– Луна! – восторженно подскочил Арсений. – Я так и знал! Мы на Луне! На борту космического корабля пришельцев!

Пейзаж растаял, стена стала чёрной.

– Вот облом! – огорчилась Тина. – Не успела рассмотреть.

– Сядь обратно, – сказал Влад Арсению.

– Ты чего?

– Сядь!

Арсик пожал плечами, но сел.

Тотчас начался тот же процесс, что и минуту назад: стена стала белой и прозрачной, показывая лунный пейзаж – угольно-чёрное небо, зеленоватый серп Земли справа над горизонтом, желтовато-бурая бугристая равнина с близким горизонтом, мелкие кратеры и вал кратера покрупнее невдалеке. Было ясно, что космический корабль, внутри которого находились юные земляне и существа с других планет, стоит на дне кратера, подтверждая тем самым первоначальные оценки пленников о своём положении.

– Вау! – почесал затылок Семён.

На столике у зеркала остался лежать перстень с изумрудом. Взгляд Пушкина задержался на нем дольше остальных.

Максим очнулся.

– Александр Сергеевич!

– Я понял с самого начала… – Он встретил взгляд сестры, смешался, пожевал губами и закончил: – Нечего тут торчать, раз решили искать их центр.

– Да?

Из коридора донеслись звуки приближающихся шагов-шлепков.

– Каково ваше мнение?

– Роботы идут! – снова вскочил Арсений.

– Простите. О чем?

Окно в мир Луны почернело.

Несколько мгновений все четверо смотрели друг на друга. Но так, чтобы не в глаза. Потому что вопрос в них стоял один и тот же: что делать?

Ребята сбились в кучу.

Чехов попробовал пошутить:

В помещение вошли трое киборговидных «терминаторов», остановились, загораживая проход и покачивая головами слева направо. Из-за чёрных пластин на шлемах глаз их видно не было, но не приходилось сомневаться, что они рассматривают гостей.

– Чего вам надо?! – не выдержал Максим.

– Давайте вызовем госпожу Петрову. Вдруг хорошенькая.

«Терминаторы» перестали вертеть сдавленными эллипсоидами голов, но не ответили.

Три угрюмых взгляда. Он кашлянул:

– Ведите нас к вашему начальству! – поддержал брата Тины Влад.

– Но надо же с чего-то начать.

Плечо одного из роботов раскрылось лепестками, показалось дуло стреляющего пузырями оружия, нацелилось в грудь Влада.

С этим спорить не стали.

– Нет! – кинулась вперёд Тина, закрывая его телом.

– Здесь кофейник, – обратил внимание Лермонтов. Все подошли к кофейнику. Разобрались, где, что, как. Зарядили. Зажгли спиртовку. Стало немного легче. Появилась иллюзия, что хоть что-то под контролем.

Наступила крошечная пауза.

Робот что-то проскрипел. Ему ответил сосед.

– Мне покрепче.

Лепестки накрыли излучатели, снова образуя плечо.

– Вам с сахаром?

Влад выдохнул застрявший в лёгких воздух, отодвинул Тину, сжав её руки, вышел вперёд. Повторил:

– Сливки?

– Ведите нас к начальству!

Передавали чашки. Гоголь освоился – закинул ногу на ногу. Вытянул губы к кофе. Глотнул. Облизнул, довольно зажмурился.

Роботы развернулись, как солдаты по команде, и вышли.

Лермонтов вынул из чашки ложечку:

Арсений захохотал:

– Убьем императора. Смерть одного спасет тысячи жизней.

– Ну отпад! Испугались, глэки железные!

– Он не виноват, – тихо заметил Пушкин. – Его слишком мало любили и слишком много колотили. В детстве.

Влад покачал головой, чувствуя, как по спине стекает струйка холодного пота.

– Ну и что? Он же вырос, – не понял Лермонтов.

– Не думаю, тут что-то другое. Кажется, за нами наблюдают и оценивают поведение. Впредь надо вести себя деликатнее.

– Ты что, училка по поведению? – скривил губы Максим.

– Поверьте. Битые дети не вырастают, – со странной горечью заметил Чехов.

Влад дотронулся до руки Тины.

Пушкин метнул на него проницательный взгляд. Лермонтов скривил уголок рта:

– Спасибо! Если бы не ты, не знаю, что было бы. Но больше так не делай.

– Не понимаю, какая…

– Я просто испугалась! – слабо улыбнулась девушка.

Но в голосе Чехова уже окреп прежний сарказм.

Конфиг 12

– Раз не понимаете, скажите за это спасибо маме и папе.

Теннис сменился бассейном, потом душем, потом приятным застольем с друзьями в кафе конторы, называемом сотрудниками «Притон чекистов», и домой Пётр Алексеевич ехал в хорошем расположении духа. Не хотелось думать о проблемах, не хотелось думать вообще, и лишь встретившая его дома жена в сексуальном халатике на несколько минут возбудила воображение. Зато уснул он в первом часу ночи мгновенно, вернувшись из ванной, едва голова коснулась подушки. Так хорошо закончилась пятница, полная суеты, встреч с экспертами и сотрудниками управления, совещаний и обсуждений ситуации в России и за рубежом.

– Меня воспитала бабушка, – надменно поправил Лермонтов.

Однако суббота неожиданно началась со звонка президента, пожелавшего встретиться утром (для него суббота являлась рабочим днём, впрочем, как и для самого Забойщикова), и директору ФСБ пришлось в спешном порядке требовать от замов подробную информацию о происходящем в мире.

– Бабушке скажите, – небрежно бросил Чехов.

На момент встречи (в десять часов утра, в личной резиденции президента в Огарёво) Пётр Алексеевич был готов ответить на любой вопрос главы государства.

Рассказать же ему было о чём.

– Тогда сделайте с ним что-нибудь – в детстве! – затряс головой Гоголь. – Терпеть не могу детей. Дети гадость. От них все неприятности.

Вчера состоялись заседания двух Советов безопасности: России и ООН, главным пунктом которых стало обсуждение похищений семидесяти пяти пассажиров самолётов, пересекающих воздушное пространство над планетой в разных направлениях. Оказалось, что прямо из салонов лайнеров пропали только подростки, девчонки и мальчишки в возрасте от двенадцати до восемнадцати лет, в то время как остальные пассажиры долетели до своих аэропортов благополучно. Во время инцидентов разбились два самолёта, пилоты которых не справились с управлением, и оба – над Северной Америкой, что послужило для американских политиков дополнительной причиной «жёстко ответить похитителям».

– Мы не можем изменить ничье детство, – глухо напомнил Лермонтов. – Драгоценный доктор Даль запретил магию… и манипуляции… временем.

При этом первоначально западные СМИ, естественно, обвинили в похищении Россию, и лишь дальнейшее расследование случившегося показало, что были изъяты из самолётов и российские дети.

– Что это вы вдруг такой законопослушный? – подозрительно покосился Чехов. – Еще пять минут назад вы поднимали мятеж.

Но если Совбез Российской Федерации никого не осудил за «нападение на мировую демократию» (как заявляли в эфире с пеной у рта зарубежные лидеры) и предложил назначить международную спецкомиссию для расследования происшествий, то Совбез ООН с подачи американской делегации принял решение найти и уничтожить воздушных террористов, кем бы они ни были. А поскольку под террористами все деятели дружно подразумевали инопланетян, впереди вдруг замаячили не киношно-виртуальные, а самые настоящие «звёздные войны».

Лермонтов не удостоил его ответом.

– И эта, с позволения сказать, al singularity может наступить уже завтра, – закончил Забойщиков свой доклад.

Пушкин задумчиво дрейфовал по гостиной. Остановился у зеркала. Тускло блестело отражение перстня. Пушкин в замешательстве коснулся пальцем зеленого камня, блеснула знакомая кошачья искра на дне. Брови сошлись. «Может ли быть два совершенно одинаковых перстня?» Лермонтов тем временем перебирал оставленные доктором стеклянные пластины.

Президент, задумчиво разглядывающий в мониторе гигантский кратер Циолковского на Луне, посмотрел на него вопросительно.

– Александр Сергеевич, – пригласил Чехов. – А вам со сливками?

– Как вы сказали? Ол сингулярти?

– Сингулярити. Точка невозврата, – улыбнулся Пётр Алексеевич. – Термин американца Илона Маска о наступлении всеобщей технологической сингулярности, то есть конца света.

Пушкин сунул руку с перстнем в карман. Отошел от зеркала, словно нехотя расставшись с его серебристыми глубинами:

– Маск иногда ставит удивительные прогнозы. Но ол сингулярити скорее красиво, чем страшно.

– Благодарю.

– Термин сначала предложили айтишники по отношению к точке, в которой машины превзойдут человека практически во всём. Искусственный интеллект – только начало процесса, который закончится сингулярностью, то есть чёрной дырой для человеческой цивилизации.

Внезапно всех окликнул Лермонтов:

– Мои советники постоянно твердят то же самое. Но это отдельная тема. Вы говорите, Пентагон готовится нанести удар по Луне?

– Вот он! Сюда, господа!

– Василий Игнатьевич подтвердит мои разведданные. – Речь зашла о директоре Службы внешней разведки Фоткине. – У американских ястребов чешутся руки, так им хочется доказать всем, что они ещё о-го-го чего могут, несмотря на практическую потерю Украины. НАСА готовилась послать к Луне свой новый «Дракон» с автоматическим лунным модулем, но Пентагон предлагает доставить не модуль, а ядерную ракету, и взорвать «Летучий голландец», опустившийся в кратер Циолковский.

Лермонтов поднял пластину против света газовой лампы. Остальные грохнули стульями. Подошли. Голова придвинулась к голове, чтобы разглядеть изображение на стекле, крошечное, но чрезвычайно подробное, словно бы написанное одним волоском. Лермонтов постучал пальцем по стеклу:

– Но ведь при этом погибнут все похищенные дети! – изумился президент.

– Вот он, наш обидчик.

– А ястребам плевать на жертвы, их аргумент – спаси весь мир ценой всего лишь семидесяти ребят. И самое страшное, западная общественность согласна с ними!

Палец Лермонтова съехал в угол. Опрятный почерк доктора Даля читался легко, а не как у докторов обычно:

– Да, я видел, это действительно страшно. Налицо полная деградация европейцев и американцев. А этот… гм-гм, «Летучий голландец» точно сидит в кратере?

– Адмирал Чарльз Непир.

– Так точно, Владлен Владленович, мы его первыми обнаружили. Точнее, не мы, а наши ребята ВКС. Он не особенно и прячется, надо сказать. Такое впечатление, будто у него повреждена маскировочная система. Ещё когда он висел над Землёй на геостационарной орбите, локаторы засекли его как то и дело проявлявшееся облако диаметром около трёх километров. Потом он десантировал плохо видимые облачка помельче, мы полагаем – беспилотные катера, которые и выхватывали каким-то мистическим образом людей из салонов самолётов. После похищений «Голландец» исчез, однако не ушёл, а сел на Луну, продолжая мерцать.

Это был портрет немолодого господина. Толстыми золотыми червями свисали эполеты. На изображении они вышли светло-серыми. Лермонтов опустил пластинку. Все четверо посмотрели друг на друга.

– Что это может означать?

– Кофе стынет, – потянул носом Гоголь.

Вернулись к столику. Но настроение пропало.

– Что он либо не боится нас и пренебрегает маскировкой, выяснив технический потенциал, либо его автоматика повреждена и сбоит.

– Если доктор не набрехал, вражеский флот сейчас приближается к Кронштадту, – прикрывая тревогу легкомыслием, заметил Чехов.

– Интересная мысль.

Пушкин строго поправил:

– Мои эксперты вообще предполагают, что мы имеем дело с пришельцами, цивилизация которых живёт в стиле стимпанк.

– Доктор Даль – честнейший человек из всех, кого я знаю.

– Как?

Хотя именно сейчас был уверен в этом не полностью: «Я не смог» – что же Даль не смог?..

– Фантасты в своё время придумали несколько стилей фантастики: киберпанк, монструозо, хоррор, стимпанк. В последнем передовые технологии типа ядерных соседствуют с древними механическими. Возникали интересные истории, как по космосу летают «паровозы с атомными реакторами», управляемые рычагами и рукоятками уровня начала двадцатого века.

– Александр Сергеевич! – опять позвали его.

– Да. Простите. Что?

Президент улыбнулся.

– Я к тому, – смутился Чехов, – что английские корабли идут сюда, нужен быстрый ход.

– Человеческая фантазия не знает границ.

– Быстрый – и ужасный! – уточнил Лермонтов.

– Учёные тоже с увлечением рассматривают такие проекты. А вдруг мы столкнулись с космическим кораблём, который был построен именно в стиле стимпанк?

Взгляды плавали по комнате. Взгляды скрещивались. Четыре чашки повисли в воздухе.

– Это всё равно не даёт нам права уничтожать такие удивительные… мм, «ядерные паровозы».

– Карты? – первым предложил Пушкин. – Ничто не способно так быстро и полно разрушить жизнь, чем проигрыш в фараон.

– Женщина, – подал голос Чехов.

– Решение Совбеза ООН уже принято.

– Пьянство, – возразил Лермонтов. – Так, как нажираются флотские, конной гвардии и не снилось. Это никого не удивит. Что плюс. Доктор Даль сказал, что логичность…

– Мы ещё поборемся за его отмену, однако нам надо предложить что-то взамен.

– Столько алкоголя, чтобы свалить английского флотского офицера, не вместит человеческий желудок – есть еще и законы анатомии! Я как врач…

– Послать на Луну своих десантников?

– Черт возьми, он прежде всего англичанин. И хуже – английский моряк.

Президент шутливо погрозил собеседнику пальцем.

И только Гоголь не сказал ни слова. Сцепив руки на животе, он весь как-то согнулся, точно желая сквозь землю провалиться. Нервно тряслась на весу ступня в лакированном башмаке. Мелко подпрыгивающий блик отвлек внимание Пушкина. Следом уставился Лермонтов. Как под гипнозом, припал взглядом и Чехов. Гоголь смутился. Оборвал эту трясучку, твердо стукнул ступней в пол – рядом с другой. Трое посмотрели на него, как будто только что проснулись от глубокого сна. Не совсем узнавая.

– Не до шуток, Пётр Алексеевич, может, и в самом деле придётся туда лететь.

– Старт нашей тяжёлой «Ангары» запланирован только на октябрь.

– Зато китайцы хотят отправить к Луне грузовой «Шэньчжоу».

Гоголь поднял руку, как полагалось в нежинской гимназии, когда думаешь, что знаешь правильный ответ. Гимназия была его первым и последним опытом взаимодействия со множеством людей сразу. Он ужаснул его навсегда. С тех пор он людей избегал.

Забойщиков недоверчиво посмотрел на президента.

– Вы хотите… договориться с китайцами?

Гоголь тянул бледную слабую руку и старался никому не смотреть в глаза.

– Почему бы и нет? Товарищ Си не будет против, если мы скооперируемся.

Пушкин учился в императорском лицее в первые, лучшие годы, а потом люди нравились ему в целом. Он ласково кивнул воздетой руке:

– Но ведь у них грузовой корабль, – озадаченно сказал директор ФСБ.

– Говорите, Николай Васильевич. Что?

– А мы дадим им свою пассажирскую кабину.

***

Брови Забойщикова взлетели на лоб.

– Это… возможно?!

Петербургский ветер бил кулаком в стекла. Оранжевый свет уютно обливал стол под сукном, которое вместо зеленого казалось скорее коричневым. Трое, коротая вечер, играли в карты при свечах, как им было привычнее. Лермонтов метал:

Президент не выдержал, засмеялся.

– Берете?

– Эксперты скажут, возможно или нет. Но готовиться будем. Лишь бы американцы не запустили туда «Томагавк-3», чтобы продемонстрировать свои суперпупервозможности. К вечеру соберём всех специалистов, обсудим, что мы можем сделать в этой ситуации.

– Пас, – отозвался Пушкин.

– Сбить, – пробормотал Пётр Алексеевич.

Взгляд Чехова задержался на его руках: холеных, с овальными ногтями. Большой палец окован изумрудным перстнем. Пушкин поймал взгляд, отвернул перстень камнем внутрь. Чехов перевел взгляд в свои карты. На анилиновую улыбку дамы, на веревочные усики короля. Но никак не мог подсчитать, сколько же выходит очков.

– «Голландца»?

– Нет, «Томагавк»… если американцы его запустят для уничтожения «Голландца».

Всем троим было неспокойно. Все трое старательно не смотрели на двойную дверь, что вела в кабинет.

Президент застыл с выражением безмерного удивления на лице. Было видно, что он в шоке.

– Посмотрим, как он… – начал Чехов, но таким тоном, что Пушкин быстро повторил:

– Извините, я пошутил, – сам испугался Забойщиков.

– Посмотрим! – И Чехов, хмыкнув, не стал продолжать.

– Знаете, Пётр Алексеевич, а ведь это идея! Да ещё какая идея! Поговорим и об этом варианте.

– Еще? – кивнул ему Лермонтов, взвешивая в руке колоду.

Забойщиков с облегчением поднялся.

Ответить Чехов не успел. Крик раздался из кабинета. Все трое обернулись.

– Разрешите идти?

– До вечера, генерал. Жду проработки всех возможных вариантов.

Двойные двери распахнулись. Гоголь был страшен. Глаза превратились в черные дыры над щелью рта.

Оставшись один, президент связался с министром обороны.

– Кто это сделал, господа?! – с порога завопил он.

Все невольно опустили карты, забыв посмотреть, что у кого. Кто выиграл, кто проиграл.

– Что с вами?

Конфиг 13

– Николай Васильевич?

Злоба клокотала в горле как лава в кратере вулкана, руки вспотели, губы тряслись, но Ярд сумел остановить приступ бешенства, овладел собой и повёл спутников в ту же сторону, куда скрылись «лыцари» в доспехах, как их назвала София, пострадавшая больше всех. У неё был разбит нос, на подбородке вспух синяк, а на лбу виднелась царапина. К тому же удар прозрачного пузыря, по ощущениям казавшегося уплотнённым воздухом, вмял её грудную клетку и едва не сломал рёбра, которые болели до сих пор. Естественно, настроение у Софии было минорное, под стать переживаниям босса.

– Кто это сделал?! Вы? – наскочил он на Пушкина. – Вам все еще досадно, что я сказал всем, будто сюжет «Мертвых душ» подсказали вы. Поэтому? Мстите? Мне?

– Убью гада! – невнятно пообещала она, когда троица мажоров оставила позади белорусов и русских, мгновенно сдружившихся как одна семья.

Развернулся на Лермонтова:

Яродив даже мимолётно позавидовал им, подумав, что земляки, попади они в подобную ситуацию, едва ли обрадовались бы друг другу, не говоря уже о том, чтобы протянуть руку помощи.

– Или вы?

– Кого ты грозишься убить? – поинтересовался хакер.

Тот невольно попятился. Но, на его счастье, Гоголь уже переключился на следующего.

– Того пацана-боксёра.

– А, – потянул и уставился на Чехова с проницательностью безумца в припадке. – Это сделали вы!

– Я думал – «лыцаря», который стрелял в тебя.

– Да что? Что я сделал? – искренне не понял тот.

– И его тоже!

– Ну это вряд ли. Надо иметь оружие, чтобы мечтать пришить робота.

Гоголь сложил руки крестом на груди:

Остановились между беседками. В левой сидел самый настоящий человек в белом бурнусе, с платком в чёрно-белую клетку на голове. Увидев украинцев, он вскочил, подошёл к решетчатой стене камеры, взялся за её льдисто поблёскивающие прутья, что-то быстро проговорил.

– Украли мою повесть!

– Повтори, – сказал Ярд. – Ты кто?

– Ваша рукопись исчезла? – тихо спросил Пушкин.

Ещё одна очередь гортанных слов.

– Вся до последнего слова!

– Араб, что ли? – Яродив подумал и повторил вопрос по-английски.

– Слова?

Паренёк в чалме, тонколицый, смуглый, безбородый, совсем юный, обрадованно закивал, заговорил на ломаном английском.

Гоголь вскинул подбородок, так что прядь волос взметнулась:

– Так знайте. Я отказываюсь есть. Пока вы не вернете мое произведение.

Из его речи выходило, что он сириец из Ахтума, летел с семьёй из Сирии в Египет, но оказался здесь и находится на борту летучей тюрьмы уже сутки. Когда в стенке камеры открылся проход, он вышел, но увидел жутких «железных людей», испугался и спрятался обратно. Сутки он не ел, не пил и не испражнялся, боясь гнева «железных надзирателей», и готов был на всё, лишь бы ему позволили навестить туалет. В конце речи по лицу юного араба потекли слёзы, и София с презрением сплюнула.

Чехов был искренне задет.

– Идиот! Да ссы где хочешь, никто тебе слова не скажет!

– Я ничего не брал! Я никогда не брал чужого.

Мальчик (на вид ему исполнилось лет пятнадцать) посмотрел на Ярда в сомнении, и тот сказал:

– Все случается в первый раз! – взвизгнул Гоголь.

– В камере есть люк, ткни рукой, вылезет пульт…

– Николай Васильевич, – позвал Пушкин.

Глаза мальчишки стали большими, он сглотнул.

– Пулт?

Но того трясло.

– Чёрт, надо показать ему. Ногтюк, залезь к нему.

– Один из вас! Это сделал! Здесь больше никого нет!

– На хрен, – отказалась София. – Ты у нас спец по компам, ты и показывай.

Пушкин поспешил согласиться:

– Охренели, что ли? – удивился Эмин. – На фиг он вам сдался, урод мусульманский? Это ж надо – сутки просидеть и не помочиться! Вы ему ещё подгузник поменяйте. Пошли отсюда. Придут колорады сердобольные и помогут, если у него раньше мочпузырь не лопнет.

– Вы правы. Кроме нас, здесь больше никого нет.

Ярд усмехнулся и направился по коридору дальше. Спутники последовали за ним.

Лицо Гоголя сразу смягчилось. Но он все еще напоминал взъерошенную ворону.

Мальчишка-сириец жалобно проговорил что-то, но его никто не слушал.

– Зачем вы меня обижаете? – воскликнул с обидой.

Существо в беседке на противоположной стороне коридора, похожее на земного варана с получеловеческим лицом, молча проводило троицу изумрудно светящимися глазами.

Это была цитата из знаменитой гоголевской «Шинели». Узнав ее, Лермонтов и Чехов переглянулись, оба закатили глаза: о господи – о нет. Нельзя же давить на ту же педаль опять и опять…

Пока неторопливо шествовали между шпалерами беседок, у Яродива окончательно созрела идея вооружиться. София была права. Чтобы занять достойное место среди обитателей этого всепланетного тюремного паноптикума, следовало продемонстрировать свою силу, а сделать это можно только с помощью оружия. Несмотря на то, что стычки с другими пленниками тюрьмы закончились победой «славных сынов незалежной», кроме последней, было понятно, что им могут встретиться и сидельцы посерьёзней сирийца, а София, какой бы она сильной и свирепой ни казалась, не всегда вела себя адекватно. Тот парень из русской группы уложил её одним ударом. София хотела отомстить, но опять-таки при этом надо было на всякий случай заиметь пистоль. Ярд улыбнулся. Хотя бы такой, каким обладал железный урод.

– Как мы вас обидели, дорогой Николай Васильевич? – терпеливо выяснял Пушкин.

– Шо лыбишься? – ощерилась София.

Тот встрепенулся:

– Пошли искать.

– Идемте!

– Шо искать?

Ринулся обратно в кабинет.

– Оружие.

– Идемте за ним, – велел остальным Пушкин.

– Ага, и до тебя дошло? – обрадовался Ногтюк. – Жаль, я ножик не захватил. Не отказался бы и от той штуковины на плече «лыцаря», из которой он меня приложил.

– Я пас, – мотнул головой Эмин. – Он же робот, здоровый и железный, его разве что гранатой можно угрохать.

В кабинете на столе видны были неопрятные свидетельства недавнего пира духа. Пятна чернил. Песок. Изломанные перья. Искусанные карандаши. Комки бумаги.

– Придумаем что-нибудь.

– Вот! – крикнул Гоголь и простер руку над пустой столешницей.

Коридор, всё время поворачивающий влево, через двести метров упёрся в тупик, где скрещивались четыре круглых тоннеля, стенки которых были не ровными и не гладкими, а сплетёнными из лиан и тонких стволов бамбука. Они то сужались, то расширялись до трёхметрового диаметра, и в них было полно каверн и выпуклых вздутий, делающих тоннели своеобразными кишками.

Поскольку тоннель, уходивший вверх, не имел ни лестниц, ни скоб, подниматься по нему было невозможно, как и опускаться по тому, что уходил вниз, и Яродив выбрал левый горизонтальный. Никаких дорожек или мостиков внутри трубы не было, пол казался скользким как лёд, и первые шаги путешественники сделали с опаской. Но оказалось, что скользкость лишь кажется, пол тёплый и сухой, а шагать по нему легко. Правда, сила тяжести в трубе выросла до земной, что озадачило ребят, но не остановило.

Труба повернула на сто восемьдесят градусов и повела их в обратном направлении параллельно коридору с беседками-камерами. В её стенах было много выпуклостей, мешавших продвигаться свободно, приходилось протискиваться мимо, и однажды София нечаянно опёрлась рукой на одну из них размером с торец железнодорожной цистерны. И выпуклость превратилась в расширяющуюся воронку, ставшую в конечном итоге проёмом двери.

– Трясця твоей маме! – шарахнулась прочь София.

Яродив проглотил ругательство, но остался на месте.

Эмин по привычке схватился за рукоять ножа, висевшего у него в чехле под полой куртки.

– Кажись, тут ишо коридор.

Но это был не коридор. Стоило перешагнуть невысокий порожек, как в открывшемся пространстве вспыхнул неяркий жёлтый свет, стали видны ряды полукруглых колонн, отблёскивающих стеклом. Внутри под слоем этого стекла просматривались какие-то конструкции непонятных форм буро-красного цвета. Ближайшая ко входу напоминала помесь паука и кактуса, и София, преодолев внезапный страх, пробормотала:

– Парник…

– Шо? – удивился Эмин. – Какой парник?

– Видишь, внутри что-то растёт? Чем тебе не парник?

– Парники обычно длинные и большие, чтобы посадить побольше помидоров. Где ты видишь помидоры? Это больше похоже на кактус.

– Мы сажаем помидоры, местные сажают кактусы.

– Уржаться можно!

Ярд прошёлся по пупырчатому полу «парника», рассматривая ряды колонн.

– Нет, это не кактусы. У них куча свёрнутых лап. Возможно, тут инкубатор каких-нибудь полуживых организмов.

– Киборгов, что ли?

– Киборгов, роботов, автоматов.

София содрогнулась.

– Не люблю роботов! Особенно похожих на пауков!

– Можно подумать, ты с ними где-то встречаешься.

– В играх…

– Дубина, то ж игры! А не любишь ты их потому, что тебя чуть не грохнул тот железный чурбан.

– Очень смешно.

– А мне нравятся пауки. – Эмин достал нож, постучал остриём по стеклу ячейки «парника». – Смотри, какой красавчик! У него, по-моему, аж три головы!

Странный «кактусопаук» внутри колонны вдруг шевельнулся, и Эмин отскочил, выставив нож перед собой.

Никто толком не знал, какого ответа он ждет, предпочли промолчать.

– Ты шо, скотыняка?!

– Я ничего не вижу, – первым признался Пушкин.

София заржала.

– Стол, – постарался сказать что-нибудь по существу, но нейтральное, Чехов. Он машинально взял один из бумажных комков, стал разворачивать.

– Ты же хотел с ним поцеловкаться.

Лермонтов кусал губу. Гоголь метнул в него взгляд, полный жгучего подозрения:

– Очень смешно!

– Так все-таки вы?!

– Вы как хотите, а меня режьте – не пойду дальше! – София вернулась в коридор. – Интересно, что вы будете делать, если паучки вылезут?