе влияет обилие научно-популярной литературы, у нас почти отсутствующей.

Как сформулировал лет десять назад на страницах «Если» Эдуард Геворкян, чтобы написать хорошее научно-фантастическое произведение, нужно десять лет читать научно-популярную и научную литературу: книги по социологии, истории, психологии, физике, астрономии… и не читать собственно фантастику.

Редакторы «Современных записок» считались с Ладинским уже в начале тридцатых, когда писателей младшего поколения в журнале печатали очень редко. Ладинский, судя по всему, входил в число авторов, которых публиковали в журнале независимо от отношения к их творчеству. 23 февраля 1932 г. М.О. Цетлин писал М.В. Вишняку: «С Ладинским я, на редкость, не могу решиться. Мне поэма мало нравится, но она может прочесться с интересом. Но размеры, размеры! Чем больше проходит времени, тем более неприятно мне ему отказывать»[13]. Полтора года спустя, 3 сентября 1933 г., Цетлин пишет В.В. Рудневу: «Посылаю 2 стих. Ладинского. Оба мне не нравятся. Но не напечатать — значит обидеть его. Я бы взял первое»[14].

Замечание справедливое. Парадоксально, но любовь авторов к чтению фантастики и наблюдение за коллегами/конкурентами по цеху часто невольно оборачиваются отсутствием внимания к книгам, которые могли бы дать пищу для размышлений и почву для новых идей. Все-таки есть какая-то сермяжная правда в анекдотическом чукче, который не читатель, а писатель.

Впрочем, отечественные читатели и писатели добротным научпопом и так не избалованы, хотя ситуация начинает исправляться. И усложнение научной картины мира делает вопрос наличия качественного научпопа еще более важным. Конечно, научно-популярные книги не могут заменить фантастических произведений, а НФ не должна сводиться к популяризации научных представлений. Если постепенное приращение наименований выпускаемых научно-популярных книг является не результатом миссионерской деятельности издательств (хотя нельзя не отметить усилия фонда «Династия» в области популяризации науки), а возрастанием читательского интереса к науке, то логично будет ожидать и роста интереса к научной фантастике.

Едва освоившись в Париже, Ладинский стал проявлять завидную активность. Уже с 1925 г. он постоянный участник вечеров Союза молодых поэтов и писателей (с октября 1926 г. — член правления). Позднее выступал с лекциями, с чтением своих стихов, принимал участие в собраниях и вечерах «Зеленой лампы» и «Кочевья», «Перекрестка» и «Круга», а также деятельности множества менее прославленных кружков, обществ и объединений (Очаг друзей русской культуры в Европе, Объединение русских студентов, Общество русских студентов для изучения и упрочения славянской культуры, Союз деятелей русского искусства, Национальная организация русских скаутов, «Арзамас», «Ассамблея» и др.). В 1931 г. становится членом масонской ложи «Северная звезда»[15]. В каждом из томов хроники культурной и общественной жизни русского Парижа[16] Ладинский фигурирует десятки раз.

Пока же большинство участников опроса уверено: наших читателей научная фантастика интересует куда меньше историй о сталкерах и «попаданцах». И в пользу этой точки зрения убедительно свидетельствуют тиражи выпускаемых книг. Само же упоминание тиражей неизбежно обращает наше внимание на книгоиздательский аспект обсуждаемой проблемы.

В качестве корреспондента газеты ездил в Польшу, Чехословакию, Ливан, Палестину, Тунис, Египет, писал путевые очерки, публикуя их в газете, а то и выпуская отдельным изданием[17]. Все это удовлетворяло его только частично.

Победа «попаданцев» засчитана по причине неявки соперника. Однако можно ли отсутствие отечественной «твердой» НФ на полках книжных магазинов объяснить тем, что она не пользуется спросом?

В 1929 г. в журнале «Иллюстрированная Россия» появляются первые рассказы Ладинского, затем он печатает прозу в «Числах», «Журнале Содружества», «Современных записках» и др., а в середине тридцатых берется за исторические романы, которые вскоре выходят отдельными изданиями: «XV легион» (Париж, 1937), «Голубь над Понтом» (Таллин: Русская книга, 1938). По мнению Глеба Струве, «как и его стихам, им свойственна некоторая декоративная романтичность»[18]. Впрочем, Георгий Иванов и до войны, и после был убежден: «Как бы хорошо Ладинский ни писал прозу, он никогда не победит ею собственных стихов»[19].

Не стоит распространять влияние и действенность экономической максимы о том, что «спрос определяет предложение» на что-либо, кроме определения объемов производства уже существующего на рынке товара — в данном случае речь идет об определении тиражей для уже издающихся авторов и серий. Кстати, тиражи журнала «Если», регулярно публикующего «твердую» НФ и ориентированного на научную фантастику вообще, свидетельствуют в пользу читательского интереса. Как и дополнительные тиражи «Ложной слепоты» Питера Уоттса — одной из сложнейших научно-фантастических книг современности. Однако логика бизнеса заставляет издателей думать о максимизации прибыли и минимизации издержек и рисков, что приводит к торжеству простого правила: продавать то, что покупается.

Обратите внимание на количество обложечных клонов у популярной серии «S.T.A.L.K.E.R.». А ведь кроме этого есть и более «продвинутые» модернизации. Можно, например, сделать пять зон вместо одной или обнаружить зону в Древней Руси. Выбор издателя, между гарантированными продажами и сомнительной славой подвижника научной фантастики очевиден. Схожая логика в переложении на писательские реалии (трудоемкость, потенциальные тираж и гонорар) действенна и для авторов. Сетовать не стоит: дело, как говорится, житейское. Вспомним, например, о мытарствах Герберта — автора новаторской, а потому рискованной для издателя «Дюны».

Едва ли не каждый из критиков пытался (и не раз) дать определение поэзии Ладинского в целом, и все они были очень образными: «эфирный мир, светлый и прозрачный»[20] (К.В. Мочульский), «театр, искусный и изящнейший»[21], «прелестная романтическая сюита»[22] (Г.П. Струве). «Прекрасная Дама Ладинского — маленькая балерина»[23], считал В.Ф. Ходасевич. Наиболее точным было сочтено определение Г.В. Адамовича: «романтический балет»[24] (это сравнение с удовлетворением процитировал даже такой завзятый его оппонент, как Слоним[25]). И затем уже почти все пользовались театральными образами: В.В. Вейдле писал о «танцующих размерах»[26], И.Н. Голенищев-Кутузов — о «бутафорском театре»[27], Ходасевич — о «живом, пестром, но веселом реквизите его поэзии»[28], П.М. Пильский — о «картонном мире в балете»[29].

Несмотря на несопоставимые ресурсы и возможности у ведущих и малых издательств, большего интереса к научной фантастике стоит ожидать от вторых, поскольку они руководствуются при принятии решений не только финансовыми и маркетинговыми соображениями. Что и демонстрирует, например, издательство «Снежный Ком», которое обрело московскую прописку.

Положим, не всех критиков восхищала эта особенность стихов Ладинского. Например, у Сергея Нальянча она отнюдь не вызывала энтузиазма: «Поэты говорят о пустяках и не желают (Ладинский, Поплавский) расстаться с коротенькими штаниками и покинуть сусальный мир с гномиками, щелкунчиками, елочками, балериночками, солдатиками и прочей мертвой бутафорией»[30].

А сегодняшние издательские приоритеты обусловлены не отсутствием интереса к научной фантастике, а тем, что удовлетворять интерес читателей к сталкерам и «попаданцам» намного выгоднее.

Относиться к этому можно по-разному, однако стремление воплотить в стихах именно такой мир бесспорно, и современный исследователь даже подвел под это обоснование: «С навязчивой ассоциацией “жизни в изгнании” с “театральными подмостками”, на которых разыгрывается представление, почти не зависящее от воли единичного и слабого “я”, оказалось тесно связано творчество Ант. Ладинского»[31].

Это обращает наше внимание на объекты читательского вожделения. Исключим из поля зрения тексты и имена «высшей лиги», где действуют свои правила, и сделаем несколько смелых обобщений и выводов касательно читательских предпочтений в части книг, берущих не умением, а числом (результатом умножения среднего тиража на количество наименований).

Именно этим Ладинский больше всего отличается от своих эмигрантских сверстников, а также метрическим репертуаром.

В автобиографии Берберова приводит забавный эпизод с редактором «Современных записок» В.В. Рудневым: «Однажды, получив какое-то стихотворение от поэта “младшего” поколения, он показал его Ходасевичу и спросил его, что это за размер — какой-то, по мнению Руднева, несерьезный и даже плясовой. Стихотворение было написано трехстопным ямбом. Ходасевич, придя домой, лег носом к стенке и сказал: “Вот от каких людей мы зависим”»[32].

Если этот эпизод Берберовой не выдуман, то поэт, предлагавший Рудневу стихи, написанные трехстопным ямбом, скорее всего, Ладинский. Кроме него, никто из поэтов младшего поколения трехстопный ямб не использовал.

Видное положение в этой великой армаде произведений займут так называемые «попаданцы», которых можно разделить на реваншистов и карьеристов. В то время как первые переигрывают историю, преимущественно отечественную, вторые карабкаются вверх по социальной лестнице незнакомого мира. Оно, конечно, и хорошо, что книги призывают к активной жизненной позиции и зовут молодежь в «тузы» и «короли» жизни. Вот только усилия эти обращены в прошлое или прикладываются в другом, не нашем мире. Любопытно и то, что речь идет даже не о внедренцах, посланцах или хотя бы засланцах, а именно о попаданцах.

В эмиграции трехстопным ямбом вообще мало писали. Фирменный размер «парижской ноты» с ее «дневниковостью» — пятистопный ямб [33]. У Ладинского же более 26 процентов ямбических строк составляет ямб трехстопный. Только у Цветаевой он встречается в таком же количестве. У Бальмонта, Гиппиус и Георгия Иванова этот процент впятеро меньше, а остальные эмигрантские поэты трехстопный ямб не употребляли вовсе[34].

Пытаясь определить истоки поэзии Ладинского, эмигрантские критики далеко разошлись во взглядах и версиях.

Большая часть таких книг построена на однотипных и вторичных сюжетах. А это обеспечивает читателю эффект узнавания, важный также для успеха сериальных и проектных книг со знакомыми персонажами и локациями. Эффект узнавания, вторичности делает чтение текста более комфортным для потребителя. Что абсолютно противоположно эффекту от чтения научной фантастики, для которой новаторство в предлагаемых идеях и отображаемых мирах является обязательным условием.

По мнению Ю.К. Терапиано, «в течение долгого времени Ладинский бредил Осипом Мандельштамом. У него он перенял и стремление к неожиданно смелым метафорам и к образам, возникающим в живописно-скульптурном великолепии, и игру гиперболами, и ощущение русской земли, снега, соборов и колоколов»[35].

Комфортность текста для чтения, его нетребовательность к усилию со стороны читателя служит хорошим маркером банального, посредственного произведения, тем не менее вполне пригодного для развлечения. Кстати, из уравнения, гласящего, что «думать — не развлечение, а обязанность», логично выводится другая максима: развлечение — бездумно.

Глеб Струве, определяя поэтическую родословную Ладинского, также находил в его стихах общее с Мандельштамом, но одновременно — и с Гумилевым, Багрицким и Тихоновым, возводя родство через Лермонтова и Тютчева к Державину и Ломоносову. «Ладинского преследовала тема гибели Европы, гибели культуры, и он обращался к переломным эпохам в истории»[36].

Впрочем, коль скоро основной функцией этих книг является развлечение, их век продлится ровно до того момента, пока читатель, точнее бывший читатель, не заменит в метро, автобусе или на диване книгу на игровую приставку.

Юрий Иваск, спустя десятилетия подводя итоги межвоенной эмигрантской поэзии, писал: «Одержимый историей Ладинский — странствующий энтузиаст, романтический бродяга. Лучший эпитет для него — легкий, легчайший поэт. Он мастер коротких размеров, и при этом ему удавались “хромые, но быстро-скачущие” дольники»[37].

Подобная смена читательских приоритетов не только досадна, но и красноречива в отношении общественных настроений. И пока любителям НФ остается присоединиться к старому, но не утратившему актуальности призыву: «Мы ждем перемен!».

Вместе с Кнутом, Смоленским, Червинской, Шаховской и Раевским Ладинский печатается во французских переводах в выходившей в Брюсселе и влачившей нищенское существование ежемесячной «Газете поэтов» («Le journal des Poetes»).



Но и всего этого ему казалось мало.

Сергей ШИКАРЕВ

Своей работы телефонистом Ладинский стеснялся и очень тяготился ею, хотя прекрасно понимал, что все могло сложиться гораздо хуже. Позже он написал в автобиографии: «Точно в самом деле, если не божок, то муза помогала, чтобы жизнь была интересной, не такой безысходной, как у многих других, изнывавших на черной работе в копях или на заводах, портивших себе сердце за рулем такси»[38]. Однако для молодого поэта, начавшего писать в эмиграции, это оказалось пределом роста по службе. Хотелось, конечно же, большего.

В шуточном стихотворении, посвященном «Последним новостям», Адамович писал:

Вл. ГАКОВ



ПРИМАДОННА ОПЕРЫ. КОСМИЧЕСКОЙ



Судьбой к телефону приставлен Ладинский,
Всему человечеству, видно, назло:
Он — гений, он — Пушкин, он — бард исполинский,
А тут не угодно ль — алло да алло!” [39]



При жизни американская писательница Ли Брэкетт, которой в этом месяце исполнилось бы «без пяти лет век», неизбежно делила славу и признание с мужем — общепризнанным «звездным королем» Эдмондом Гамильтоном. Хотя к концу жизни писательницу, пережившую на несколько лет мужа, вряд ли устроил бы просившийся на язык громкий титул «вдовствующей королевы». Потому что в истории американской фантастики Ли Брэкетт сама сделала себе имя. Как и титул, не менее звучный: первой дамы космооперы!





К середине тридцатых годов, выпустив несколько книг и получив известность, Ладинский стал все больше ощущать несоразмерность своего реального веса в литературе и положения в редакции.

Как известно, сценарий знаменитого фильма «Звездные войны» режиссер-постановщик Джордж Лукас писал сам. В основном соединяя в кинематографическую мозаику осколки памяти, сохранившие прочитанные в детстве комиксы. Для их героев не составляло труда взорвать целую планету, столкнуть стенка на стенку звездные армады и не без приключений провести время в пользующемся дурной славой салуне на скрещении звездных дорог.

Однако после оглушительного успеха фильма, когда все, в том числе и ставший в одночасье знаменитым постановщик, поняли, что от продолжений никуда не деться, одновременно пришло осознание другой неизбежности. Ясно стало, что без крепкого профессионала не обойтись. Под профессионалом в данном случае понимался сценарист-литератор, которому предстояло придумать и грамотно расписать интригу фильма-сиквела, идею которого в общих чертах уже составил в голове сам Лукас.

Запись в дневнике Ладинского от 20 ноября 1937 г.: «Написал Милюкову письмо. Старался доказать ему, что мне надо дать что-нибудь более приличное, чем место телефонного мальчика. Говорит, “конечно, вы правы, но как это осуществить?”»[40] Месяцем позже, 30 декабря, еще одна запись: «Алданов (по секрету) сообщил, что “Русские записки” прекращают свое существование, а будет выходить (на деньги того же П-ского) новый толст<ый> журнал под редакцией Милюкова. Факт<ический> редактор Вишняк. Папаша отказался принять в сотрудники Мережковского, Федотова, Бердяева, Ходасевича. “Против вас он ничего не имеет”. Хорошо бы пристроиться секретарем. Но едва ли. У Вишняка своих сколько угодно»[41].

То, что следующий фильм обязан был стать еще более закрученной космической оперой, сомнений не вызывало. Оставалось найти того, чей «голос» в этом жанре был хорошо знаком миллионам поклонников НФ и не раз срывал их аплодисменты. А поскольку финансово Лукас теперь мог почти все, то и выбирать он был волен среди самых лучших.

Василий Яновский, объясняясь после войны с эмигрантскими общественниками, писал со свойственной ему резкостью суждений: «Ладинский, — которого Вы называете вполне сложившимся писателем, — сидел в приемной “Последних новостей” по 48 часов в неделю: дежурный у телефона. В комнатушке не было окон: день и ночь горела электрическая лампа. Поминутно звонил телефон, и Ладинский совал хоботок, соединяя линии. Когда мне случалось завернуть туда по делу, то я сразу шалел: от искусственного света днем, от звонков и ложного оживления. Чтобы подогнать еще сотню франков в месяц, Ладинский иногда, тут же между делом, стучал на машинке очередной подвал переводного авантюрного романа. Так жил этот вполне сложившийся писатель. И когда в 1945 г. парижская колония пошла на поклон на рю Гренель, Ладинский записался там один из первых. На многолюдном, торжественном собрании, получая паспорт, Ладинский со слезою в голосе (как бывало о балеринах) огласил содержание выданного ему документа: гражданин СССР — не рефюже, писатель — не телефонист. Такова история Ладинского, которого Е. Кускова и М. Слоним очень даже заметили: хлопнул дверью. Как хлопнули дверью и ушли, каждый по-своему, Поплавский и Сирин»[42]. Более подробно о работе Ладинского в «Последних новостях» Яновский написал четверть века спустя[43].

После недолгих раздумий из голливудской студии 20th Century Fox на уединенную ферму в штате Огайо полетела телеграмма-приглашение. Адресатом была Ли Брэкетт. Она успела написать сценарий, но до выхода картины на экраны не дожила; все исправления и дополнения вносил уже ее невольный соавтор — известный голливудский сценарист Лоуренс Каздан. И когда потрясенные зрители выходили с первых киносеансов — а то был редкий случай в истории американского фантастического кино, когда фильм-продолжение получился никак не слабее первой серии! — успех по праву должна была разделить и Брэкетт. Успех в данном случае среди миллионов поклонников кинофантастики. Что же до сотен тысяч читателей — они-то были абсолютно уверены: раз сценарий писала Ли Брэкетт, значит, можно идти на просмотр «в темную». Их не обманут. И на экране они, скорее всего, увидят лишь совершенное визуальное воплощение того, о чем раньше читали в ее книгах…

Иногда пишут о внезапном «покраснении» Ладинского после войны. Это не совсем так. Большим патриотизмом по отношению к эмигрантскому мирку он не отличался и в тридцатые. Его читательские вкусы изначально были довольно определенны. Отвечая в 1931 г. на анкету «Новой газеты» «Самое значительное произведение русской литературы последнего десятилетия», Ладинский написал: «За последние десять лет не было в русской литературе ни одной книги, которую можно было бы назвать гениальной. Но были прекрасные книги, например: “Шум времени” Мандельштама, “Вор” Л. Леонова, “Петр I” Алексея Толстого»[44]. Подбор весьма характерный, ни одного эмигрантского автора.



В письме от 14 августа 1971 г. Юрий Софиев рассказывал Рите Райт-Ковалевой, что на заседании «Круга» во время финской войны Ладинский заявлял: «Для каждого честного русского человека, где бы он ни был, — его место в Красной армии»[45].

Ли Дуглас Брэкетт родилась 7 декабря 1915 года в Лос-Анджелесе, с которым связана большая часть ее жизни. И почти вся жизнь литературная.

Берберова уверяла, что Ладинский ненавидел Париж, а свою должность считал «лакейской», писала, что «это был озлобленный, ущемленный человек, замученный тоской по родине, всем недовольный, обиженный жизнью, и не только этого не скрывавший, но постоянно об этом говоривший»[46].

Дочь бухгалтера Уильяма Брэкетта и Маргарет Ли Дуглас провела детство в пляжном районе города-гиганта — Санта-Монике, в то время остававшемся самостоятельной административной единицей. Как пишет ее биограф: «Величественная полуденная тихоокеанская гладь и ее таинственное свечение при луне, а также чтение Эдгара Райса Берроуза вместо уроков — все это родило в богатом воображении девочки образы, превратившие ее последующее творчество в явление уникальное».

О том, как Ладинский провел военные годы, сведений очень мало. Весной 1941 г. он еще в Париже, а уже в следующем году упоминается в информационной заметке «Нового журнала» как перешедший демаркационную линию и оказавшийся в «свободной зоне» Франции [47]. Но он вернулся в Париж, как только тот в августе 1944-го был освобожден от гитлеровцев.

Биография Ли Брэкетт на удивление бедна фактами, если под последними понимать бытовые подробности. Росла, ходила в школу, много читала, активно общалась с такими же фэнами, благо Лос-Анджелес, где жили и творили Каттнер, Мур, Блох, Брэдбери, Лейбер и Гамильтон, давно оспаривал у Нью-Йорка славу столицы научно-фантастической Америки. Затем начала писать и печататься.

Замуж за Гамильтона Ли Брэкетт вышла уже после войны. Свадьбу сыграли там же, в Лос-Анджелесе, в канун нового, 1947 года. Детей писательской семье судьба не отписала.

Все, о чем пойдет речь дальше, будет больше иметь отношение к недолгой истории послевоенного возвращенчества, но для Ладинского это было неотъемлемой частью биографии, и без рассказа об этом последний период его жизни окажется не до конца понятым.

В последние десятилетия жизни Брэкетт несколько отошла от НФ, в основном занимаясь сценариями. Они оставались единственным мостиком, связавшим два чуждых друг другу мира — родной и любимый с детства Голливуд с уединенной фермой в сельском штате Огайо, принадлежавшей дальним родственникам мужа и ставшей их последним с Гамильтоном пристанищем.

Вот и вся жизнь. Все остальное — литература, единственная по-настоящему богатая драматическими поворотами биография писательницы.

Уже через несколько месяцев после освобождения Парижа, в течение осени 1944 г. были созданы или возобновлены запрещенные в начале войны русские организации (при немцах существовало лишь подполье). Перешла на легальное положение газета «Русский патриот», выходившая с ноября 1943 г. Ладинский стал ее секретарем и одним из постоянных авторов, публиковал публицистику и эссеистику, весьма характерную для конца войны: «С той минуты, как растаяли в тумане черноморские порты <…> русские эмигранты стали гражданами вселенной. Второго сорта, конечно. <…> И вот, в водовороте мировых событий, настал момент, когда эта связь со своей страной ощутилась, как пуповина. <…> И в дни тяжких военных испытаний, и в дни побед, как через пуповину, мы чувствуем живую и кровную связь с нашей огромной и прекрасной страной»[48].

Ли Брэкетт как-то в припадке самокритики назвала себя халтурщицей (в оригинале трудно переводимое жаргонное словечко «ham», означающее плохую актрису, которую постоянно освистывают на сцене) и любительницей драматизировать даже самый обыденный эпизод. Автохарактеристика вполне приложима к работе сценариста в те времена, когда диалоги чаще всего переписывались прямо на съемочной площадке и подстраивались под реальных актеров, а труд «переписчика» рассматривался, разумеется, как профессия, дававшая неплохой заработок, но уж никак не творчество, не искусство…

Свою творческую жизнь профессионально занимавшаяся только литературой Брэкетт начала с написания сценариев, благо Голливуд был, что называется, под боком. Среди ее работ в кинематографе — сценарии к известным в свое время фильмам: «Дух вампира», «Рио Браво», «Золото семи святых», «Эльдорадо». Заметным этапом в ее жизни стал сценарий к экранизации детективного романа Рэймонда Чэндлера «Долгая спячка». Фильм, вышедший на экраны в 1946 году, вызвал фурор, критика отмечала режиссерскую работу Хоуарда Хоукса, блестящую роль всеобщего кумира Хамфри Богарта, а также мастерство диалогов. Хотя славу в написании последних Ли Брэкетт, конечно же, по праву делила с куда более именитым соавтором — самим Уильямом Фолкнером!

Членство в масонской ложе Ладинский после войны не восстановил[49], к тому времени его интересовали совсем иные вопросы, хотя движение советских патриотов оказало определенное влияние и на тематику докладов в парижских масонских ложах.

Между прочим, писала она и вестерны. И даже завоевала в 1963 году премию «Золотая шпора» за лучший вестерн года. Что тоже неудивительно: задолго до того Брэкетт успела прославиться в жанре, который многие критики считают вестерном, перенесенным на галактические просторы.

Как и муж, она нашла себя в жанре космической оперы. В те предвоенные десятилетия и первые послевоенные годы Space Opera заполонила большинство дешевых НФ-журнальчиков, предоставлявших читателям в первую очередь желанное, спасительное бегство от действительности. Прочь от унылой повседневной работы, от семейных дрязг, депрессивных новостей, которыми потчевали газеты и радио, от неуверенности в завтрашнем дне — в мир захватывающих дух звездных империй, героических подвигов и во всех отношениях неземной любви!

Воссозданное Объединение русских писателей 16 декабря 1944 г. провело в помещении Союза русских патриотов (рю Галльера, 4) свой первый литературный вечер, в котором приняли участие Ладинский, Корвин-Пиотровский, Ставров и др.[50] А на следующий день, 17 декабря, на общем собрании Союза русских патриотов были проведены выборы правления вместо существовавшего до того временного руководства. Одним из двенадцати членов правления был выбран Ладинский[51].

Не будем судить строго произведения, написанные задолго до спутников и пилотируемых лунных кораблей. Зато во всем, что касается занимательности, умении не только лихо закрутить сюжет, но и держать его до конца, в том, что описывается одним термином «чувство удивительного» и без долгих размусоливаний понятно всякому любителю фантастики, — вот в этом наивные авторы довоенной поры еще дадут очко вперед многим своим последователям!

4 февраля 1945 г. Б.К. Зайцев писал И.А. Бунину о Н.Я. Рощине: «Его из “Русск<ого> П<атриота>” выставили, равно Любимова и М. Струве. Там теперь комбинация из младороссов и “молодых” писателей (Объединение). Убого очень. Теперь тебя будут туда тянуть, я не сомневаюсь»[52]. И действительно, в феврале 1945 г. Ладинский и В.Л. Корвин-Пиотровский пытались привлечь к сотрудничеству в «Русском патриоте» Бунина, который, впрочем, предпочел деликатно уклониться, объяснив в письме Ладинскому от 8 февраля 1945 г. свой отказ тем, что «газета — яркополитическая, а я уже давно потерял всякую охоту к какой бы то ни было политике»[53].

И Ли Брэкетт, по мнению большинства критиков и читателей, оказалась в ту пору среди лучших. А из авторов-женщин (что само по себе долгие десятилетия оставалось в НФ диковинкой!) с ней могла поспорить разве что прекрасная половина другой «фантастической» семьи — Кэтрин Мур.



Первой профессиональной публикацией Брэкетт стал рассказ «Поиск на Марсе», напечатанный в тогда еще только набиравшем силу журнале «Astounding Stories». Однако более подходящую для себя экологическую нишу писательница быстро нашла в другом издании — «Planet Stories». «Некоторые из публиковавшихся там вещей, — вспоминал покойный Лестер Дель Рей, — были просто замечательны. Именно в „Planet Stories“ летом 1946 года впервые появился „Пикник на миллион лет“ Брэдбери — первая история из прославивших его „Марсианских хроник“[31]. А другим постоянным автором журнала стала Ли Брэкетт, произведения которой содержали довольно необычную комбинацию бьющей через край энергии, напора и тонкой, пастельной, богатой оттенками атмосферы. Что касается ее образа Марса с его древними городами, где тишину нарушает лишь серебристый звон колокольчиков, которые носят местные модницы, то эти картины стали неотъемлемой частью научно-фантастического фольклора».

Вскоре, однако, и Ладинский с Корвин-Пиотровским перестали играть ведущую роль в определении курса газеты. 10 марта 1945 г. Союз русских патриотов объединился с Союзом друзей советской родины и стал называться Союзом советских патриотов. Ладинский вошел в Верховный совет новой организации. Газета, соответственно, была переименована в «Советский патриот», и определять ее политику стали совсем другие люди. Однако постоянными авторами «Советского патриота» и Ладинский, и Корвин-Пиотровский остались. Помимо них ближайшими сотрудниками газеты были А. Марков, М. Струве, А. Бахрах, Б. Пантелеймонов, Ю. Софиев, А. Руманов. В «Советском патриоте» печатались также А. Даманская, А. Присманова, А. Гингер, М. Гофман, Г. Иванов, И. Одоевцева, Л. Зуров, П. Ставров, Ю. Анненков, Н. Бердяев, В. Андреев, А. Ремизов, П. Боранецкий, С. Маковский и многие другие, чьи имена в этом ряду сегодня могут вызвать удивление. Но в 1945 г. формы и структуры послевоенной жизни еще не установились, не прояснились позиции, даже противостояние не выражалось открыто. Уже совсем скоро жизнь вновь разведет их по разные стороны баррикад, но пока это чем-то напоминает берлинскую ситуацию начала двадцатых, когда ничего еще не определилось и оставалось ощущение единой, общей жизни. Союз советских патриотов распространял билеты на вечера Бунина, устраивал лекции Адамовича и делал многое другое. На благодарственном молебне по случаю взятия Берлина в храме на рю Дарю присутствовали одновременно посол Богомолов, советские офицеры и эмигрантские писатели от Ладинского до Гингера и Шаршуна[54].

Сравнение двух Марсов, принадлежащих писателям, фамилии которых также удивительно похожи, конечно, не случайно. С молодым фэном Рэем Брэдбери, быстро заматеревшим до всеми уважаемого профи, Ли Брэкетт подружилась крепко и надолго. Они даже написали одну из «марсианских» повестей в соавторстве — это была «Лорелея Красных Песков», опубликованная в 1946 году. Хотя оба, конечно же, имели перед глазами один объект для подражания, который преследовал всех без исключения американских фантастов: Марс (или, точнее, Барзум) Эдгара Райса Берроуза!

Ладинский в «Советском патриоте» пишет о новых фильмах, книгах, театральных постановках, выставках, о юбилее Бунина, публикует очерки о Петре I, Миклухо-Маклае, Аммиане Марцеллине, а также о Пскове, Париже, Каннах, печатает главы из романов, изредка стихи, преимущественно публицистические и не очень похожие на его довоенную лирику, слишком тяжеловесные и лобовые. Впрочем, много ли у нас было поэтов, чьи стихи идеология и война делали лучше?

Главные произведения Брэкетт, созданные под влиянием Берроуза в 1940-е годы и позже составившие сборники «Пришествие землян» (1967) и «Полукровка» (1973), стали для писательницы ее собственными «марсианскими хрониками», принесшими славу и признание. Хотя она впоследствии созналась, что как раз хроники-то в ее намерения не входили: «Не думаю, что можно составить правильный хронологический порядок моих „марсианских“ рассказов. По правде говоря, это никакая не серия, а просто отдельные истории, как бы случайно выходившие из моей пишущей машинки. Я влюбилась в этот воображаемый Мир и неоднократно в него возвращалась — поэтому все рассказы имеют общий фон».

На Марсе же разворачивается действие многих ее романов тех лет, в частности, одной из лучших книг писательницы — «Меч Райанона» (журнальная публикация 1949 года вышла под заголовком «Марсианские морские короли»). Роман начинается с того, что земной археолог, занятый раскопками гробницы древнего марсианского полубожества, попадает в своего рода «пузырь времени» — и в результате оказывается отброшен на миллионы лет в прошлое. А там уже его ждет малый джентльменский набор всех космических опер: приключения, потасовки, освобождение древних марсиан от тирании змееподобных злодеев, а в качестве финального приза — рука и сердце принцессы.

Продолжает писать и публицистику, рассуждая о советском и эмигрантском патриотизме и делая недвусмысленные выводы: «Советская государственность есть то, что мы должны понять и принять, как новую орфографию, чтобы наши печальные воспоминания о родных пепелищах и школьных днях превратились в один прекрасный день в радостную реальность — единение с нашей страной»[55].

Однако образы, описания, язык, которым рассказана эта незамысловатая история, уже хорошо обкатанная Берроузом (а для нашего читателя еще и Алексеем Николаевичем Толстым), совсем не похожи на те, что характерны для 99 % американских космоопер. Начнем с того, что Марс у Брэкетт, против всяких ожиданий, зеленый! И легендарные «океаны» его вовсе не уныло-высохшие, а полноводные, таинственно люминесцирующие ночами в свете двух лун… Да и марсиане ведь не одна раса, а несколько, хотя все эволюционировали от единых предков.

В это время Ладинский вновь проявляет большую активность: на вечерах читает стихи и делает доклады о советской поэзии, присутствует на собраниях, сопровождает приехавшего в Париж К. Симонова и 12 августа 1946 г. выступает с приветственным словом на его литературном вечере, входит в редакционную комиссию по подготовке научно-литературного журнала, который намеревался выпускать Союз советских патриотов (из этой затеи, впрочем, ничего не вышло).



Хочет, чтобы с его мнением считались, и когда возникают разногласия в «Русском сборнике», заявляет о своем отказе от участия. Б. Пантелеймонов по этому поводу шутливо писал Бунину 16 марта 1946 г.: «Дорогой Иван Алексеевич. Какие события мы переживаем, ужас: речь Черчилля, события в Персии, отказ Ладинского от участия в Сборнике. Вы тоже, наверное, не спите по ночам, придумывая, как бы спасти наш сборник и вернуть Ладинского… хочу просить Вас возглавить делегацию (Ремизов, Тэффи, Бенуа, Маковский), которая пойдет на Галлера, в “Советский патриот”, дождется приема у самого А.П. Ладинского и объявит ему о нашей полной капитуляции»[56].

И только по касательной повлияло творчество Берроуза (как и создателя Конана — Роберта Говарда) на самую популярную серию Ли Брэкетт — о герое-супермене по имени Эрик Джон Старк. Ему первоначально была посвящена журнальная дилогия — романы «Королева марсианских катакомб» (1949) и «Черные амазонки Марса» (1951), позже переизданные в книгах под измененными названиями «Тайна Синхарата» и «Люди талисмана», а также рассказ «Город ушедших» (1949).

Очерк в «Русский сборник» Ладинский в конце концов дал, но волнует его в это время другое: он начинает новый роман. Объявление о том, что роман готовится к печати, было опубликовано на обложке сборника «Роза и смерть», но задолго до того появилась заметка следующего содержания: «18 мая в тесном кругу писателей и деятелей искусства А.П. Ладинским был прочтен отрывок из его нового романа “Взирая на лилии” (жизнь Христа). Отрывок — глава об Ироде и Саломее — ярко и образно написанный, вызвал живейший интересу всех присутствующих. Были на чтении: Г.В. Адамович, И.А. Бунин, Н.Н. Евреинов, Г.В. Иванов, И.В. Одоевцева, А.В. Руманов, М.А. Струве, Н.А. Тэффи»[57]. Впрочем, уже через год замысел романа несколько изменился, а в хронике «Советского патриота» появилось сообщение: «А.П. Ладинский работает над новым историческим романом из эпохи имп. Юлиана и языческой реакции, в котором проводит параллель между современностью и первыми веками христианской веры»[58].

Родители Старка, «крутого» парня и грозы всех особ женского пола — земных и инопланетных, — умерли на Меркурии, его же носит по планетам Солнечной системы, а затем и по галактическим просторам… Жизнь космооперного героя, как и положено, все время висит на волоске, и Старку с регулярностью физзарядки приходится совершать подвиги. Хотя большинству тех, с кем его сталкивает судьба, он предстает изгоем, предателем, презренным наймитом — словом, криминальным типом. Дело в том, что Старк принципиально не признает над собою главенства «искусственных» (в смысле — сочиненных людьми или чужаками) законов, а во всем предпочитает следовать внутреннему «естественному праву».

30 июня 1946 г. на торжественном собрании в зале театра Иена Ладинский получил советский паспорт. Он был в первой партии эмигрантов, получавших советские паспорта. Вместе с ним должны были получить паспорта из рук советского посла Н.Е. Богомолова и ген. консула Н.П. Емельянова митрополит Евлогий (который, впрочем, на собрании не присутствовал, сказавшись больным), адмирал Д.Н. Вердеревский, профессор А.П. Марков, писатели Б.Г. Пантелеймонов, Н.Я. Рощин и др.[59]

К этому герою Ли Брэкетт относилась с материнской нежностью. «Многие мои персонажи — это крепкие парни, не стесняющиеся ступать своими подошвами по дерьму. Но они и не теряются, когда требуется одарить смазливую девчонку сорокасекундным поцелуем, как это здорово удается на экране Хемфри Богарту», — признавалась писательница в 1944 году. «Правда, — добавляла она, — и героини мои — в общем, форменные суки теплокровные[32], зажигавшиеся с полоборота, но одновременно предельно гибкие и обладающие мозгами».

Такая вот характеристика… Чтобы понять, чем же так полюбился читателям и самой создательнице Эрик Джон Старк, следует вспомнить еще одну характеристику, которую обязательно произносили критики, обсуждающие феномен Ли Брэкетт, — «живой».

Тремя неделями позже, 21 июля, в битком набитом зале «Мютюалитэ» состоялось второе собрание, на котором выступали посол Богомолов, Константин Симонов, Илья Эренбург. Вслед за ними произнес речь Ладинский: «Если кому нужно быть со своим народом, так это писателю или поэту. Пропасть между нами и советскими писателями теперь исчезает. Слово «эмигрантский» уже отходит в область преданий»[60].

Традиционный герой довоенной приключенческой НФ по штату обязан был оставаться рыцарем без страха и упрека, на чьем моральном облике не разглядеть и пятнышка даже сквозь мощнейшую лупу. Идеал американского парня, по которому должны сохнуть женские сердца. И, как всякий идеал, бесконечно далекий от реальной жизни.

Вскоре новоявленный советский гражданин посвящает своему паспорту эссе, которое начинается так: «За лиловатыми страничками советского паспорта, за его печатями и консульскими формулами возникает весь огромный советский мир, а вместе с ним и милая русская природа»[61].

Это позже в американской фантастике появятся совершенно иные персонажи, вроде гаррисоновского Джима ди Гриза по прозвищу Крыса из Нержавеющей Стали. Живой герой в 1940-е годы был научно-фантастическим открытием не меньшим, чем мгновенное преодоление светового барьера скоростей… А Эрик Джон Старк с его грузом многочисленных грехов получился на удивление ярким и колоритным образом. Потому и прожил в литературе столь долго. Даже в разгар 1970-х, когда к довоенной космоопере большинство читателей относилось с иронией, писательница под влиянием диктата новой поросли фэнов вынуждена была реанимировать своего Эрика!

К осени 1946 г. постановление ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» немного отрезвляет некоторые горячие головы, но Ладинский не придает ему большого значения, продолжая гнуть свою линию: «Эмиграция не могла в чужой стране создать русский воздух. Все в нем было временное, в этом условном государстве в государстве. Что, например, делать в нем писателям? Рукописи написанных книг лежат в ящиках, переводы валяются у издателей»62.

«Он впервые появился в коротком романе „Бессмертные Марса“, — вспоминала Брэкетт, — но в журнале „Planet Stories“ название переиначили на „Королеву марсианских катакомб“… Не на шутку привязавшись к этому персонажу, я быстро, написала еще рассказ про Старка, на этот раз забросив его на Венеру… Потом он снова вернулся на Марс. Однако к этому времени фантастическая мода поменялась, и в той же редакции мне посоветовали пока притормозить со Старком и придумать что-нибудь другое… Но, даже оставаясь только в моем воображении долгие годы, Старк, оказывается, обладал потрясающей витальностью. Подростки, которых и на свете не было, когда я затевала сериал, спрашивали, когда они смогут прочесть что-нибудь новенькое о Старке. Мне ничего другого не оставалось, как выполнить их просьбу. Правда, пришлось слегка подновить антураж — редакторов смущало место действия, о котором теперь так много рассказали космические станции. В конце концов, мне пришлось переместить любимого героя подальше — на галактические просторы, хотя в ранних рассказах нет ни слова о том, что „во времена“ Старка летают к звездам».

Рощину было дано разрешение въехать в СССР практически сразу же, с одной из первых групп возвращенцев. Уже в 1947 г. он обильно публиковал в «Русских новостях» и «Советском патриоте» восторженные очерки о Москве и своих поездках по России, печатался в «Новом мире» и других советских изданиях. Ладинскому позволили вернуться лишь через несколько лет. А пока он публикует путевые очерки, рассматривает визы в Сирию, Польшу, Германию, Египет в своем старом нансеновском паспорте и пишет в завершение своего эссе: «Теперь нужна только одна виза, в тот мир, который называется домом, родиной, Советским Союзом, Россией. Древние говорили, что все дороги ведут в Рим. В нашем мире они ведут в Москву»[63].

Трилогия о новых приключениях Эрика Старка разворачивается уже на далекой планете Скайт, где-то в созвездии Ориона, и состоит из романов «Имбирная звезда» (1974), «Гончие Скайта» (1974) и «Грабители Скайта» (1976). Совершенно очевидно, что вопрос точного выбора и «научной» разработки места действия очередных книг о своем любимом герое писательницу волновал меньше всего.



Холодная война все больше давала о себе знать и во Франции, недолгий период советского влияния в Париже подходил к концу, вновь начали появляться антисоветские эмигрантские издания. 19 апреля 1947 г. вышел первый номер газеты «Русская мысль», а 24 мая секретарь парижского Союза русских писателей и журналистов Зеелер предложил на собрании «исключить из Союза всех членов его,

В послевоенные десятилетия Ли Брэкетт как раз больше преуспела в фантастике иного сорта. Научно достоверной, куда менее размашистой, нежели ее книги 1940-х, но зато более убедительной. Ее поздние романы «Люди со звезд» (1952), «Большой прыжок» (1955), «Альфа Центавра или смерть!» (1963) можно по-прежнему записать в образцы космической оперы. Но к ним уже в полной мере приложима редкая для этой литературы характеристика — интеллигентная, или интеллектуальная, космоопера.

имеющих советское гражданство»[64]. Большая группа членов Союза покинула его весной, еще одна группа осенью, после того как было выбрано новое правление Союза русских писателей и журналистов, внесшее изменения в устав. Ладинский вышел из Союза 22 ноября 1947 г. в составе этой второй группы (вместе с ним ушли Г.В. Адамович, В.Н. Муромцева-Бунина, А.В. Бахрах, B.C. Варшавский, Л.Ф. Зуров, Ю.К. Терапиано, Г.И. Газданов и др., через две недели письмом в правление о своем выходе из Союза заявил также И.А. Бунин[65]).

А самым значительным произведением Ли Брэкетт (с точки зрения читателя серьезного, ценящего в научной фантастике социальную тематику) стал эмоционально сильный роман о постъядерном мире «Долгое завтра» (1955). В нем описано будущее, наступившее после ядерной Четвертой мировой войны, когда неоменнониты в частности и религиозные фундаменталисты вообще запретили науку как источник всех зол. Герой после долгих размышлений примыкает к «ученому подполью», стремящемуся сохранить знание и не дать миру окончательно скатиться в варварство. Процитирую критика: «Это блистательный пример того, как нагнетаемый страх перед наукой и технологией может привести мир к полной стерильности и царству темных предрассудков…»

Эмиграция опять раскололась, и на этот раз в конфликт вмешалась Франция. 16 декабря 1947 г. решением французского Министерства внутренних дел был запрещен Союз советских граждан (так с августа 1947 г. назывался Союз советских патриотов), а месяцем позже, 20 января 1948 г., была закрыта газета «Советский патриот».

Ли Брэкетт умерла в марте 1978 года, пережив мужа всего на несколько лет. Незадолго до кончины она сформулировала некий итог своей долгой писательской жизни: «Профессия писателя-фантаста дает не финансовые, а иные дивиденды: дружбу, протянутую через всю жизнь; счастье принадлежать к огромной семье, разбросанной по всему свету — куда бы вы ни приехали, у вас всюду отыщутся друзья. И еще одну радость, которую не принесет работа ни в каком другом жанре: простирать свое воображение до самой далекой звезды. И дальше».

Ладинский продолжал сотрудничать в изданиях просоветских или нейтральных («Русские новости», «Честный слон», «Новоселье»), принимал участие в послевоенных литературных сборниках и антологиях («Встреча», «Русский сборник», «Орион», «Эстафета»), выступал на вечерах Объединения русских писателей и поэтов, «Новоселья», «Эстафеты», устраивал собственные вечера (1 июня 1948 г., 1 июня 1949 г. [66]), был секретарем и переводчиком спецкора «Правды» Ю.А. Жукова.

В эмиграции к возвращенцам относились по-разному, но чаще всего без восторга, одних понимали и жалели, других обвиняли во всех смертных грехах, выискивая реальные или мнимые связи со спецслужбами, корыстный интерес или демонические наклонности. К Ладинскому подобных претензий обычно не предъявляли, хотя иногда и поминали в ряду других активных членов Союза советских патриотов.

Курсор

К примеру, издание нью-йоркской группы партии эсеров, рассказывая об усилиях Союза советских патриотов «морально “ликвидировать эмиграцию”», писало о том, что «пропагандная работа ведется перешедшими на советскую службу эмигрантами: проф. Марков, бывший белый генерал А. Говоров, проф. Одинец, журналисты Ладинский, Михаил Струве, А. Руманов»[67].

Компания Strange Weather приобрела права на экранизацию романа Пола Мелкоу «Стены Вселенной» (первая повесть, к которой автор позже добавил еще две, печаталась в, «Если» в 2007 году). В центре сюжета простой паренек Джон с фермы в Огайо, который проводит свой последний год в школе. Но вдруг появляется двойник Джона и соблазняет подростка возможностью путешествовать по параллельным вселенным с помощью некоего прибора. Джон начинает беспорядочно прыгать по мирам, но вернуться домой не в состоянии — прибор сломан… Совладелец компании Strange Weather — знаменитый Эндрю Эдамсон, автор «Шреков» и «Хроник Нарнии» — считает, что грядущая постановка может стать трилогией в стиле цикла «Назад в будущее».



Сказать о каком-то корыстном интересе Ладинского не повернулся бы язык даже у его врагов, если таковые были, в его искренности никто не сомневался. Прямых обвинений в сотрудничестве с органами в адрес Ладинского консервативная эмигрантская печать не выдвигала (как это было, например, с Натальей Ильиной[68]), но напутствовала его отъезд весьма недвусмысленно. Летом 1950 г. начались высылки совпатриотов из Франции, в «Русской мысли» появилась заметка: «Недавно из Франции выслана группа бывших эмигрантов, взявших советские паспорта в дни богомоловской “весны”. Им вменялась в вину активная деятельность, “подрывная”, в пользу “одной иностранной державы”. Имена этой группы в 18 человек мало известны широкой публике <…> Как нам передают, за этой партией “возвращаемых по принадлежности” последует и очередная»[69].

В Краснодаре состоялась церемония вручения наград участникам первого конкурса любительского видео на лучшую экранизацию произведений «короля ужасов» «Кошмары и фантазии Стивена Кинга». Конкурс стартовал в ноябре 2008 года. Его участниками стали 19 фильмов разной продолжительности, разные по стилю и методу исполнения, анимационные и художественные. В жюри конкурса вошли режиссеры, писатели и специалисты, имеющие непосредственное отношение к жанру хоррора в литературе и кинематографе. Гран-при «Темная Башня» достался фильму «Я — дверной проем» Игоря Гаркушенко и Евгения Ковалёва. Приз «Мешок с костями», вручаемый по итогам голосования самих участников конкурса, получила картина краснодарцев Джона и Валдиса «ShitCatcher».

Высылки и впрямь последовали, осенью дело дошло и до Ладинского, о чем не замедлили сообщить эмигрантские газеты: «По полученным нами сведениям, в числе советских граждан, высланных из Франции как “нежелательные иностранцы”, находится журналист А.П. Ладинский. Бывший сотрудник “Последних новостей”, поэт А.П. Ладинский, как известно, был ближайшим сотрудником редактировавшейся покойным Д.М. Одинцом газеты “Советский патриот”, а после ее закрытия перешел в другую советскую газету, редактируемую тов. Ступницким. Кроме того, Ладинский в последнее время состоял в должности личного секретаря пресловутого Жукова, “собственного корреспондента” московской “Правды”. Как известно нашим читателям, Жуков под покровом дипломатической неприкосновенности сделал своей специальностью клеветническое поношение Франции и французского правительства»[70]. О методах журналистской работы Ю. Жукова «Русская мысль» действительно сообщала[71].



О дальнейшем известно из автобиографии Ладинского, в которой он написал, что 7 сентября 1950 г. «без объяснения причин (возможно, за работу у Жукова или за некоторые статьи <…>) был выслан из Франции и доставлен в ГДР, где пять лет работал корректором в бюро переводов на заводе советского акционерного общества “Кабель”»[72].

Джоан Роулинг вызвала бурю эмоций у поклонников поттерианы. Писательница, выступая на знаменитом американском телешоу Опры Уинфри, неожиданно заявила, что у нее хватает замыслов для трех новых романов о Гарри. Правда, оговорилась: несмотря на то что готова написать еще восьмой, девятый и десятый романы цикла, совсем не уверена, что будет это делать.

В марте 1955 г. он вернулся в СССР и первое время жил в московской квартире младшего брата Бориса и его жены Тамары Артуровны. Здесь «в него без памяти влюбилась молодая жена его брата — полковника КГБ, в доме которого он остановился. Бросив семью, налаженный быт и достаток, она ушла к нищему седому поэту»[73]. Более подробно эта история изложена в воспоминаниях Бориса Грибанова[74].



В эмиграции продолжали интересоваться судьбой Ладинского и даже изредка публиковали доходившие за границу сведения: «Поэт Ант. Ладинский, живший в Москве, переехал в Клязьму, где он лечится и занимается переводами французских романов на русский язык»[75].

Четвертый крымский открытый фестиваль фантастики «Созвездие Аю-Даг» состоялся с 14 по 17 октября в крымском поселке Партенит, где побывали 130 гостей. Состоялись мастер-классы, доклады и даже литературная дуэль — писатель против читателя: «Писать надо лучше? Читать надо лучше!». Основная тема фестиваля — «Фантастика и театр» — была продемонстрирована в нескольких фантастических спектаклях любительских коллективов.

28 июня 1959 г. В.Ф. Марков писал Г.П. Струве: «В одном из советских книжных бюллетеней промелькнуло о выходе историч<еского> романа А. Ладинского»[76]. Это был переработанный вариант романа, публиковавшегося в эмиграции под названием «Голубь над Понтом». В СССР он получил название «Когда пал Херсонес» (М.: Советский писатель, 1959).

Призы фестиваля достались: премия им. А.Грина «Золотая Цепь» — Дмитрию Федотову за роман «Огненный глаз Тенгри»; премия им. Л.Козинец «Фиолетовый Кристалл» — Яне Дубинянской за роман «Глобальное потепление»; премия «Бегущая по волнам» за лучший женский образ в фантастическом произведении — Нику Горькавому за образ Никки в романе «Астровитянка».

Некоторое время спустя после первого советского издания романа Ладинский стал членом Союза писателей. Уйдя от брата, жил в Голицыно, потом в Клязьме, в конце концов получил от Союза писателей однокомнатную квартиру рядом с гостиницей «Украина».



Эмигрантские стихи Ладинского в России изданы не были, новых он не писал. Зато большой популярностью пользовались его исторические романы. Разумеется, ни о жизни Иисуса, ни о язычестве и христианстве, ни, тем более, о параллелях с современностью речи уже не было. Однако романы проходили цензуру, принимались читателями и были вполне на уровне.

Ридли Скотт, автор «Бегущего по лезвию», вновь намерен обратиться к творчеству Филипа К.Дика. Скотт планирует в качестве продюсера снять для британского телеканала ВВС сериал на основе произведения «Человек в высоком замке». Один из самых скандальных романов середины прошлого века вышел в 1962 году и стал краеугольным камнем жанра «альтернативной истории». Действие романа происходит в США через два десятка лет после окончания Второй мировой войны, в которой победу одержали Германия и Япония.

Историческая проза вообще вызывала меньше подозрений и легче печаталась в СССР, чем другие жанры, более сомнительные с точки зрения идеологии. Может быть, отчасти поэтому к историческим жанрам обращались бывшие эмигранты, не только Ладинский, но и, к примеру, вернувшийся из Китая и осевший в Хабаровске Всеволод Никанорович Иванов.



Позже Ладинский даже удостоился чести включения в литературную энциклопедию, что для эмигранта было отнюдь не характерно. Представлен он был почти исключительно как исторический романист, стихам в коротенькой заметке из 25 строк была уделена единственная фраза: «В 30-х гг. выпустил неск. сб-ков стихов, отличавшихся от произв. др. эмигрантских поэтов жизнеутверждающими мотивами»[77]. В.Ф. Маркова позабавило умение подвести идеологию даже в одной строчке, о чем он не преминул поделиться с Г.П. Струве, приведя в письме от 1 июня 1966 г. краткий обзор характеристик из третьего тома энциклопедии: «С уважением о Ладинском, кот<орый>, оказывается, отличался от остальных эмигрантов жизнерадостностью»[78].