– Отлично, вот у нас здесь… Хитчин.

В это место была воткнута булавка.

За тринадцать дней Зэк сделал восемь звонков, девятый звонок был на подходе. Одна за одной булавки втыкались в те места, откуда шли звонки.

Около десяти часов утра один из агентов ФБР, дежуривший на посту прослушивания, просунул голову в дверь.

– Он только что позвонил, грозит отрубить Саймону пальцы стамеской.

– Черт возьми! – выругался Браун. – Этот дурак Куинн все испортит, я знал, что так будет. Откуда был звонок?

– Место называется Саффрон-Уолден, – ответил молодой человек.

Когда все девять булавок были на своих местах, Браун очертил периметр района, ограниченного ими. Район этот был зубчатой формы и включал в себя куски территории пяти графств. Затем он взял линейку и соединил противоположные концы. Приблизительно в центре образовалась паутина перекрещивающихся линий. На юго-востоке экстремальным концом был Грейт-Данмоу, Эссекс, на севере – Сент-Неотс, Кембриджшир и на западе – Милтон-Кейнс в Бакингемшире.

– Самая большая плотность пересекающихся линий находится здесь, Браун показал пальцем, – чуть к востоку от Биглзуэйд, графство Бедфордшир. Из этого района не было никаких звонков. Почему?

– Слишком близко к их базе? – высказал свое мнение один из агентов.

– Возможно, молодой человек, возможно. Слушайте, я хочу, чтобы вы исследовали эти два городка – Биг и Сэнди, они расположены ближе всего к географическому центру этой паутины. Отправляйтесь туда и обойдите конторы местных агентов по продаже недвижимости. Выдавайте себя за перспективных клиентов, желающих снять дом в уединенном месте, чтобы писать книгу или что-то в этом роде. Слушайте, что вам скажут, – может быть они упомянут о каком-нибудь месте, которое вскоре освободится, или о доме, который вы могли бы снять, если бы обратились на три месяца раньше, а сейчас он уже сдан. Вы понимаете?

Все кивнули.

– Нужно ли нам поставить в известность мистера Сеймура о том, что мы едем туда? – спросил Моксон. – Я имею в виду, может быть, Скотланд-Ярд уже побывал в этом районе.

– Предоставьте мистера Сеймура мне, – заверил их Браун. – У нас с ним отличные отношения. Может быть, полицейские и были уже в этом районе, и может быть, они что-то упустили из вида. Может быть. Давайте просто проверим эту местность.

* * *

Стив Пайл приветствовал Лэинга, пытаясь изобразить свою обычную искренность.

– Я… пригласил вас сюда, Энди, так как я только что получил из Лондона приглашение для вас. Возможно, это будет началом вашей дальнейшей карьеры.

– Конечно, – согласился Лэинг. – Скажите, не связано ли это приглашение из Лондона с тем пакетом и докладом, которые я послал туда и которые туда не попали, так как были перехвачены в этом самом кабинете?

Пайл отбросил всякое подобие дружелюбия.

– Хорошо. Вы хитрый человек, может быть, слишком хитрый. Но вы суете свой нос в дела, которые вас не касаются. Я пытался предупредить вас, но нет, вам нужно было продолжать играть роль частного сыщика. Хорошо, я буду откровенен с вами. Я отсылаю вас обратно в Лондон. Вы здесь не подходите, Лэинг. Я недоволен вашей работой. Вы отправляетесь обратно. Вот так. У вас есть семь дней, чтобы привести в порядок дела. Билет вам заказан. Через семь дней, начиная с сегодняшнего дня.

Был бы он постарше и более зрелым, он разыграл бы свою карту более спокойно. Но он был рассержен тем, что человек в положении Пайла в банке может красть деньги клиента для собственного обогащения. И у него была наивная убежденность в том, что Правда всегда победит. Подойдя к двери, он обернулся:

– Семь дней? Достаточно, чтобы вы договорились с Лондоном? Не выйдет. Конечно, я уеду, но уеду завтра.

Он успел на последний рейс на Джидду. Из аэропорта он поехал прямо в банк. Он держал свой паспорт в верхнем ящике своего стола вместе с другими ценными документами – кражи из квартир, принадлежащих европейцам, были довольно обычным явлением в Джидде, так что в банке держать их было надежнее. По крайней мере, так считалось. Паспорта на месте не было.

* * *

В тот вечер у четырех похитителей произошла крупная ссора.

– Не так громко, черт вас возьми, – несколько раз шипел Зэк. – «Baissez lex voix, merde!»

Он знал, что терпение его людей на пределе. Использовать такой человеческий материал всегда рисковано. После огромного возбуждения при похищении они оказались в заточении в доме. Они находились там день и ночь, пили пиво из банок, которое он покупал в супермаркете, стараясь не попадаться на глаза. Они слышали, как посетители звонили подолгу у дверей и, наконец, уходили ни с чем. Их нервы были напряжены, ибо это были люди без ментальных ресурсов, которые позволили бы им заняться чтением или предаться размышлениям. Корсиканец весь день слушал программы поп-музыки на французском языке, перемежающейся короткими новостями. Южноафриканец часами насвистывал один и тот же мотив «Мари Маре». Бельгиец смотрел телевизор, не понимая ни единого слова. Больше всего ему нравились мультфильмы.

Спор был по поводу решения Зэка договориться с посредником по имени Куинн и покончить с этим делом за выкуп в два миллиона долларов.

Корсиканец возражал против этого, а поскольку оба они говорили по-французски, бельгиец был готов согласиться с ним. Южноафриканцу все надоело, он хотел вернуться домой и соглашался с Зэком. Основной довод корсиканца состоял в том, что они могут продержаться вечно. Зэк знал, что это не так, но он также понимал, что может возникнуть весьма опасная ситуация, если он скажет им, что они начинают сдавать и смогут прожить еще не более шести дней в обстановке отупляющей скуки и безделья.

Он всячески старался успокоить их, он сказал, что они провели блестящую операцию и всего через несколько дней все они станут очень богатыми людьми. Мысль о больших деньгах успокоила их, и они согласились с доводами Зэка. Он вздохнул с облегчением, так как дело не дошло до драки. В отличие от трех своих коллег проблемой Зэка была не скука, а стресс. Каждый раз, когда он ехал в большой машине «вольво» по оживленному шоссе, он знал, что достаточно случайной полицейской проверки, легкого столкновения с другой машиной или потери внимания на какой-то момент, и полицейский в голубой фуражке облокотится на его окно и поинтересуется, почему он носит парик и фальшивые усы. Его маскарад сойдет для улицы с большим количеством народа, но не выдержит пристального взгляда с расстояния в шесть дюймов.

Каждый раз, когда он заходил в телефонную будку, у него было чувство, что вот-вот случится что-то плохое, что, может быть, они проследили номер быстрее обычного, и полицейский в штатском уже получил сообщение по своей портативной рации и направляется к будке. У Зэка был пистолет, и он знал, что применит его, чтобы скрыться. Если бы дело дошло до этого, то ему пришлось бы бросить «вольво», припаркованное за несколько сотен метров, и уходить пешком. А вдруг какой-нибудь идиот из публики захочет схватить его? Дело дошло до того, что когда он видел полицейского, идущего по улице, полной народа, откуда он собрался звонить, у него замирало сердце.

– Так что дай парню его ужин, – сказал он южноафриканцу.

Саймон Кормэк находился в своей подземной камере уже пятнадцать дней.

С того времени, как он ответил на вопрос о тетушке Эмилии и узнал, что его отец пытается освободить его, прошло тринадцать дней. Сейчас он понял, что значит сидеть в одиночной камере, и удивлялся, как люди могут выносить это в течение многих месяцев и даже лет. По крайней мере он слыхал, что в одиночках заключенные имели письменные принадлежности, книги и иногда телевизор, то есть что-то, дающее занятие для ума. У него же ничего не было. Но он был твердым парнем и не намеревался поддаваться обстоятельствам.

Он делал регулярно зарядку, заставлял себя преодолевать летаргию заключенного, десять раз в день отжимался от пола и раз двенадцать совершал бег на месте. На нем до сих пор были его кроссовки, носки и майка, и он сознавал, что запах от него идет ужасный. Он очень аккуратно пользовался ведром, чтобы не запачкать пол, и был благодарен, что его меняли через день.

Пища была однообразная, в основном жареная или холодная, но ее было достаточно. У него, естественно, не было бритвы, так что на лице выросла жидкая борода и усы. Волосы у него тоже отрасли, и он пытался причесывать их пятерней. Он попросил и в конце концов получил пластмассовое ведро холодной воды и губку. Он никогда не представлял себе, как может быть благодарен человек за возможность помыться. Он разделся донага, спустив свои шорты на цепь, пристегнутую к ноге, чтобы не замочить их и протер себя губкой с головы до ног, обжигая кожу и пытаясь стереть грязь. После этого он почувствовал себя новым человеком.

Но он не делал попыток бежать – цепь сломать было нельзя, дверь была крепкая и заперта снаружи на засов.

Между упражнениями он пытался занять свой ум целым рядом вещей: он читал наизусть все стихи, которые помнил, делал вид, что диктует свою биографию невидимой стенографистке, вспоминая все, что происходило с ним за его двадцать один год. И он думал о доме, о Нью-Хейвене и Нэнтакете, Йейле и Белом доме. Он думал о матери и отце, как-то они там, надеялся, что они не слишком беспокоились за него, и все же ожидал, что они волнуются. Если бы только он мог сообщить им, что с ним все в порядке, что он чувствует себя хорошо, насколько это возможно в данных обстоятельствах…

В дверь три раза громко постучали. Он достал капюшон и надел его. Что это ужин или завтрак?..

* * *

В тот же самый вечер, когда Саймон Кормэк уже заснул, а Сэм Сомервиль лежала в объятиях Куинна, когда магнитофон дышал в электрическую розетку, за пять часовых поясов к Западу, комитет Белого дома собрался на вечернее заседание. Кроме членов кабинета и глав министерств присутствовали также Филип Келли из ФБР и Дэвид Вайнтрауб из ЦРУ.

Они прослушали пленки с записью разговора Зэка, когда он звонил Куинну, скрипучий голос британского преступника и уверенный тон американца, старающегося успокоить его. Такие разговоры они вели почти каждый день в течение двух недель.

Когда Зэк кончил говорить, Юберт Рид побледнел от шока.

– Боже мой, стамеска и молоток. Это не человек, а животное.

– Мы знаем это, – сказал Оделл. – Но, по крайней мере, сейчас есть договоренность о выкупе. Два миллиона долларов в виде бриллиантов. Есть возражения?

– Конечно, нет, – сказал Джим Дональдсон. – Наша страна легко заплатит это за сына президента. Меня удивляет лишь, почему на это потребовалось две недели.

– На самом деле это довольно быстро, так мне сказали, – заявил Билл Уолтерс.

Дон Эдмондс из ФБР кивком подтвердил это.

– Будем ли мы еще раз слушать остальное? Я имею в виду пленки из квартиры? – спросил вице-президент.

Все отказались.

– Мистер Эдмондс, как насчет того, что мистер Крэмер из Скотланд-Ярда сказал Куинну? Можете ли вы прокомментировать это?

Эдмондс посмотрел искоса на Филипа Келли, но ответил за Бюро.

– Наши люди в Куантико согласны со своими британскими коллегами. Зэк находится на последней стадии напряжения, он хочет поскорее совершить обмен и покончить с этим делом. Напряжение чувствуется в его голосе, вероятно, отсюда и угрозы. Они также согласны с аналитиком в Англии еще в одном моменте, в том, что Куинну удалось установить с этой скотиной что-то вроде настороженно-доброжелательных отношений. Кажется, что его усилия, – на что ушло две недели, – он взглянул на Джима Дональдсона, – показать, что он хочет помочь Зэку и всем нам, в то время как скверные люди создают проблемы, – увенчались успехом. Зэк в какой-то степени доверяет Куинну и никому другому. Это может оказаться решающим фактором во время обмена. По крайней мере, так говорят специалисты по анализу голоса и психологи, эксперты в области человеческого поведения.

– Бог мой, ну и работа – мило беседовать с такими подонками, – брезгливо заметил Джим Дональдсон.

Дэвид Вайнтрауб, смотревший в потолок, бросил взгляд на государственного секретаря. Для того, чтобы эти невежи держались в своих креслах, приходилось иметь дело с такими же паскудными тварями, как Зэк.

Он мог бы это сказать, но промолчал.

– Хорошо, джентльмены, – сказал Оделл. – Мы согласны на сделку. По крайней мере, мяч снова у нас в Америке, так что давайте действовать быстро. Лично я думаю, что Куинн проделал хорошую работу. Если он сможет доставить мальчика живым и здоровым, мы будем ему признательны. Теперь насчет алмазов. Где мы их достанем?

– Нью-Йорк, – сказал Вайнтрауб, – алмазный центр страны.

– Мортон, вы из Нью-Йорка. Есть ли у вас надежные контакты, которые вы могли бы задействовать быстро? – спросил Оделл бывшего банкира.

– Конечно, – ответил Стэннард. – Когда я работал у «Рокман-Куинз», у нас были клиенты, занимавшиеся торговлей алмазами. Крайне осторожные люди, как и положено в этой сфере. Хотите, чтобы я занялся этим? А как насчет денег?

– Президент настаивает, что он сам заплатит этот выкуп, его решение окончательное, – сказал Оделл. – Но я думаю, что нас это не должно беспокоить. Юберт, может ли Министерство финансов устроить личный заем, пока президент ликвидирует свои фонды?

– Нет проблем, – ответил Юберт Рид. – Считайте, что деньги у вас в кармане, Мортон.

Совещание закончилось. Оделлу нужно было пойти к президенту в Административное здание.

– Действуйте как можно быстрее, Мортон, – сказал он. – Мы должны собраться здесь максимум через два-три дня.

На самом деле на это потребовалось еще семь дней.

* * *

Только утром Энди Лэинг смог добиться встречи с мистером Аль-Гаруном, управляющим отделения. Но он не терял времени ночью.

Когда он пришел к нему, Аль-Гарун мягко извинялся перед ним, как это может делать только хорошо воспитанный араб, встречаясь с разгневанным человеком с Запада. Он чрезвычайно сожалеет о случившемся, нет сомнения в том, что это ужасно печальная ситуация, выход из которой в руках всемилостивейшего Аллаха. Ничто не доставит ему большего удовольствия, чем возвратить мистеру Лэингу его паспорт, который он взял на сохранность на ночь, только по специальной просьбе мистера Пайла. Он подошел к сейфу и тонкими коричневыми пальцами извлек синий паспорт Соединенных Штатов и вручил его хозяину.

Лэинг был умиротворен и поблагодарил его еще более формальным и изысканным «Ашкурак», и ушел. И только когда он вернулся в свой кабинет, он догадался пролистать свой паспорт.

В Саудовской Аравии иностранцам нужна не только въездная виза, но также и выездная. Его собственная постоянная виза на выезд была ликвидирована. Печать иммиграционного контроля Джидды была подлинной.

Несомненно, подумал он печально, у мистера Аль-Гаруна есть знакомый в этом бюро. В конце концов, в этой стране дела делаются так.

Понимая, что назад пути нет, он решил идти до конца. Он вспомнил что-то, рассказанное ему однажды начальником отдела операций.

– Амин, друг мой, вы как-то сказали, что какой-то ваш родственник работает в иммиграционной службе, – спросил он.

Амин не увидел в этом никакого подвоха.

– Да, есть такой. Это мой двоюродный брат.

– А где его офис?

– Не здесь, мой друг, в Дахране.

Дахран расположен не на Красном море около Джидды, а на другом конце страны, на крайнем востоке, на берегу Персидского залива. Перед полуднем Энди Лэинг позвонил по телефону мистеру Зульфикару Амину на работу в Дахран.

– С вами говорит мистер Стив Пайл, генеральный менеджер Инвестиционного банка Саудовской Аравии, – сказал он. – Сейчас в Дахране находится по делам службы один из моих работников. Сегодня вечером ему надо срочно выехать в Бахрейн. К сожалению, он сказал мне, что срок действия его выездной визы истек. Вы знаете, как долго делаются эти дела по официальным каналам… И я подумал, что, поскольку ваш двоюродный брат пользуется таким уважением у нас… Вы увидите, что мистер Лэинг – чрезвычайно щедрый человек…

Во время обеденного перерыва Энди Лэинг зашел в свою квартиру, запаковал свои вещи и успел на трехчасовой рейс саудовской компании на Дахран. Мистер Зулфикар Амин ожидал его. Процесс возобновления выездной визы занял два часа и стоил тысячу риалов.

Мистер Аль-Гарун заметил отсутствие менеджера отдела кредита и маркетинга в то время, когда последний уже вылетел в Дахран. Он проверил аэропорт Джидды, но только международный отдел. Никаких следов мистера Лэинга. Удивленный, он позвонил в Эр-Рияд. Пайл спросил, можно ли заблокировать посадку Лэинга на любой рейс, включая внутренние.

– Я боюсь, дорогой коллега, что это невозможно, – ответил Аль-Гарун, которому сама мысль о том, чтобы разочаровать кого-либо, была ненавистна, – но я спрошу моего друга, не сел ли он на какой-нибудь внутренний рейс.

Лэинг был обнаружен в Дахране как раз в тот момент, когда он пересек границу соседнего Бахрейнского эмирата. Там он без труда попал на самолет компании «Бритиш Эйруэйз», севший там по пути с острова Маврикия в Лондон.

Не зная, что Лэинг достал новую выездную визу, Пайл ждал до следующего утра, а затем попросил работников отделения банка в Дахране поискать в городе Лэинга и узнать, что он там делает. Они потратили на это три дня и ничего не нашли.

* * *

Через три дня после того, как министру обороны было поручено вашингтонским комитетом достать алмазы, которые требовал Зэк, он доложил, что выполнение этой задачи займет больше времени, чем было предусмотрено вначале. Деньги у него были, так что проблема была не в них.

– Слушайте, – сказал он своим коллегам, – я ничего не понимаю в алмазах, но мои контрактеры в этой области, все крайне осторожные и понимающие люди, а у меня их три человека, говорят, что количество камней весьма велико.

– Этот похититель потребовал необработанную смесь от одной пятой до половины карата. Такие камни, мне сказали, стоят от двухсот пятидесяти до трехсот долларов за карат. Для верности они считают базовой ценой двести пятьдесят за карат. Речь идет приблизительно о восьми тысячах карат.

– А в чем проблема? – спросил Оделл.

– Время, – ответил Мортон Стэннард. – При среднем весе камня одна пятая карата это составит сорок тысяч камней, при половине карата – шестнадцать тысяч. В случае смеси камней разного веса это будет около двадцати пяти тысяч. Это очень много для того, чтобы собрать их в короткий срок. Сейчас три человека активно скупают алмазы, стараясь не поднимать волну.

– Когда они закончат скупку? – спросил Брэд Джонсон. – Когда они будут готовы к отправке?

– Еще день или два, – ответил министр обороны.

– Проследите за этим, Мортон, – распорядился Оделл. – Мы не можем заставлять отца и мальчика ждать еще дольше.

– Как только они будут в мешке, взвешены и проверены, они тут же будут у вас в руках, – сказал Стэннард.

* * *

На следующее утро Кевину Брауну позвонил в посольство один из его агентов.

– Возможно, мы напали на жилу, шеф, – сказал агент кратко.

– Только не по открытой линии, мальчик. Быстро дуй сюда и расскажешь все мне лично.

Агент вернулся в Лондон к полудню. То, что он рассказал, было более чем интересно.

К востоку от городков Бигглсвейд и Сэнди, которые оба лежат на шоссе А1, идущем из Лондона на север, есть район, где Бедфордшир соприкасается с графством Кембриджшир. Этот район пересекают только небольшие дороги второго класса и сельские дороги. Там нет крупных городов, в основном это сельская местность. В пограничной части графства Бедфордшир есть лишь несколько деревень, носящие старинные английские названия вроде Поттон, Тэдлоу, Реслинворт и Гэмлингей.

И вот между этими деревнями, в стороне от дороги находится старая ферма, частично сожженная, но один флигель ее меблирован и пригоден для жилья. Дом стоит в небольшой лощине, и к нему ведет одна дорога.

Агент узнал, что два месяца назад дом арендовала небольшая группа так называемых «сельских придурков», которые заявили, что хотят вернуться к природе, вести простой образ жизни, заниматься гончарным делом и плести корзины.

– Настораживает то, – сказал агент, – что они заплатили за аренду наличными. Они вроде бы не продают много глиняной посуды, но у них есть два вездеходных джипа, стоящие в сараях, и они ни с кем не водят знакомства.

– Как называется это место? – спросил Браун.

– Грин-Медоу-Фарм.

– Хорошо, у нас есть еще время, если мы поторопимся. Давайте поедем и посмотрим Грин-Медоу-Фарм.

Оставалось еще два часа светлого времени, когда Кевин Браун и агент остановили машину у въезда на дорогу, ведущую к ферме, и проделали остальной путь пешком. Под руководством агента они двигались с величайшей осторожностью, используя для прикрытия деревья, пока не достигли верхнего края лощины. Последние десять метров до самого края они проползли на животе. Они увидели здание фермы, ее черный сожженный флигель резко контрастировал с ясным осенним днем. Из одного окна другого флигеля лился мягкий свет, как от керосиновой лампы.

Пока они наблюдали, из дома вышел плотный мужчина и пошел к одному из трех сараев. Он пробыл там минут десять, а затем вернулся в дом. Браун разглядывал здания фермы в сильный бинокль. С левой стороны от них по дороге проехал мощный японский джип с четырьмя ведущими колесами и остановился перед фермой. Из машины вылез человек и внимательно осмотрелся вокруг. Особенно внимательно он рассматривал край лощины – нет ли там какого-нибудь движения. Никакого движения там не было.

– Черт, – сказал Браун, – рыжеватые волосы и очки.

Водитель вошел в дом и через несколько секунд вышел с плотным человеком. На этот раз с ними был большой ротвейлер. Они вошли в тот же сарай, пробыли там десять минут и вернулись. Плотный мужчина поставил джип в другой сарай и закрыл двери.

– Черта лысого, а не сельская керамика, – сказал Браун. – В этом чертовом сарае, что-то или кто-то есть. Ставлю пять против десяти, что это молодой человек.

Они отползли назад к деревьям.

Странно, странно.

Сумерки сгущались.

– Возьмите одеяло из багажника и оставайтесь здесь. Сидите в засаде всю ночь. Я вернусь с командой до восхода солнца, если только оно есть в этой проклятой стране.

Лицо Паюзы не вписывалось в этот ряд.

На другой стороне лощины, растянувшись на суку огромного дуба, неподвижно лежал мужчина в маскировочном костюме. У него тоже был сильный бинокль, благодаря которому он заметил движение среди деревьев на противоположной стороне. Когда Кевин Браун и его агент сползли с высокого края лощины и скрылись в зарослях, он достал маленький радиопередатчик из кармана и тихим голосом за несколько секунд передал срочное сообщение. Это было 28 октября, девятнадцать дней со времени похищения Саймона Кормэка и тринадцать со времени первого звонка Зэка в квартиру в Кенсингтоне.

Паюза, как и я, жил после римского атлета, но по общему развитию мог стоять едва-едва между несимпатичным шимпанзе и обезьяночеловеком с острова Ява, но уж точно не между римским атлетом и мною. Холодные глаза, кустистые брови, сапожный нож за голенищем. Отец Паюзы тянул срок в лагере под Тайшетом, кажется, за убийство, а может, за грабеж, это не имело значения. Все на Четвертой улице знали, что сам Паюза вскоре отправится к отцу. За убийство, а может, за грабеж, это тоже не имело значения.

* * *

Однажды Паюза упал на катке.

Зэк снова позвонил вечером, скрываясь в людном центре Лутона.

Конечно, ему было больно, а я не вовремя рассмеялся.

– Что за дела, Куинн? Ведь прошло уже целых три дня!

Мгновенно на шумном катке, залитом светом лампочки, пылающей, как Жар-птица, стало тихо. Если раньше считалось, что Паюза просто кого-то убьет, то теперь все сразу определилось: сейчас Паюза убьет меня. Самые смелые даже подтянулись поближе, чтобы получше рассмотреть техническую сторону дела.

– Успокойся, Зэк. Это ведь все из-за алмазов. Ты застал нас врасплох, старина. Чтобы собрать столько алмазов, нужно время. Я тут же сообщил об этом в Вашингтон, причем я сказал об этом очень твердо. Сейчас они вовсю стараются собрать камни. Вы же должны понять, что собрать двадцать пять тысяч алмазов хорошего качества, которые нельзя проследить, на это нужно время.

Но Паюза не торопился.

– Да, хорошо. Только сообщи им, что у них осталось два дня, а потом они получат мальчика в мешке. Ты только передай им это.

Он неловко поднялся с заснеженного льда.

Он повесил трубку. Позже специалисты скажут, что нервы у него были на пределе. Он подходил к тому моменту, когда у него могло появиться искушение причинить боль мальчику из-за разочарования или потому, что он решит, что его в чем-то обманывают.

Он сунул руку за голенище, но, скорее, потому, что рука замерзла.

* * *

Потом присел, вздохнул, медленно развязал ремешки самодельных коньков и молча, по-взрослому сутулясь, побрел домой.

Кевин и его команда прибыли вовремя. Все они были вооружены. Они прибыли четырьмя группами по два человека в каждой, с четырех направлений, откуда можно было атаковать ферму. Двое обошли дорогу, перебегая от укрытия к укрытию, а остальные три пары вышли из-за деревьев и двинулись бесшумно вниз по полю. Это был тот самый час перед рассветом, когда свет наиболее ненадежен и дух добычи наиболее подавлен, то есть час охотника.

И я, ни на кого не глядя, отмотал коньки и побрел домой. Тоже молча и тоже сутулясь. Печальное очарование вечных вещей, разноцветные огни на железнодорожной линии. Запах деревянного и каменноугольного дыма. Я знал, что Паюза меня убьет. Хотелось почитать что-то такое: не знаю что. Дома, прижавшись спиной к горячему обогревателю печи, я дотянулся до книги, валявшейся на столе. Отец ремонтировал городскую библиотеку и часто приносил домой неожиданные сочинения. Это тоже выглядело неожиданным: «Происхождение видов». Мне в тот момент было бы интереснее о закате видов. Но книга выглядела добротно. За такой толстой добротной книгой, подумал я, можно отсидеться до самой весны и не выходить на улицу. К весне, с сумрачной надеждой подумал я, Паюза может зарезать кого-то другого.

Внезапность была полная. Чак Моксон и его партнер взяли подозрительный сарай. Моксон перекусил дужку висячего замка, а его партнер вкатился в сарай по грязному полу и тут же вскочил на ноги, держа пистолет наготове. Кроме дизельного генератора, чего-то напоминающего печь для обжига и набора химических пробирок и реторт, там ничего не было.

«Моему уму присуща какая-то роковая особенность, побуждающая меня всегда сначала предъявлять мое положение или изложение в неверной или неловкой фразе», — прочел я, открыв «Происхождение видов». Мысль настолько отвечала моменту, что мне захотелось увидеть автора столь совершенной формулировки. Наверное, он похож на меня. На пацана, смертельно боящегося сапожных ножей, спрятанных за голенищами. Наверное, автора «Происхождения видов» тоже здорово напугали, раз он пришел к такой простой и спокойной мысли. Я откинул крышку переплета и увидел… Паюзу! Конечно, он постарел, конечно, он полысел, стоптался, но это был Паюза! Не знаю, где он украл добротную куртку, когда успел отрастить бороду, но это был он!

Остальным шести человекам и Брауну, которые взяли штурмом ферму, повезло больше. Две пары проникли через окна, выбив стекла и рамы, вскочили на ноги и помчались наверх в спальни.



Паюза и Дарвин лишили меня иллюзий.

Последняя пара во главе с Брауном вошла через переднюю дверь. Один удар кувалдой, и замок разлетелся на куски.

«Не во власти человека изменить существенные условия жизни; он не может изменить климат страны; он не прибавляет никаких новых элементов к почве. Но он может перенести животных или растения из одного климата в другой, с одной почвы на другую, он может дать им пищу, которой они не питались в своем естественном состоянии».

У потухающего камина в длинной кухне спал в кресле плотный мужчина.

Следуя этим ужасным законам, больше месяца я ходил не той дорогой, какой привык ходить, не появлялся на катке, прятался дома и обреченно изучал Дарвина. И за это время некие высшие силы действительно перенесли Паюзу с одной почвы на другую, дали ему пищу, которой он не питался в естественном состоянии. Ранней весной Паюза кого-то порезал и его отправили поездом под Тайшет. Мир сразу обернулся приятной и манящей стороной. Отсидит, выйдет честный, несколько лицемерно сочувствовал я Паюзе. И со сладким ужасом черпал премудрость все из того же Дарвина.

Он должен был дежурить ночью, но скука и усталость взяли свое. При звуках разбиваемой двери он вскочил с кресла и потянулся к дробовику 12-го калибра, лежащему на сосновом столе. Он почти дотянулся до него.

«Так как все живущие формы связаны общей родословной с теми, которые жили задолго до кембрийской эпохи, то мы можем быть уверены, что общая смена поколений не была ни разу порвана и что никогда никакие катаклизмы не распространяли разрушения на весь мир. Отсюда мы можем быть спокойны за безопасное будущее на долгое время. А так как естественный отбор действует только в силу и ради блага каждого существа, то все качества, телесные и умственные, будут стремиться к совершенству».

Падал крупный медленный снег. Красивая женщина в ужасном пальто шла по мокрому тротуару. Выплеснул помои на улицу машинист Петров, босая нога которого оставляла крупный след в снегу. Пацаны бежали по узкой улочке, как пингвины. Разбуженный Дарвином и Паюзой, я снова хотел жить. Естественный отбор понуждал меня стремиться к совершенству. Выходила тогда серия «Научно-популярная библиотека солдата» (именно так, просто и броско), и я обратился к ней.

Но команда «Замри!», раздавшаяся из двери и вид большого человека с короткой стрижкой и кольтом калибра 45, нацеленным прямо в его грудь, заставили его остановиться. Он плюнул и медленно поднял руки.

«Происхождение жизни на Земле (естественным путем)».

Наверху рыжий мужчина лежал в постели с единственной женщиной в группе. Они оба проснулись из-за грохота разбиваемых окон и двери внизу.

Уточнение — естественным путем — меня восхищало. Оно сразу отсекало все, связанное с искусственным, то есть и с божественным тоже происхождением. Много позже мой друг геохимик и писатель Саша Лапидес (Янтер) рассказал, как однажды в МГУ решил подойти после лекции к престарелому академику А.И.Опарину и пожать ему руку — за его необыкновенный труд… естественным путем… Но к академику Лапидеса не подпустила толпа каких-то опрятных неопределенного вида и возраста женщин. Они волновались и громко кричали: «Где шоколадка академика? Где шоколадка академика?» Может, они думали, что именно Янтер должен был ее доставить? Не знаю. Это осталось загадкой. А Янтера оттерли в сторону.

Женщина закричала, а мужчина рванулся к двери и столкнулся на площадке с первым агентом ФБР. Они дрались в такой тесноте, что стрелять было нельзя, оба они покатились в темноте вниз по лестнице и продолжали драться, пока другой американец не разобрался кто есть кто и не ударил рыжего рукояткой кольта по голове.

Или книжка профессора П.А.Баранова: «Происхождение и развитие растительного мира». При демократии такого не прочтешь: «Осуществление великого сталинского плана борьбы с засухой, перемещение в более северные районы южных теплолюбивых культур, освоение крайнего севера, пустынных и высокогорных зон и многое другое, приводящее к преобразованию лика земли на огромных территориях нашей Родины, с особой силой говорят о созидательной, творческой роли человека — строителя коммунистического общества — в дальнейшем развитии природы. (Вот предложения для настоящего диктанта.) В этом грандиозном деле преобразования природы выдающаяся роль принадлежит мичуринскому учению, поднятому на большую высоту и поддержанному великим корифеем науки И.В.Сталиным».

Четвертого члена группы вывели из его спальни через несколько секунд.

Наконец от книг меня потянуло к людям.

Часть II. ЛЮДИ

Это был худой молодой человек с гладкой прической. У всех членов группы ФБР были фонарики, и через две минуты они обследовали все остальные спальни и убедились, что в группе было не более четырех человек. Кевин Браун приказал привести их всех в кухню, где были зажжены лампы. Он с отвращением посмотрел на них.

ИВАН АНТОНОВИЧ

«Москва, 23.04.57.

– О\'кей, где мальчик? – спросил он.

Уважаемые юные палеонтологи!

Один из агентов посмотрел в окно.

Вы, наверное, судя по письму, молодцы, но вы задали мне нелегкую задачу. Популярной литературы по палеонтологии нет. По большей части — это изданные давно и ставшие библиографической редкостью книги. Кое-что из того, что мне кажется самым важным — Вальтера, Ланкестера, Штернберга и др., — наверное, удастся достать, и я дал уже заказ, но это будет не слишком скоро — ждите. Свою последнюю книгу о раскопках в Монголии я послал вам. Извините, что там будет срезан угол заглавного листа — она была уже надписана в другой адрес. Для вас я имею в виду пока популярные книги, но не специальные. Надо, чтобы вы научились видеть ту гигантскую перспективу времени, которая, собственно, и составляет силу и величие палеонтологии.

– Шеф, к нам гости.

В палеонтологии существует два отчетливых направления. Одно, наиболее распространенное и практически самое нужное, это палеонтология беспозвоночных животных, связанная с геологической стратиграфией.

Около пятидесяти человек спускались в лощину и направлялись к дому со всех сторон. Все они были в высоких ботинках и синей форме. Человек двенадцать были с овчарками, рвущимися с поводков. В будке ротвейлер громким лаем протестовал против вторжения. Белый «рэйнджровер» с синими символами подъехал по дороге и остановился в десяти ярдах от сломанной двери. Мужчина среднего возраста в синей форме с серебряными пуговицами и знаками различия вышел из машины. На голове его была форменная фуражка. Без единого слова он вошел в прихожую, прошел прямо на кухню и посмотрел на четырех задержанных.

Другое направление, наиболее трудное, но и наиболее интересное и глубокое теоретически, это палеонтология позвоночных, на которую идут люди только с серьезной биологической подготовкой. Это, собственно, палеозоология позвоночных, и для успешной работы в ней надо окончить биологический факультет по специальности зоология позвоночных со сравнительно-анатомическим уклоном (иначе — морфологическим). Это все так, но диплом дипломом, а вообще-то можно преуспеть в науке и с любым дипломом, лишь бы была голова на плечах, а не пивной горшок, да еще хорошая работоспособность. Почитайте подготовительную популярную литературу — тогда можно будет взяться и за книги посерьезнее. А так — ваши товарищи правы — для человека невежественного скучнее палеонтологии ничего быть не может, — всякие подходы к широким горизонтам в ней заграждены изучением костей и ракушек. Впрочем, и подходы к физике тоже заграждены труднейшей математикой. Везде так — нужен труд, — в науке это самое основное.

– О\'кэй, мы передаем их вам, – сказал Браун. – Он где-то здесь, и эти подонки знают, где именно.

Что вы собираетесь делать летом? Наш музей мог бы дать вам одно поручение — посмотреть, как обстоят дела с местонахождением небольших динозавров с попугайными клювами — пситтакозавров, которое мы собирались изучать в 1953 году, но оно было затоплено высоким половодьем. Это в девяноста километрах от Мариинска, который в 150 км по железной дороге от Тайги. Если есть возможность попасть туда и посмотреть — срочно напишите моему помощнику Анатолию Константиновичу Рождественскому. Желаю вам всем всякого успеха и удачи. Иметь определенный интерес в жизни — это уже большое дело. Рассказы писать, по-моему, еще рано (для тов. Геннадия). Правда, может быть, особая гениальность… Все возможно.

– Скажите, – спросил человек в синем, – кто вы такие?

С искренним уважением — И.Ефремов».



– Да, конечно, – Кевин Браун достал свое удостоверение ФБР.

Шла (как всегда) по тротуару красивая женщина в ужасном пальто. Машинист Петров (как всегда) выплеснул на улицу помои. Пацаны катились с косогора у железной дороги. Мир в очередной раз изменился, потому что откуда-то из необозримой дальности, чуть не от антиподов, пришло письмо, подписанное палеонтологом и писателем Ефремовым, книги которого уже тогда поражали меня невероятными пейзажами и событиями. Никакого кружка трех палеонтологов не существовало. Нужна была массовка, вот я и написал. А отказаться от экспедиции за пситтакозаврами, естественно, мог только больной человек. Меня ничуть не уколол намек на особую гениальность. Это правильно, считал я. «Особая гениальность…» Надо лишь немножко сместить акценты. Я только-только начал постигать, как близко романтика в жизни соседствует с крайним прагматизмом.



Англичанин внимательно прочитал его и вернул владельцу.

«25 мая 1957 г., Москва.

– Слушайте, – начал Браун, – что мы сделали здесь…

Дорогие друзья! — писал мне палеонтолог Анатолий Константинович Рождественский. — Ваше письмо получил дней 10 назад, но ответить сразу не смог, так как, во-первых, оно требует весьма обстоятельного ответа и, во-вторых, у меня сейчас наиболее занятое время — я организую экспедицию в Казахстан. Я всячески приветствую ваш энтузиазм и желание помочь науке, но вот только какими средствами вы располагаете, чтобы организовать такую поездку? Ведь, помимо дорожных расходов, вы должны чем-то питаться, где-то ночевать.

– Что вы сделали, мистер Браун, – сказал старший констебль Бедфордшира с ледяной яростью в голосе, – так это сорвали крупнейшую операцию по борьбе с наркотиками, которая когда-либо должна была проводится в графстве и которая, боюсь, никогда уже не будет проведена. Эти люди – мелочь и один химик. А мы в любой день ожидали прибытия крупной рыбы и товара. А теперь возвращайтесь, пожалуйста, в Лондон.

Но начнем все по порядку. До Мариинска вы легко доедете по железной дороге — это наиболее простая часть вашего путешествия. Далее от Мариинска до деревни Шестаково нужно добираться на машине — расстояние 80 км. Машину нужно ловить у паромной переправы через р. Кию, на которой стоит Мариинск и вверх по которой вы должны ехать. По приезде в Шестаково разыщите Комшина Егора Андреевича или Комшину Марию Ивановну — я у них останавливался в 1954 г. Возможно, они согласятся вас приютить — у них большой дом и двор с постройками, есть где переночевать. Расскажите им про цель вашего путешествия. Кстати, от них вы можете узнать и что-нибудь новое. От их дома до Шестаковского яра, где были найдены кости, недалеко — не более километра.

* * *

Кости пситтакозавров небольшие (само животное было 1–1,5 метра), плотные, красноватого цвета (кости имеют цвет окружающей породы), залегают близ уреза воды. В тот год, когда я был, весна была очень поздней, и вода стояла выше костеносного горизонта. Найдены кости пситтакозавров только в Шестаковском яре около д. Шестаково.

В этот час Стив Пайл находился с мистером Аль-Гаруном в кабинете последнего в Джидде. Он прилетел сюда после важного телефонного звонка.

Еще раз желаю удачи…»

– Что именно он взял с собой? – спросил он в четвертый раз.



Аль-Гарун пожал плечами. Эти американцы еще хуже чем европейцы, они всего торопятся.

В повести «Поворот к Раю» (Новосибирск, 1987) я уже описывал переживания тех дней. «Уважаемый Геннадий сотоварищи! — написал Иван Антонович в июле 1957 года. — Меня очень заинтересовало ваше письмо. Если вы действительно нашли там черепа пситтакозавров, а не что-нибудь другое, то вы все молодцы и вашу работу мы осенью отметим, когда съедутся мои сотрудники. Чтобы судить об этом, упакуйте ваши сборы в большой и крепкий ящик.

В общем, мне экспедиция ваша нравится, и вы, по-видимому, — способные ребята. Ежели вас драить, по морскому выражению, не давать писать фантастических рассказов и вообще никаких пока, то толк будет.

– Увы, я ничего не понимаю в этих машинах, – сказал он, – но мой ночной сторож говорит…

С палеонтологическим приветом — И.А.Ефремов».

Он повернулся к ночному сторожу и выдал длинную тираду на арабском языке. Сторож ответил, раскрыв широко руки и как бы показывая размер чего-то.

Останков пситтакозавра тогда мы, к сожалению, не нашли, но… «Я ведь тоже проездил зря, — писал А. К. Рождественский, — и тут ни ты, ни я ничего не могли сделать, потому что костеносный горизонт под водой. Потом, ведь и никем не доказано, что там динозавров целыми вязанками насыпано. Мог быть один скелет, который и нашли в 1953 году».

– Он говорит, что в тот вечер, когда я вернул мистеру Лэингу его паспорт с должным образом внесенными изменениями, молодой человек провел большую часть ночи в компьютерном кабинете и ушел перед рассветом, взяв с собой большое количество распечаток. Утром он пришел на работу без них.



«Москва, 21.03.58.

Стив Пайл вернулся в Эр-Рияд ужасно взволнованным. Одно дело помогать своей стране и правительству, но при внутренней бухгалтерской ревизии это никак не будет учтено. Он срочно попросил полковника Истерхауза о встрече.

Уважаемый Геннадий! «Тафономию» нигде не сыщешь днем с огнем. Но среди старых оттисков я нашел так называемые «чистые листы», оставшиеся у меня от корректур «Тафономии». Здесь нет начала, т. е. фактического материала по местонахождениям, но зато все остальное — все закономерности и выводы — это все есть. Сохраните эту корректуру, и если она Вам не будет нужна, — пришлите обратно.

Арабист спокойно выслушал его и несколько раз кивнул.

По заключениям Громова (предварительным, т. к. мало данных) Ваши находки — неолит, видимо, поздний, и останки мамонта не связаны непосредственно с этой стоянкой — видимо, они были в самом верху террасы. Но есть что-то интересное в отделке копья, и вообще Громов считает нужным посетить стоянку снова какими-нибудь местными специалистами, с которыми он договорится. В общем, эта находка Ваша — полезное для науки дело. В экспедицию к Чудинову обязательно старайтесь попасть, так как Рождественский в этом году никуда не поедет или будет работать вместе с Чудиновым.

– Вы думаете, он уже добрался до Лондона? – спросил он.

С приветом — И. Ефремов».

– Не знаю, как он умудрился это сделать, но где еще он может быть?



– Д-д-да, могу ли я получить доступ к вашему центральному компьютеру на некоторое время?

К Чудинову на озеро Очер я попал. Иван Антонович болел, приехать не смог, зато от него приходили к нам книги — только что начавший переиздаваться А.Грин, «Ветры времени» Чэда Оливера, повести Хайнлайна и Гамильтона, Джим Корбетт, Джеймс Конрад. Может, это покажется странным, но гораздо сильнее, чем книги, меня волновали раскопки. Кстати, именно тогда были найдены остатки дейноцефала, названного позже в честь Ивана Антоновича «Ивантозавром меченосным» — Ivantosaurus ensifer.

Полковник провел за пультом центрального компьютера в Эр-Рияде четыре часа. Работа была не трудная, поскольку он знал все коды. Когда он закончил, все старые документы были стерты и вместо них введены новые.

* * *

Широкоплечий сильный человек, грузный, чуть картавящий, ироничный. В руках громадный клетчатый платок — жарко. Меня пригласили в виде поощрения в Москву и поселили в Палеонтологическом музее. Иногда Иван Антонович заходил за мной. Показывал череп вымершего бизона с круглым пулевым отверстием. «Кто на него охотился? Смотри в «Звездных кораблях». Или качал головой: «Почему я начал писать фантастику?.. Да не устраивала система доказательств, которой оперируют ученые… У любого ученого, плох он или хорош, всегда скапливаются какие-то свои, глубоко личные, замыслы. Но замыслы эти исполняются редко. Вот и получается: с одной стороны, всяческие гипотезы, с другой — невозможность поддержать гипотезу строго научными доказательствами. Однажды, в тридцатые, я написал статью о способе добычи коренных пород со дна морского океана. Рукопись предложил солидному немецкому журналу «Геологише Рундшау». Рукопись рецензировал профессор Отто Пратье, крупнейший в те времена специалист по морской геологии. «Знает ли доктор Ефремов о том, что дно мирового океана покрыто мощным слоем рыхлых осадков? — спрашивал он. И сам отвечал: — Если и знает, все равно идея, предложенная им, — вздор!» — Иван Антонович разворачивал свой клетчатый парашют. — Тогда я написал фантастический рассказ, чтобы сохранить идею. Он понравился читателям. А самое смешное: способ добычи коренных пород со дна мирового океана, на который я указывал, сейчас, в общем, дело будничное».

Найджел Крэмер получил первое сообщение из Бедфорда утром, задолго до того, как пришел письменный отчет. Когда он позвонил Патрику Сеймуру в посольство, его все еще трясло от ярости. Браун и его команда были еще на пути в Лондон.

Примерно то же самое Иван Антонович говорил Е.П.Брандису и Виталию Бугрову. Впрочем, и сам писал об этом. А в тот жаркий вечер я только кивал, так как мои глаза были прикованы к открытым окнам волшебного кафе «Паланга». Красивые люди ели и пили там, гнал прохладу огромный вентилятор под потолком. «Если стану таким, как Иван Антонович… — думал я, — если стану когда-нибудь таким, как Иван Антонович, и буду гулять мимо такого красивого кафе с голодным пацаном, как я, непременно приглашу его…»

– Патрик, у нас всегда были прекрасные отношения, но это переходит все границы. Что он, черт возьми, о себе думает? Да кто он такой?

К сожалению, Иван Антонович не догадался. Он неторопливо провел меня мимо кафе, расспрашивая, а что там приключилось в несчастной семье Карениных: он задавал и такие вопросы. Я рассеянно отвечал, что, дескать, все обошлось, вот только последняя часть там лишняя, ни к чему. Мне тогда в голову не могло придти, что через много лет, прилетев из Берлина, я случайно пройду мимо этого кафе и вдруг вспомню прогулку с Ефремовым.

И зайду в кафе. К несчастью.

Положение Сеймура было ужасным. Он потратил три года, развивая прекрасное сотрудничество между ФБР и Скотланд-Ярдом, которое он унаследовал от своего предшественника Даррела Миллза. Он посещал курсы в Англии и организовывал поездки старших офицеров полиции метрополии в Штаты и их визиты в Дом Гувера для того, чтобы создать отношения «человек к человеку», которые во время кризиса преодолевают любые бюрократические препоны.

Дешевая деревянная отделка, пошловатые люстры, неистребимый запах подгоревшего жира.

– А что именно происходило на ферме? – спросил он.



«Абрамцево (под Москвой), 20.10.59.

Глубокоуважаемый Геннадий! Прочитал Ваше письмо с удовольствием. Мне кажется, что Ваша жизнь, хоть и скудная материально, но правильная — такая и должна быть у людей, по-настоящему интересующихся наукой. Все же университет должен быть неизменной целью, хотя бы для права заниматься наукой и идти по любимой специальности. Черт бы взял нашу бедность с жильем — надо бы взять Вас в лаборанты к нам в Институт — самое верное и самое правильное, но без прописки в Москве принять Вас нельзя, а прописаться без работы — тоже не выйдет. Вот и принимаем в лаборанты всякий хлам только потому, что живет в Москве — глубоко неправильный подход к комплектованию научными кадрами. В том и смысл Академии, что она должна брать к себе все настоящее из всей страны, а не случайных маменькиных сынков…

Я все еще на временной инвалидности, живу под Москвой и вернусь к работе в Институте только в марте будущего года. Тогда подумаю над книгами.

Теперь коротко о Вашем вопросе. На человека теперь, в его цивилизованной жизни, не действуют никакие силы отбора, полового отбора, приспособления и т. п. Накопленная энергия вида растрачивается, потому что нет полового подбора и вообще человек не эволюционирует, во всяком случае так, как животные. Да и общий ход эволюции животного и растительного мира из-за столкновения с человеком сейчас совершенно исказился и продолжает еще сильнее изменяться под воздействием человека…

P.S. Если понадобится проехать от Вас в экспедицию или за литературой — рассчитывайте на финансовую поддержку. Рублей 500 всегда смогу выделить».



«Что может быть общего между автором бессмертного «Робинзона Крузо» англичанином Даниэлем Дефо и великим фантастом Иваном Ефремовым? — спрашивала популярная газета «Аргументы и факты». И отвечала: — Первый создал английскую разведку, а второй, возможно, был ее сотрудником.

Как нам стало известно из компетентных источников, действительно, в 70-е годы в стенах КГБ проводилась тщательная проработка версии о возможной причастности И.А.Ефремова к нелегальной резидентуре английской разведки в СССР. И что самое удивительное, окончательная точка так и не была поставлена — действительно ли великий фантаст и ученый Иван Ефремов — сын английского лесопромышленника, жившего до 1917 года в России?

Основанием для многолетней работы по проверке шпионской версии послужила внезапная смерть Ивана Ефремова через час после получения странного письма из-за границы. Были основания предполагать, что письмо было обработано специальными средствами, под воздействием которых наступает смертельный исход».

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ

В библиотеке я наткнулся на тоненькую книжку, на бумажной обложке которой чудовищная обезьяна, похожая все на того же преждевременно повзрослевшего Паюзу, отчаянно боролась с набросившейся на нее пантерой. Но речь в книжке шла сперва не о том. «Бабочки у него были: гигантские орнитоптеры, летающие в лесах Индонезии и Австралазии, и крохотные моли. Орнитоптеры привлекали его величиной и благородной окраской, в которой черный бархат смешивался с золотом и изумрудами. Моли нравились ему по другой причине: расправить тончайшие крылья этих крошек было очень трудно…» И дальше так, как мог написать только человек, сам все знавший про молей и бабочек. «Он смотрел на большую стрекозу с бирюзовым брюшком, летавшую кругами вокруг него. Стрекоза хватала на лету комаров. Иногда оторванное крылышко комара падало, кружась у самого лица Тинга, тогда он видел, как оно переливалось перламутром в колючем луче».

Оторванное крылышко комара меня окончательно покорило.

Задним числом понимаю, что знакомство с «Недостающим звеном» кардинально изменило мои взгляды на литературу. А знакомство с Николаем Николаевичем Плавильщиковым изменило взгляды на саму жизнь. Оглядываясь назад, я думаю, что знакомство с Николаем Николаевичем было одним из самых значительных событий моей жизни. Доктор биологических наук Плавильщиков был известным энтомологом, признанным в мире специалистом по дровосекам. Разумеется, я имею в виду жуков-дровосеков. Монголия, Корея, Япония, Индия, Иран, Мадагаскар… Николай Николаевич собрал уникальную коллекцию — 50 000 экземпляров. Столь же необозримой была его работа по популяризации научных знаний. «Очерки по истории зоологии», или, скажем, «Гомункулус», или «Краткая энтомология» до сих пор остаются настольными книгами любого любителя природы, а на великолепных переработках книг Ж.Фабра и А.Брема выросло не одно поколение.

Так вот, в отличие от Ефремова, именно Николай Николаевич ввел меня в литературу. Он читал почти все мои рукописи и не уставал повторять: пиши не как Немцов, пиши не как Охотников. Эти и писать не умеют, и науки не знают. Интересно пишет Л.Платов, подсказывал он, интересен Ефремов, но он часто бывает и скучным. Ты пиши как А.Толстой. Немцовых и Охотниковых много, а Алексей Толстой — один.

«Как я писал «Недостающее звено»? — письмо от 4 апреля 1958 года. — Очень часто спрашивают — не у меня, а вообще: как вы работаете; просят: расскажите, как писали такую-то вещь. На эти вопросы нельзя ответить точно: всегда отвечающий будет ходить вокруг да около и спрашивающий не услышит того, что ему хочется услышать. И это понятно. Возьмите какой-либо другой случай. Хорошего закройщика спрашивают: расскажите, как вы кроите? Он отвечает: а очень просто. Гляжу на заказчика, делаю несколько промеров, кладу на стол материал и… раз-раз ножницами! Спрашивающий проделывает в точности то же самое и… портит материал. Секрет прост: опыт, его словами не передать, а в творческой работе — внутренние процессы, которых не знает сам творящий, как передать словами их. Поэтому ответ будет очень формальный.

Так и со «Звеном». Издательство привязалось: напишите что-нибудь фантастическое о предках человека. Просят сегодня, просят завтра. Мне надоело. «Ладно, говорю, напишу». И самому занятно: что выйдет? Немного времени уделить этому эксперименту я мог, но как и о чем писать? Питекантроп… А как его — живого — свести с современным человеком? И не ученым, это будет скучно. Вот и придумал своего героя. Устраивается завязка: встреча с Дюбуа (первооткрывателем питекантропа, — Г.П.). Кошка на окне — просто так, для интригующего начала и ради причины переезда на другую квартиру. Затем новая задача. Как устроить встречу Тинга с питеком? Можно — лихорадочный бред, можно — во сне. Но это привяжет Тинга к постели, а мне нужно, чтобы он был в лесу. Цепь мыслей: бред больного — бред пьяного — бред отравленного…

Вот оно! Пьяный, сами понимаете, невозможно, да он и не набегает много, а ткнется в куст и заснет. Отравленный — дело другое. Чем отравить? Всего занятнее — чего-то наелся в лесу. Ну, я ищу — чем его отравить. И вы видите, получилось: отрава подходящая во всех смыслах. А дальше… Придумывается, что могли делать питеки, ищутся способы использования местной фауны тех времен, пейзажа и проч. Выглядит это совсем просто, да так оно мне и казалось: основная работа шла в голове, даже без моего ведома. А потом готовое попадало на бумагу. Конец пришлось переделывать: редакция потребовала более спокойного конца (у меня было так: Тинг обиделся на Дюбуа, переменил название бабочки и т. д.), и пришлось писать ту мазню, что в конце последней страницы.

Как видите, нужно надумать основную сюжетную линию, а затем подобрать материал. Мне это было совсем нетрудно: я знаю, что примерно мне нужно, а главное — знаю, где это искать. Остается компоновка. Вот и смотрите: научились вы чему-нибудь? Вряд ли. Можно написать о том же в десять раз больше, но суть останется той же: поиски «объекта» и возможностей его обыгрывания. Отравленный желтыми ягодами обязательно «бегает». И вот — ряд всяких пейзажных и иных моментов, которые должны отразить «беготню» и вообще настроение отравленного. Говорят, это получилось. Не знаю, как с «настроением», но концы с концами я свел. Для меня это был эксперимент особого порядка: суметь показать бред так, чтобы это выглядело явью, с одной стороны, и чтобы все события, якобы случившиеся, были оправданы и состоянием бредящего и окружающей его обстановкой.

Нужно знать то, о чем пишешь, и нужно уметь рассказать, то есть уметь увидеть описываемое и уметь передать это своими словами, причем не в живой речи, а на бумаге. Для того, чтобы иметь и то, и другое, нужно время (особенно для приобретения знаний), а для писателя еще и опыт. Способности — сами собой, но некоторые «средние» способности есть почти у каждого, а Пушкины и Алексеи Толстые — великие редкости и по ним равняться не приходится…»

То есть, дошло до меня, мало знать науку, мало иметь вкус и стиль, надо еще уметь правильно раскидывать «печенюшки». «Куки», как говорят компьютерщики.

ОТСТУПЛЕНИЕ ПЕРВОЕ: ВРЕМЯ

В те же годы, в самом начале шестидесятых, в самое крутое время, когда от кипящего социалистического Китая отшатнулись многие, кому-то из руководящих китайских товарищей, может, министру иностранных дел Чэнь-бодэ, а то и самому генералу Линь Бяо, главе «банды четырех», пришла в голову идея: пригласить в страну какого-нибудь известного зарубежного писателя, и пусть он напишет честные объективные очерки о великой китайской культурной революции вообще и о положении дел в стране в частности. То есть раскидает перед мировой общественностью все те же «куки». Выбор почему-то пал на моего будущего друга — болгарского поэта Божидара Божилова.

В Пекине Божидара поселили в гигантском отеле «Шанхай», специально предназначенном для иностранцев. Жил в отеле только он, никого больше не было. А питался в чудовищно огромном и в столь же чудовищно пустом ресторане. Бар на горизонте был почти не виден. Когда появлялся одинокий китайский официант, Божидар отправлял его к бару за рюмкой водки, и тот послушно уходил в долгую, возможно, даже опасную экспедицию, но наполненную водкой крошечную рюмку приносил. Выпив, Божидар незамедлительно отправлял официанта обратно. Так повторялось много раз, но китайцу в голову не пришло принести сразу всю бутылку. Из отеля Божидара не выпускали, никто им не интересовался, читать огромные дацзыбао, развешанные хунвэйбинами в ресторане, он не умел, а дни уходили. Однажды, заглотив очередную рюмку, Божидар не выдержал.

— Послушайте, — сказал он молчаливому китайскому переводчику, днем и ночью, как тень, следовавшему за ним. — Я приехал в Пекин писать честные объективные очерки о великой китайской культурной революции вообще и о положении дел в стране в частности, но я никого не вижу, ни с кем не встречаюсь, меня никто не навещает, а окна в моем номере занавешены такими хитрыми шторами, что я не могу их раздвинуть. Как я могу что-то написать в таких условиях?

— Вы говорите как отъявленный ревизионист, — осторожно ответил переводчик, укоризненно кивая маленькой головой, украшенной прямым китайским пробором. — Мы создали вам самые благоприятные условия. Вам просто надо сесть за стол и написать честные и объективные очерки о великой китайской культурной революции вообще и о положении дел в стране в частности. Мы можем предложить вам готовый черновик ваших честных и объективных очерков.

— Черновик? — удивился Божидар. — Но я не написал ни слова. Я никого не видел и не знаю, о чем писать. Я требую встреч с живыми людьми, требую встреч с китайскими писателями!

— Вы говорите как отъявленный ревизионист, — осторожно повторил переводчик, кивая все так же укоризненно, — но мы пойдем вам навстречу. Завтра вы получите полный черновик честных и объективных очерков о великой китайской культурной революции вообще и о положении дел в стране в частности. Завтра мы познакомим вас с новыми молодыми революционными писателями Китая. Не с гнилой интеллигенцией, предавшей революцию, а с молодыми писателями, вышедшими из народа. Вы можете задать им любые вопросы. Но вас везде будет сопровождать охрана.

— Разве я член ЦК Коммунистической партии Китая или американский шпион?

Переводчик не ответил. Шутка ему чрезвычайно не понравилась. Тем не менее на другой день в закрытой машине Божидара привезли в огромное хмурое здание в центре Пекина. Божидар знал, конечно, что каждый четвертый человек на земном шаре — китаец, но тут его обуяли сомнения, и вполне законные: в огромных коридорах, которыми они шли, они не встретили ни одного человека. К счастью, в сумрачном кабинете на длинной деревянной, покрытой искусным узором скамье молчаливо сидели семь молодых китайцев, абсолютно похожих друг на друга. Сходство усугублялось синей униформой. Над головами молодых китайцев, аккуратно расчесанных на прямой пробор, висел величественный портрет Великого Кормчего.

— Перед вами новые молодые революционные писатели Китая, вышедшие из народа, — с особенным значением объяснил переводчик Божидару. — Тот, который слева, это наш будущий китайский Горький, рядом с ним — наш будущий китайский Чехов, рядом с Чеховым — наш будущий китайский Маяковский, еще дальше — наш будущий китайский Фадеев…

— То есть как — будущий? — удивился Божидар.

— Тот, что сидит слева, работает в булочной. Рядом с ним сидит сельский фельдшер. Рядом с фельдшером — командир хунвэйбинов. И так далее. Они изучают решения партии, чтобы нести их в глубинные толщи народа.

— А где писатели? Где мой старый друг Лао Шэ? Где пианист Хэ Лутин?

— Вы говорите как отъявленный ревизионист, — укоризненно произнес переводчик. — Лучше спросите новых молодых революционных писателей, какие идеи Великого Кормчего вдохновляют их?

Божидар внимательно вгляделся в молодые, абсолютно одинаковые, никаких чувств не выражающие китайские лица и спрашивать ни о чем не стал. В тот же день подозрительного иностранца, как явно не справившегося с порученным делом, посадили в старенький «фарман» (похоже, китайские пилоты сами видели такой самолет впервые) и с позором выдворили из страны. Испуганный нелегким перелетом, Божидар из Хабаровска в Софию поехал поездом, желая лишний раз убедиться, что между Китаем и Болгарией все еще лежат немалые территории. Он легкомысленно решил, что пока едет, вся эта история забудется.

Крэмер успокоился и рассказал ему. Несколько месяцев тому назад Скотланд-Ярду сообщили, что крупная банда торговцев наркотиками собирается провести новую большую операцию в Англии. После кропотливого расследования было установлено, что их база будет находиться на этой ферме. Работники его собственного оперативного отдела несколько недель наблюдали за фермой, держа постоянную связь с полицией Бедфорда. Человек, которого они искали, был героиновый король, родившийся в Новой Зеландии. Его разыскивают в нескольких странах, но он ускользает, как угорь. Недавно было получено хорошее известие – он должен появиться здесь с большим грузом кокаина для переработки, расфасовки и сбыта. Теперь же он и близко не подойдет к этому месту.

– Мне очень жаль, Патрик, но я буду просить министра внутренних дел просить Вашингтон отозвать его.

Но просто так ничего не забывается. Через месяц после возвращения к Божидару явился человек в темных очках и профессиональной шляпе. «Пройдемте!» — сказал он, и вот тогда Божидар испугался. На секунду ему представилось, что большой друг Великого Кормчего другарь Тодор Живков решил выдать его как отъявленного ревизиониста молодым революционным властям Китая.

– Что ж, если так нужно, то значит так нужно, – согласился Сеймур.

К счастью, дело обошлось официальной нотой.

Положив трубку, он мысленно пожелал ему успеха.

«Другарь Божидар Божилов, — говорилось в ноте, — был приглашен правительством Китая для написания честных и объективных очерков о великой китайской культурной революции вообще и о положении дел в стране в частности. К сожалению, другарь Божидар Божилов повел себя в Китае как отъявленный ревизионист. Учитывая это, китайские власти официально объявляют, что:

У Крэмера была еще одна более важная и срочная задача – предотвратить появление этой истории в прессе и других средствах массовой информации.

а) если другарь Божидар Божилов, отъявленный ревизионист, когда-либо пожелает получить гостевую визу в Китай, в гостевой визе другарю Божидару Божилову, отъявленному ревизионисту, отказать;

В то утро ему пришлось обратиться с призывом проявить добрую волю к многим владельцам и редакторам этих средств.

б) если другарь Божидар Божилов, отъявленный ревизионист, когда-нибудь пожелает получить транзитную визу через Китай, в транзитной визе другарю Божидару Божилову, отъявленному ревизионисту, отказать;

* * *

в) если другарь Божидар Божилов, отъявленный ревизионист, когда-нибудь попросит в Китае политического убежища, в последнем другарю Божидару Божилову, отъявленному ревизионисту, отказать».

В Вашингтоне комитет получил доклад Сеймура к своему первому заседанию – к 7 часам утра.

Рассказывая все это, другарь Божидар Божилов, отъявленный ревизионист, длинный, седой, веселый, горько пил траянскую ракию и утирал слезящиеся глаза.

– Слушайте, он получил прекрасную наводку и действовал по ней, – сказал Филипп Келли.

— Теперь я хорошо понимаю, кто построил Великую китайскую стену, — объяснял он мне. — Ее построили вовсе не китайцы. Ее построили соседи Китая. Я думаю, соседям Китая всегда было чего опасаться. — И, выпив, снова вытирал слезящиеся глаза: — Если СССР не подновит Великую китайскую стену со своей стороны, вы когда-нибудь пожалеете обо всем этом.