Василий Мидянин

Черный рыцарь-паук Леопольд XVII

Черный рыцарь-паук Леопольд XVII выполз из-под замшелой поваленной ели, под которой он провел ночь, и задумчиво посмотрел на покоившийся у вывороченных еловых корней доспех лилового рыцаря-демона Евронимуса III. Доспех был на две трети наполнен теплым питательным бульоном, в который ферментировался за ночь труп Евронимуса после того, как Леопольд вчера впрыснул ему в кровь ядовитую слюну. Треть поверженного противника рыцарь-паук выпил сразу, еще до того, как забиться на ночь в нору, и теперь ощущал приятную умиротворяющую сытость. Однако бросить на дороге столько дармовой пищи было жалко. Забрать же доспех с собой не представлялось возможным: слишком тяжел и наверняка расплещется по дороге.

Черный рыцарь-паук потер волосатыми лапами, чтобы согреться, поймал хелицерами дождевую каплю и, решив, что она недостаточно кислая для того, чтобы обращать на это внимание, отправился седлать свою верную боевую стрекозу, которая стреноженной паслась неподалеку. Стрекозу звали Натрещал. Пасть и мощные челюсти Натрещала состояли из хитиновых пластинок и были совершенно нечувствительными, поэтому для управления им приходилось использовать сложную сбрую из множества крепких кожаных ремешков, пропущенную под мягким стрекозиным брюхом и основаниями крыльев, которые хотя бы реагировали на нажатие. Пока рыцарь подтягивал ремешки, боевая стрекоза продолжала меланхолично поедать схваченную перед рассветом ворону, которую подносила ко рту длинными и гибкими задними лапами. Казалось, что круглые фасеточные глаза Натрещала бессмысленно таращатся в пространство, однако на самом деле боевой скакун был необычайно умен, и лишь анатомические особенности придавали ему вид безмозглой твари: поле зрения огромной стрекозы составляло почти 360 градусов, поэтому она не нуждалась в специфических движениях зрачков и особом расположении бровей и нижних век, которое называется «в глазах светится ум». Между тем Натрещал с легкостью решал сложные кроссворды с использованием математических терминов и нередко обыгрывал в шахматы не самых последних рыцарей Многоугольного стола.

Закончив седлать стрекозу, Леопольд XVII нижней ногой, обутой в кованый сапог, перевернул доспех рыцаря-демона, и теплый бульон хлынул на влажную землю через забрало и суставные сочленения. Иальдабаоф с ним, все равно к тому времени, как рыцарь-паук снова наведается в эти края, бульон покроется омерзительной холодной жирной коркой или его выпьют лягушки. Уничтожив труп побежденного врага, чтобы какой-нибудь другой странствующий рыцарь не наткнулся на него и не включил в пищевую цепочку, Леопольд XVII некоторое время вслух размышлял, как поступить с боевой горгульей рыцаря-демона. Привязанная к соседнему дереву горгулья по имени Квази с независимым видом полировала когти маленькой пилочкой. Воздав должное мужеству чужого боевого животного, черный рыцарь-паук в трех местах переломил ему хребет и оставил умирать в страшных муках. Безусловно, в ближайшей деревне за дрессированную горгулью можно было выменять ведро теплого бульона, палисандровые четки или мобильный телефон, но горгулья и боевая стрекоза перемещались в физическом пространстве столь разными способами, что рыцарь с сожалением отказался от мысли забрать Квази с собой — хлопот от приобретения лишнего скакуна вышло бы куда больше, чем выгод.

Разобравшись с имуществом побежденного, Леопольд XVII взгромоздился на боевую стрекозу, тремя лапами ухватился за поводья и возгласил:

— Йа, йа, Шаб-Ниггурат!

Натрещал покорно побрел вперед. Из его шевелящихся жвал падали на землю изломанные вороньи перья.

Благополучно преодолев несколько рядов тронутой ржавчиной колючей проволоки, натянутой между бетонными надолбами, пилигрим и его верный скакун выбрались на опушку леса. Вдали на холме высились многоэтажные руины некогда знаменитого сталелитейного завода. Ныне в его полузатопленных подвалах селились енотовидные собаки, в проемах выбитых окон росла пижма, а оборудование еженощно подвергалось порче со стороны банд бродячих гремлинов. Тем не менее завод все еще жил и функционировал, старательно поддерживая остатки былой славы: время от времени в небо над руинами взмывали пятнадцатиметровые огненные языки огромных газовых горелок, порой в северной части заводской территории со скрипом поднималось во весь рост нечто огромное, серебристо-ржавое, сплошь состоящее из металлических ферм, штанг, мачт и перетяжек, и изредка доносило ветром нечеловеческие вопли мучимых узников завода, неосторожно воспользовавшихся накануне его гостеприимством.

Полуразрушенный сталелитейный завод относился к разряду древних чудовищ, поэтому Леопольд XVII не стал испытывать судьбу и объехал его по краю, десятой дорогой — через полусгнивший деревянный мосток, через насквозь проржавевшие рельсы одноколейки, через заброшенный заводской стадион, заросший высокой сорной травой. Миновав обезлюдевшую соседнюю деревеньку, давным-давно разоренную заводом, рыцарь-паук вновь выбрался на проезжую дорогу и вонзил в мягкое подбрюшье своей ездовой стрекозы острые шпоры, сделанные из монтажных лап. Натрещал вздрогнул, скрипнул хитиновыми челюстями, тяжело вздохнул, так что рыцарь на его спине покачнулся, и зашагал быстрее.

Проселок извивался по холмистой местности, порой расходясь в разные стороны, порой вливаясь в другую дорогу. Паук некоторое время держался высоковольтной линии электропередач, а когда она начала отклоняться к югу, выбрался на шоссе. Двигаться по асфальту было удобно, но нестерпимо скучно. Уже через несколько часов разглядывания однообразного пейзажа, неторопливо проплывавшего по сторонам, рыцарь почувствовал голодные боли в животе и горько пожалел о разлитом Евронимусе. Но возвращаться было поздно.

Спускаясь с очередного холма, Леопольд XVII разглядел неподалеку огромную ветряную мельницу, стремительно машущую крыльями. С противоположного холма, энергично вращая педалями и выкрикивая что-то нечленораздельное, мчался на большом туристическом велосипеде с пикой наперевес долговязый белый рыцарь-человек с бородкой клинышком и бритвенным тазиком на голове. За ним едва поспевал на трехколесном велосипедике оруженосец, увалень в крестьянской одежде, судя по экспрессивной жестикуляции, призывавший своего рыцаря остановиться.

Мысленно проведя в пространстве невидимые оси абсцисс и ординат, паук проанализировал траекторию движения белого рыцаря и с удовлетворением убедился, что она завершится у подножия мельницы. Достав полевой армейский бинокль со встроенным прибором ночного видения, Леопольд приложил его к глазам и начал наблюдать за разворачивающимися событиями.

На подступах к мельнице белый рыцарь набрал вполне приличную скорость. У него даже появился реальный шанс пронзить строение копьем и повалить его набок, в придорожную пыль. Однако все закончилось так, как и должно было закончиться: глухая стена мельницы вдруг распахнулась, рыцарь по инерции влетел внутрь, и стена вновь сомкнулась за ним с чавкающим звуком. Оруженосец в последний момент успел вывернуть руль своего велосипеда и избежал печальной участи хозяина. Горестно завывая, он скрылся за гребнем холма.

Паук пожал плечами, спрятал бинокль и дал Натрещалу шпор.

Как и следовало ожидать, с обратной стороны мельницы оказался «Макдональдс». Леопольд XVII припарковал стрекозу у входа и направился прямиком в обеденный зал.

Креатур в зале было немного. У окошка сидела пара гоблинов в серых мундирах стражей правопорядка и пожирала чизбургеры с гномятиной и сыром рокишкис. Темный эльф в углу задумчиво макал в горчичный соус макнагетс из гоблина. Гном за соседним столиком с достоинством откусывал от эльфийского биг-мака с прослойкой из хоббита. Происходил обычный круговорот пищи в обществе.

— Нет ли у вас какой-нибудь трупной вытяжки? — поинтересовался рыцарь-паук у молодого человека в форменном козырьке и с бэджем «Вася» на кармане клетчатой рубашки, привлекшего его внимание возгласом «Свободная касса!»

— Разумеется, — профессионально улыбнулся молодой человек за кассой. — Куриная, свиная, собачья, обезьянья. На выбор. — Из глубины кухни донесся чей-то мученический крик, и Вася поспешно добавил: — Самая свежая — из белого рыцаря-человека. Будет готова через пять минут.

— Мне вот это, свежее, — распорядился паук.

— Каких-нибудь гренок к вытяжке? Сухариков?

— Нет, спасибо. Мой пищеварительный аппарат не рассчитан на твердую пищу.

— Мешочек денег.

Паук расплатился мешочком денег, некогда принадлежавшим лиловому рыцарю-демону Евронимусу III.

— Спасибо, что без сдачи, — заученно поблагодарил работник. — Присаживайтесь за столик, вам принесут заказ. Подождите чек, пожалуйста.

Леопольд с огромным удовольствием отпилил бы назойливому Васе голову пилочкой для ногтей, некогда принадлежавшей горгулье Квази, но все оружие у него предусмотрительно отобрала на входе служба безопасности «Макдональдса», поэтому он счел за лучшее дождаться чека. «Макдональдсы» были общепризнанными нейтральными зонами, на территории которых запрещалась любая деятельность по включению посетителей и персонала в пищевую цепочку: это подрывало бизнес глобальной ресторанной сети. Во времена седой древности благородным рыцарям считалось за падло посещать такие заведения, где еду можно было не добывать в честном бою, а банально купить. Однако современное рыцарство уже давно не жило по понятиям. Ужасный век, ужасные сердца, ужасные желудки.

Получив чек, Леопольд XVII двинулся к свободному столу. За одним из соседних столиков сидел сизый рыцарь-муха Макфлай XXXIX, который вдохновенно поливал горячий яблочный пирожок мутным желудочным соком из хоботка: у него тоже было наружное пищеварение. Увидев своего давнего врага, Макфлай яростно заклокотал.

— Ба! — театрально всплеснул двумя парами рук Леопольд XVII, проходя мимо. — Кого я вижу! Старый дружище! — Он задержался возле Макфлая, чтобы наклониться к нему и вкрадчиво шепнуть: — Ты ведь не забыл еще, что я сожрал твоего дедушку и изнасиловал отца? Оба были великолепны!

Муха вскочил на ноги, опрокинув стол. Его ротовой аппарат не был приспособлен к членораздельной речи, поэтому он разъяренно загудел жужжальцами у основания крыльев.

Паук спокойно повернулся спиной к противнику и занял столик у окна. Он знал, что служба безопасности «Макдональдса» не допустит потасовки в заведении. Действительно, к взбешенной мухе уже устремились дежурный управляющий в бледно-лиловой рубашке и красном галстуке, два работника со швабрами и две затянутые в черную проклепанную кожу, наголо выбритые стриптизерши — охранники на дверях, по совместительству выполнявшие обязанности вышибал.

— Мидянин, готова вытяжка! — крикнули с кухни.

Рыцарь-паук с интересом наблюдал, как белобрысый Вася несет ему на подносике заказанный бульон.

Слегка перекусив, Леопольд XVII стащил со стола солонку — не потому, что она могла пригодиться ему в хозяйстве или он остался не удовлетворен качеством обслуживания, а чисто из любви к искусству. На выходе из «Макдональдса» рыцарь-паук получил по номерку свое оружие и спецснаряжение и вышел на парковку, пребывая в глубокой задумчивости. Голод, конечно, прибит, но к вечеру он даст о себе знать с удвоенной силой. Заказать же сразу тазик трупной вытяжки пауку не позволяли приличия и отсутствие у него еще одного мешочка денег. Разумеется, раздобыть деньги не было непосильной проблемой, но на то, чтобы найти подходящего рыцаря или одиноко странствующего инкассатора, у которого можно отнять этот самый мешочек, требовалось время, а пищевая цепочка ждать не станет. Хорошо бы сейчас на него напал из-за угла раздосадованный происшествием в обеденном зале сизый рыцарь-муха Макфлай XXXIX, при удачном стечении обстоятельств его можно было бы присоединить к несчастному дедушке, а то и к папе, но паук хорошо знал характер этого доблестного рыцаря и отдавал себе отчет в том, что тот ни за что не ввяжется в драку, плотно пообедав: одна только мысль, что он зря потратил деньги на обед, отравит ему остаток дней.

— Дядь, дай девятнадцать копеек на мороженое! — раздался вдруг у Леопольда за спиной булькающий утробный бас.

— Ступай в огонь вечный, анафема, — флегматично отвечал паук, отвязывая стрекозу от парковочного автомата.

— Это в смысле закурить ты тоже зажал? — раздался за спиной другой голос, на этот раз шелестяще-свистящий.

— Ребята, если хотите поссориться, просто подойдите и скажите: хотим поссориться, — миролюбиво произнес Леопольд XVII, оборачиваясь. — Не тратьте зря времени на эти египетские церемонии.

Перед ним, нагло раскачивая ложноножками, стояли рыцарь-амеба и, судя по костюму, его оруженосец, бледная инфузория. Они держали в поводу совершенно одинаковых боевых слизней, что недвусмысленно указывало на имеющиеся между благородными воинами противуестественные сексуальные взаимоотношения.

Дыхательные трахеи паука по всему телу затрепетали от восторга. Еда! Еда!

— Э, зачем поссориться? — досадливо вопросил рыцарь-амеба. — Вообще-то нам обычно дают девятнадцать копеек на мороженое, и этим дело заканчивается. Впрочем, если ты так настаиваешь:

Л. Троцкий

— Тогда отъедем, — нетерпеливо перебил его паук. — Если мы начнем сражаться прямо тут, охрана вломит нам по первое число. Когда тебе интересно, благородный сэр, кто сейчас проткнет все твои вакуоли в алфавитном порядке, знай, что меня зовут черный рыцарь-паук Леопольд XVII.

ЛИТЕРАТУРА И РЕВОЛЮЦИЯ

— Пепельный рыцарь-амеба Дудук VI, — сказал представитель противной стороны. — Так зовут того, кто сейчас вставит в каждый твой паучий глаз по зажженной спичке и по очереди прикурит от каждой из них.

ИЗДАТЕЛЬСТВО «КРАСНАЯ НОВЬ» ГЛАВПОЛИТПРОСВЕТ МОСКВА * 1923

— Пикачу, — коротко бросил оруженосец-инфузория.

Юрий Борев

Они отъехали от входа всего аршин сто, когда одноклеточные одновременно, как по команде атаковали паука. Вообще-то он предполагал, что все будет по-честному — сначала он убьет одного лоха, а десять минут спустя, немного передохнув, — второго. Однако убить двух лохов одновременно тоже было неплохой идеей.

ЭСТЕТИКА ТРОЦКОГО

Яростно размахивая полуторными мечами, сделанными из гофрированного технического картона, одноклеточные с самого начала стали довольно успешно теснить Леопольда. Почувствовав, что фортуна начинает ускользать, черный рыцарь-паук выхватил из-за пазухи украденную в «Макдональдсе» солонку и наотмашь щедро окропил обоих противников солью. Слизни недовольно зашипели, их лоснящиеся бока вспенились, агрессивный минерал начал стремительно выжирать на их телах глубокие каверны. Несколько минут спустя рыцарь-амеба и его оруженосец остались без боевых скакунов, что значительно понизило их боевой дух и шансы на победу. Из уважения к противникам Леопольд XVII также спешился. Конечно, он имел полное право растоптать негодяев стрекозой, благо этого никто бы не увидел и некому было бы донести бесчинство паука до широкой общественности, но доблестный рыцарь брезговал легкой победой.

Любой школьник знает, что Сергея Есенина многие годы считали писателем-попутчиком, а то, что назвал его так Л. Д. Троцкий, известно только специалистам, потому что для большинства советских людей до самого последнего времени с этим именем, пожалуй что, ассоциировалась теория перманентной революции — не лучшее из его созданий.

Итак, рыцарь-паук спешился и, улучив паузу в серии ударов, которые обрушивали на него нападающие, сделал молниеносный выпад, разрубив инфузорию пополам. Легкомысленно сбросив со счета поверженного врага, он переключил было все свое внимание на амебу, но, к счастью, вовремя вспомнил из школьного курса биологии, что одноклеточные размножаются делением. Он быстро двинул рыцаря-амебу рукоятью меча в лоб и, пока тот находился в секундном нокдауне, бросил взгляд за спину, благо опоясывающая головогрудь цепь паучьих глаз позволяла ему не оборачиваться. Выяснилось, что обе половинки перерубленного Пикачу уже пришли в себя и теперь коварно подкрадываются к пауку с высокими и тяжелыми табуретами, украденными из «Макдональдса».

Троцкий прожил яркую жизнь революционера и прожектера, полководца и партийного руководителя, фанатика и мечтателя о мировой революции, идеолога казарменного социализма, борца против тирании Сталина и претендента на его место со всеми вытекающими из этого последствиями. В отличие от тех вождей, которым судьба уготовила тюрьму, Троцкому суждена была сума. Он умер в Мексике, в изгнании, от руки сталинского наемного убийцы. Предание говорит, что в этот смертный час кровь обагрила страницы рукописи последней его книги— книги о Сталине.

Осмысливать (или переосмысливать) политическое наследие Троцкого — дело историков. Я попробую дать самый общий и краткий анализ его эстетики.

Черный рыцарь-паук Леопольд XVII припомнил также, что некогда ефиоплянский князь Мифусаил Клеопетр Гднум II Коаксиальный выставил против армии крестоносцев жалкую полусотню дизентерийных амеб и инфузорий, наскоро наловленных им сачком в ближайшем пруду и прошедших трехдневный интенсивный курс молодого бойца. Крестоносцы шутя нашинковали одноклеточных, как капусту для засолки, однако из каждого кусочка у них на глазах выросла новая амеба. Крестоносцы порубили увеличившееся воинство ефиоплянское во второй раз, однако результат оказался тот же. Бесплодная сеча продолжалась почти сутки, а когда воины Господа все же догадались давить врага асфальтовыми катками и опрыскивать 15%-ным раствором каустической соды, отчего враг почти неизменно умирал, было слишком, слишком поздно — численность ефиоплянской армии уже достигла полутора миллионов особей, и крестоносцы оказались обречены. Позднее князь Мифусаил Клеопетр вместе со своим получившимся несметным воинством двинулся на Европу через Тартарию и едва не поработил все цивилизованные государства, но, к счастью, выбрал чрезвычайно неудачное время для похода, и вся его армия замерзла под Смоленском, а жалкие остатки некогда грозной орды скончались при отступлении от гнилой воды, чумки и желудочных эпидемий.

Основной труд Троцкого по этой теме, «Литература и революция», опубликован в 1923 году и включает работы, написанные им в период с 1907 по 1923 год. Это собрание структурированно, но его части не вполне притерты друг к другу, и чувствуется что книга не писалась как единое произведение. Вместе с тем она обладает определенной целостностью. В ней все объединено яркой личностью автора и материалом эпохи. Книга стала библиографической редкостью, она входила в разряд запрещенной литературы. Что же таит в себе этот «запретный» теоретический плод и насколько он сладок?

Леопольд XVII не глядя протянул за спину четыре верхние лапы. Понятливый Натрещал тут же принял у рыцаря ненужный более меч и вложил в ладони хозяина моргенштерн, узкий стилет, глянцевый иллюстрированный журнал и теннисную ракетку. Из всего этого набора некоторое замешательство у рыцаря-паука вызвал только стилет, и несколько мгновений он терялся в догадках, как его использовать, но потом все-таки пришел к выводу, что, по мнению Натрещала, им следует ковырять в зубах. Решив проблему стилета, паук отпихнул от себя амебу и с полуразворота поочередно угостил обоих Пикачу моргенштерном, превратив их в лужи зеленой слизи. Амебе, как благородному рыцарю, был уготован гораздо более мучительный и почетный конец — посредством свернутого в трубку глянцевого журнала, теннисной ракетки, мотка медной проволоки, солнцезащитных очков, двух стеклянных мензурок, сосуда Дьюара и помятого мусорного бачка.

Покончив с соискателями, Леопольд XVII мрачно посмотрел на оставшиеся от них омерзительные слизистые лужи, брезгливо поводил в одной из них носком сапога, сплюнул в сердцах, обобрал покойников и легко вскочил на боевую стрекозу. Во имя Альмонсина-Метатрона, наступают последние дни этого мира, если в рыцари начали посвящать таких беспомощных молокососов, которых к тому же абсолютно невозможно включить в пищевую цепочку, если только вы не рачок-дафния!..

В сочинении Троцкого мы встретим немало шаблонов, продиктованные классовым. фанатизмом и пренебрежительным отношением к общечеловеческим ценностям в культуре, которые, впрочем, в отличие от некоторых позднейших партийных теоретиков, Троцкий все же признавал. И все-таки на его теоретическом сознании, ограничившемся усвоением идей Гегеля и Маркса и не прошедшем через эстетическую школу аристотелевской, платоновской, кантовской мысли, лежит печать вульгарного социологизма — этой пандемической болезни почти всей «р-р-революционной» критики и эстетики. В результате— Троцкий полагает исторически правомерным исключение из культуры и истории целых слоев русской интеллигенции: «…военное крушение режима надломило позвоночник междуреволюционному поколению интеллигенции» (с. 31). Насчет позвоночника, к сожалению, верно — он не мог выдержать огромную тяжесть пролетарской диктатуры. Однако именно это междуреволюционное поколение интеллигенции, о котором так язвительно пишет автор, дало русской культуре послеоктябрьские произведения А. Белого, А. Блока, О. Мандельштама, А. Ахматовой и создало русскую культуру зарубежья, хотя Троцкий излишне поспешно утверждал, что «эмигрантской литературы не существует».

Взбешенный неудачей, паук яростно нахлестывал своего скакуна плеткой-девятихвосткой со свинцовыми грузилами и рыболовными крючками на концах, так что к обеду бока Натрещала превратились в лохмотья. Стрекоза горестно вздыхала, но ускорять шаг отказывалась наотрез, что еще больше разъяряло рыцаря. Наткнувшись на хижину отшельника, он дал волю злобе, разметав хлипкое сооружение по бревнышку. К сожалению, схватить и сожрать самого отшельника пауку не удалось: тот задвинулся в погребе железобетонной плитой и бранился оттуда срамными словами, грозя рыцарю своим многозарядным посохом. В глубине души Леопольд понимал, что не следует связываться со святым человеком, и тем не менее бесплодно потратил два с половиной часа жизни, пытаясь выколупнуть его из раковины. Очередное фиаско окончательно сломило его дух, и эту ночь рыцарь-паук позорно провел за стойкой в ночном клубе, в перерывах между стопками текилы длинно и бессвязно рассказывая бармену о своей бездарно загубленной жизни, о несостоявшейся карьере профессионального футболиста премьер-лиги и о маленьком бунгало в горах, где прошли его лучшие годы, а также родилась и умерла его самая большая и практически единственная любовь.

Троцкий один из немногих наших партийных вождей, проявивших эрудицию в художественной культуре. Это преимущество объясняется отчасти культурным уровнем большинства из его партийных коллег-соперников. Вместе с тем он не был академическим исследователем. У него нет эстетического профессионализма, он не создавал эстетическую систему. В своей книге он выступает не как серьезный ученый, а как тенденциозный политик. Например, у Троцкого нет единого принципа членения литературного процесса: то он исходит из чисто политических характеристик («мужиковствующие», «попутчики» и т. д.), то из собственно художественных, беря за основу литературные направления (реализм, символизм, футуризм и т. д.).

Утром, несколько похмелившись, рыцарь-паук выехал с постоялого двора в гораздо более уравновешенном состоянии, чем въехал в него накануне. Способствовала повышению настроения и дорога, которая в этот раз для разнообразия нырнула в свежий, наполненый солнечным светом подлесок, а также то, что накануне рыцарь был пиян текилово. Припекающее солнце и беспечный щебет птиц в густой листве разморили Леопольда XVII, и он отпустил поводья, доверившись своему боевому скакуну. Бессонная ночь немного утомила рыцаря — проведя сеанс алкотерапии, он до самого утра предавался пагубным излишествам в объятиях порочного бармена, — чем и объясняется тот факт, что сейчас он едва не пропустил очередь из тяжелого армейского пулемета. Впрочем, наработанные годами тренировок и походной жизни рефлексы не подвели: рыцарь вовремя сделал тпру, и пулеметная очередь без толку канула в песок перед мордой озадаченного Натрещала. Огромная хвостатая тень с рокотом мелькнула в листве, и вертолет отправился на второй заход.

Местами это сочинение скучно: мы все наслушались и наговорились до оскомины на тему классовости искусства и классовой борьбы. Местами — интересно: «Слушайте музыку революции!» — этот призыв был близок и Блоку, и Маяковскому, и, читая Троцкого, ты его, кажется, слышишь.

Обычно покупали вскладчину вертолет и подавались в разбойники самые подонки общества — разорившиеся купцы, бухгалтеры, скучающие системные администраторы, сержанты-сверхсрочники, бедные жители окрестных деревень, доведенные до ручки притеснениями феодалов, жестокими налогами королевского двора и круглосуточно крутимой по радио поп-музыкой. Они выламывали в лесу два-три пулемета, тайно выращивали на своих огородах несколько ящиков патронов и выходили на большую дорогу. Чаще всего разбойники нападали на федеральные молочные цистерны либо на путешествующих на мотороллерах философов-богословов — военные грузовики, машины «скорой помощи» и инкассаторские броневики были им не по зубам. Впрочем, иногда, набравшись наглости, они атаковали странствующих рыцарей. Почти всегда это заканчивалось плачевно — для атакующих.

«Литература и революция» имеет значение исторического источника и принадлежит прошлому и по системе взглядов, и по трактовкам литературных явлений. Вместе с тем в этих трактовках автор проявил известную эстетическую прозорливость и вкус. Так, Леонида Андреева он называет наиболее громкой, если не наиболее художественной, фигурой межреволюционной эпохи, он одним из первых отмечает высокую одаренность Анны Ахматовой. На страницах книги читатель найдет имена В. Розанова, С. Есенина, Н. Тихонова, Д. Мережковского, 3. Гиппиус, М. Кузмина, Е. Замятина и многих других писателей, без которых нет истории отечественной литературы XX века. Здесь же встретятся и имена живописцев, и размышления об архитектуре, театре, живописи. Перед нами общеэстетические идеи, развиваемые на конкретном материале. При этом в соответствии с традициями отечественной эстетики, отражающими реальное значение литературы в русской художественной культуре, в основе рассуждений Троцкого лежит в первую очередь литературный материал.

Вытащив меч, благородный рыцарь занес его над головой и спокойно ждал повторной атаки. Вертолет разбойников сделал полукруг над лесом и снова обстрелял сэра Леопольда. Меч в лапах паука превратился в сверкающий, размазанный в пространстве серебристый веер — молниеносно изменяя угол наклона клинка, доблестный воин легко отражал крупнокалиберные бронебойные пули. От кинетической энергии пулевых попаданий клинок раскалился, приобрел ярко-малиновый цвет и начал гудеть и потрескивать, словно провода ЛЭП под напряжением. Судя по всему, одна из отраженных им пуль рикошетом попала в вертолет, потому что из открытой дверцы вдруг с воплем вылетел стрелок и, потеряв на лету шлем с наушниками, рухнул в расположенное неподалеку болото, откуда сразу же донеслось удовлетворенное чавканье какого-то древнего чудовища.

Сегодня, когда завершился целый цикл исторического движения, дошедшего до критической точки, интересно и поучительно смотреть на его первые шаги. С исторической вершины последнего десятилетия века четко видно «потоков рожденье и первое грозных обвалов движенье». Какие обвалы провоцировал Троцкий своей эстетикой и критикой и какие культурные потоки взяли исток в его деятельности? Как его эстетику можно охарактеризовать, какое место в цепи культурных событий века ей можно определить? Автор книги оправдывает жестокую советскую цензуру, как направленную против «союза капитала с предрассудком». Все же насилие над культурой, порой творившееся в первые годы революции, воспринималось им как нормальное и необходимое, а Горького, который тогда пытался противостоять этому насилию, Троцкий малопочтительно называл «достолюбезным псаломщиком» (с. 34). В такого рода пассажах сегодня нам видится человек, который при слове «культура» хватается за маузер. И это видение реально, но оно еще не дает Троцкого во всей сложности его эстетической концепции.

Это был фирменный прием, которому обучали в королевском рыцарском училище имени Леонарда Пелтиера. Экзамен на рыцаря сдавали в ливень. Валеты выходили во двор с мечами и старались отразить обрушивающиеся с неба водяные струи. Экзамен засчитывался только тому, кто оставался сухим после четверти часа пребывания под дождем. Нерадивых же учеников падающая из дождевых туч кислота разъедала до кости и превращала в неопрятные груды тряпья.

Троцкий исходил из недостаточно широко, без общеэстетической базы понятого Маркса. Объективно он явился связующим звеном между дореволюционной марксистской искусствоведческой мыслью и вульгарно-социологическими теориями второй половины 30—начала 50-х годов. До публикации этого труда в исторической цепи развития советской эстетики не хватало звена между Плехановым, Ждановым и были не вполне ясны исторические истоки некоторых постулатов эстетики антипода и врага Троцкого — Сталина. Последний, нам представляется, питал к Троцкому такую ненависть, что приговорил его к смерти. И был к нему настолько неравнодушен, что в первую годовщину революции назвал Троцкого ее творцом и потом многие годы перечитывал страницы его сочинений. Возможно, Троцкий внушал малообразованному и внутренне закрепощенному Сталину пиетет, зависть и желание быть на него похожим. Может быть, поэтому характерное сталинское словечко «низкопоклонство» мы находим на страницах данной книги?

Описав плавную параболу, вертолет вернулся снова. Судя по всему, разбойникам оказалось мало полученного урока.

Родственность эстетики Сталина — Жданова с эстетикой Троцкого — в примате вульгарно-социологического классового подхода к искусству над его пониманием в духе общечеловеческих ценностей, в поисках политического и идеологического эквивалента художественного содержания. Разница лишь в том, что Сталин более последовательно проводил в жизнь эти принципы, чем Троцкий, которому в некоторый плюс можно поставить благотворные отступления от последовательной идеологизации искусства в сторону эстетического видения собственно художественной ценности произведения. Именно это позволяло ему вопреки другим партийным деятелям 20-х и последующих лет увидеть в Сергее Есенине не хулиганствующего люмпена, а поэта или оценить высокую одаренность Ахматовой, о чем я уже упоминал.

Презрительно хмыкнув, рыцарь извлек из седельной сумки средних размеров карданный вал, прикинул на глазок траекторию, сделал мгновенную поправку на скорость ветра и, резко подкрутив свой метательный снаряд, отпустил его на свободу. Вообще-то специальным королевским указом использование карданных валов на этих землях было запрещено как предельно подлое и бесчеловечное — но когда благородные рыцари оглядывались на смешные ограничения, установленные людьми? Для улучшения аэродинамики один подпольный кузнец придал карданному валу Леопольда форму, сходную с буквой «Г» или, если угодно, «L», что окончательно перевело его в разряд оружия массового поражения, категорически запрещенного всеми международными конвенциями. Однажды пауку довелось одним броском своего карданного вала полностью уничтожить население деревушки, через которую он проезжал — что-то около ста двадцати человек. Оружие было грозным, и разбойникам на вертолете через мгновения предстояло убедиться в этом на собственной шкуре.

И все же именно Троцкий заложил советскую традицию оценки художественных явлений не с эстетической, а с чисто политической точки зрения. Он дает политические, а не художественно-эстетические характеристики явлений искусства: «кадетство», «присоединившиеся», «попутчики» и т. д. В культуре есть почва — традиции, но не бывает удобрений — пегасы не производят навоза. Сократ, провозгласивший, что корзина с навозом прекрасна, если она полезна, в известном смысле был предтечей не только утилитаризма в эстетике, но и социологического продолжения утилитаризма в вульгарном классовом подходе, для которого полезно, нравственно, художественно то, что революционно, политически выгодно. Не пройдя через кантианскую рефлексию бескорыстности эстетического подхода к реальности, мысль Троцкого оказалась склонна к утилитаризму. Пройти же кантовскую школу эстетики мешала предвзятость. Он пишет: «От материализма и „позитивизма“, отчасти даже от марксизма, — через критическую философию (кантианство) — интеллигенция с начала столетия передвигалась к мистицизму» (с. 43).

Стремительно вращаясь, словно бумеранг, карданный вал навылет пробил борт вертолета, выпорхнул на свободу через стекло пилотской кабины, завертелся на одном месте, разбрызгивая попавшую на него кровь, снова нырнул внутрь вертолета, рассекая металлические переборки и встретившиеся на пути тела разбойников, вышел через потолок, вернулся, обрубил хвостовой винт, заставив машину зависнуть в воздухе, метнулся вниз, отсек оба пулемета, еще раз взад-вперед прошел сквозь корпус, разнес вдребезги лопасти ведущего винта и, изобразив в небе эффектную кривую и потеряв на излете скорость, вернулся к хозяину, так что тому оставалось только взять его аккуратно двумя пальцами из воздуха, когда он приблизился. Бережно отерев карданный вал от нечистой крови простолюдинов, Леопольд XVII уложил его в седельную сумку и направил Натрещала в ту сторону, куда с грохотом обрушился изувеченный вертолет.

Как бы то ни было, Сталин, Жданов и Троцкий в отношении к проблемам искусства «близнецы-братья». Если же отвечать на вопрос: «Кто более матери-истории ценен?», то можно сказать: эстетика Сталина сыграла более разрушительно-формирующую роль и наложила реальную печать на художественный процесс и потому, что своей примитивностью она была привлекательна для массы, и потому, что воплощалась в жизнь через могучую тоталитарную власть. С другой стороны, эстетика Троцкого имеет известные преимущества перед сталинской, так как она опирается на более широкий историко-культурный базис и на большую эрудицию ее создателя.

Увы, к тому времени, как благородный рыцарь пищевой цепочки добрался до обломков вертолета, тот загорелся от удара о землю и продолжал пылать еще около часа, а когда паук все-таки ухитрился вытащить трупы нападавших из огненного ада при помощи загнутой крюком проволоки, выяснилось, что они запеклись настолько качественно, что из них невозможно добыть ни капли бульона. Сэру Леопольду не оставалось ничего, кроме как с ненавистью помочиться на обугленные тела и продолжать свой путь несолоно хлебавши.

В плане собственно политики и культурной политики Троцкий выступает как истинный сталинист, а Сталин — как истинный троцкист. Обращают на себя внимание рассуждения Троцкого о роли революционного террора, безоговорочно одобрявшегося им как историческая необходимость. Эта историческая необходимость проявит себя крещендо и приведет к гибели и соратников, и противников Троцкого, и его самого, и многих не имевших к нему отношения людей. Сколько крестьян, рабочих, интеллигентов погибнет в этом огне! Наивно надеясь, что насилие не будет применяться в личных целях, Троцкий с фанатичной беспечностью, бездумной жестокостью и восторгом пишет: «Революция, применяющая страшный меч террора, сурово оберегает это свое государственное право: ей грозила бы неминуемая гибель, если бы средства террора стали пускаться в ход для личных целей. Уже в начале 18-го года революция расправилась с анархической разнузданностью и вела беспощадную и победоносную борьбу с разлагающими методами партизанщины» (c. 101).

Еще дважды в этот день он имел реальные возможности подкрепить свои силы теплой трупной вытяжкой, однако полоса невезения, начавшаяся накануне, казалась бесконечной. Сначала ему встретился джип, в котором сидели двое небритых мужчин в палестинских платках. Черный рыцарь-паук немедленно погнался за ними, но едва только он пробил турнирным копьем борт автомобиля, как тот взлетел на воздух вместе со всем содержимым: джип был предназначен для проведения теракта на территории Камелота и по этому поводу доверху нагружен гексогеном. Очнувшись ближе к вечеру, контуженный Леопольд XVII внимательно обследовал воронку трехметровой глубины, оставшуюся на месте взрыва, но ничего съестного в ней, разумеется, обнаружить не смог. Чуть позже благородный рыцарь наткнулся в чаще леса на ниндзя, мирно собиравшего псилоцибиновые грибы. Это была крайне опасная дичь, но изголодавшийся паук решил рискнуть. Однако все пошло по наихудшему сценарию. Звериным чутьем уловив опасность, ниндзя мигом сгруппировался, откусил себе руки и ноги, а затем, упав на землю, быстро разорвал себя на множество мелких частей, которые разбросал по всей поляне. Подоспевшему рыцарю оставалось только с горечью констатировать, что в пищу эти жалкие обрывки абсолютно непригодны, в извращенной форме надругаться над останками и продолжать путь на голодный желудок.

Теоретически невнятная идея Сталина о существовании буржуазных и социалистических наций и вычеркивание из состава народа его «врагов» предвосхищаются мыслями Троцкого о нации Он разделяет нацию и видит национальное за «прогрессивным», «передовым», «классово-революционным», а другой половине в этом отказывает- «Варвар Петр был национальнее всего бородатого и разузоренного прошлого, что противостояло ему. Декабристы национальнее официальной государственности Николая I с ее крепостным мужиком, казенной иконой и штатным тараканом. Большевизм национальное монархической и иной эмиграции, Буденный национальное Врангеля, что бы ни говорили идеологи, мистики и поэты национальных экскрементов» (с. 82). Согласно Троцкому, в динамике своей национальное совпадает с классовым и во все критические эпохи нация сламывается на две половины, и национально то, что поднимает народ на более высокую хозяйственную и культурную ступень. С этим невозможно согласиться, ведь в том и суть гражданской войны, что по обе стороны линии фронта стоит один и тот же народ или те же народы, разделенные не по национальному, а по классовому принципу.

Увы, экстенсивный путь поиска жертвы себя не оправдал, поэтому пришлось применить военную хитрость. В сумерках Леопольд XVII укрылся в небольшой пещере, развел костер и принялся сосредоточенно печь картошку, которую он стащил с попавшегося днем огорода. Его желудок не был способен принять печеный картофель, однако соблазнительный запах, неизменно распространявшийся по округе в процессе этой процедуры, всегда привлекал к костру паука некоторое количество любопытствующих — достаточное, чтобы при определенной сноровке вполне можно было поужинать.

Рассуждения Троцкого часто напоминают сталинские характеристики исторических и культурных процессов. Сходство многих постулатов Сталина и Троцкого позволяет предположить, что их борьба была больше борьбой за личную власть, за личное пребывание у государственного руля, нежели борьбой за различный исторический и культурный путь развития.

На сей раз Господь Иальдабаоф не оставил его своей свирепой милостью. Едва только ароматный дымок устремился в заросли, как те раздвинулись, и на поляну гуськом выдвинулись полторы дюжины крестьянских детей, девочек и мальчиков. Самому старшему едва исполнилось двенадцать, младшему не было и четырех. Они кинулись в пещеру и со всех сторон облепили паука, прижавшись к его мохнатому брюху. Через мгновение затрещали кусты, и на поляну выбралась причина их ужаса — огромный мужик с необъятным чревом, торчащими вперед гнилыми зубами, небритой физиономией и потными волосатыми ручищами. Если верить сравнительной таблице биологических видов Зорича-Кубатиева, которую Леопольд XVII всегда возил с собой ради подобных случаев, это был байкер, скорее всего, опасный маньяк и людоед — мирные байкеры встречались на воле крайне редко.

Нередко Троцкий думает совсем по-сталински: кто не с нами — тот против нас, главное в искусстве содержание и политическая ориентация, а в сфере художественности, формы можно допустить и известные вольности. Так, художественная политика должна состоять в том, что все писатели оцениваются в соответствии с категорическим критерием; за революцию или против революции. В области же художественного самоопределения он готов предоставить писателям полную свободу. А разве не по-сталински звучит формулировочка «переплавка человека»? Какая же степень насилия огнем и ковкой в этом тезисе-образе?

— Эй, существо в пещере! — басом закричал байкер, водружая на нос очки-хамелеоны. — Немедленно отпусти детей, и тебе ничего не будет! Если же осмелишься причинить им вред, ответишь головой, обещаю тебе как почетный педагог!

— Прости, любезный, — невозмутимо ответствовал сэр Леопольд. — Я понимаю, что ты, вероятно, растил этих крошек себе на шашлык, и уважаю твою частную собственность, но рыцарский кодекс чести велит мне защищать слабых, и кроме того, я страшно голоден, а в такой ситуации неподкупная совесть позволяет странствующим рыцарям многократно переступать через себя. Пошел прочь.

Троцкий проявляет известную осторожность, формулируя принцип отношения партии к искусству. Некоторая осторожность даст себя знать вскоре и в известном постановлении партии по проблемам литературы (1925 год). Позже Сталин и Жданов отбросят эти относительно корректные принципы воздействия на искусство. Однако не следует идеализировать идею Троцкого о культурной политике: в ней есть и похвальное желание учесть специфику искусства, и жесткость, «мнущая тебя, подтягивая вожжи». Он пишет: «Есть области, где партия руководит непосредственно и повелительно. Есть области, где она контролирует и содействует. Есть области, где она только содействует. Есть, наконец, области, где она только ориентируется. Область искусства не такая, где партия призвана командовать. Она может и должна ограждать, содействовать и лишь косвенно — руководить. Она может и должна оказывать условный кредит своего доверия разным художественным группировкам, искренно стремящимся ближе подойти к революции, чтобы помочь ее художественному оформлению. И уж во всяком случае партия не может стать и не станет на позицию литературного кружка, борющегося, отчасти просто конкурирующего с другими литературными кружками» (с. 170). В этих формулах, отражающих понимание проблем художественной политики партии, мысль Троцкого колеблется от признания необходимости известной терпимости в отношении искусства до настойчивого подчеркивания идеи о необходимости повседневного партийного вмешательства в художественный процесс. Другими словами, вместе с известным либерализмом он высказывает согласную с Лениным мысль о недопустимости самотека в литературном процессе. При этом Троцкий огрубляет и ужесточает требование вмешательства и доводит его до перманентности и постоянства: «Совершенно очевидно, что и в области искусства партия не может ни на один день придерживаться либерального принципа laisser faire, laisser passer (предоставьте вещам идти своим ходом)» (с. 172).

Поняв, что ненароком напоролся на вооруженного пилигрима, людоед тут же сменил интонацию на жалобно-заискивающую.

Ни на один день! Вот ведь как суров. И дорого будет стоить культуре эта суровость. Далее Троцкий пишет! «Дело ведь вовсе не так обстоит, что у партии есть по вопросам будущего искусства определенные и твердые решения, а некая группа саботирует их. Этого нет и в помине. Никаких готовых решений по вопросу о формах стихосложения, об эволюции театра, об обновлении литературного языка, так же как — в другой плоскости — у нее нет и не может быть готовых решений о лучшем удобрении, наиболее правильной организации транспорта и совершеннейшей системе пулемета».

— Это сироты! Они прибиваются ко мне со всей округи после того, как вы, благородные странствующие рыцари, разоряете их деревни и пожираете родителей! Добрый лорд, я трачу на них всю свою скудную пенсию, недосыпаю ночей, недоедаю куска: Пожалуйста, отпустите детей!

— Сэр рыцарь, — шепнула пауку одна из девочек, — он нас трогает! И там, где нельзя: За все места!

Слава Богу, хотя бы «нет твердых решений»! Но они скоро появятся, и Троцкий это допускает. Анализ же его, суждений на фоне последующего исторического процесса может убедить нас в том, что, если никакая политическая организация не будет вмешиваться в художественный процесс, будет лучше и для политики, и для литературы. Чтобы понять это, художественной культуре нужно было пережить годы сталинского террора, кампании, по всяческой борьбе, доклады Жданова, опору Хрущева на «автоматчиков» в литературе, «бульдозерную» выставку и Манеж, годы брежневского застоя и лишений художников гражданства.

— Ты трогаешь детей, низкорожденный? — изумился паук. — Как твое недостойное имя?

Эстетика Троцкого жила в нашем последующем литературном развитии. Так, состоявшаяся в конце 30-х годов в журнале «Литературный критик» полемика «вопрекистов» и «благодаристов», споривших о взаимоотношении мировоззрения и творчества писателя, была полемикой вокруг важных вульгарно-социологических постулатов эстетики, заданных Троцким.

— Арторикс, — опешил людоед.

С начала 30-х годов Троцкого не читали, не упоминали, но в памяти, в подсознании, в устной традиции без идентификации с социально-проклятым его именем жила как теоретический фольклор троцкистская эстетика, сформулированная им в «Литературе и революции». Это относится, в частности, и к категориальному аппарату критики, и к ее методологии. Однако не только многие теоретические и методологические идеи литературы, но и само литературоведческое осознание истории советской литературы и в его слабых, и в его ошибочных, и в некоторых положительных моментах до последних лет формировалось на литературных концепциях Троцкого и его оценках. Ведь прижизненные критические оценки произведений писателей накладывают печать на суждения последующих поколений, как Белинский наложил печать на всю литературу и литературную критику XIX века. Стереотипы современной оценки накладываются на позднейшие. Это общая закономерность. В соответствии с ней Троцкий принял участие в формировании наших взглядов на процесс развития советской литературы. Вычеркнутый из жизни и из культуры своей родины, он жил в сознании ее идеологических руководителей не только в виде проклятой личности, но и в виде осевших на самое дно их сознания и даже подсознания троцкистских постулатов и установок. Троцкий один из немногих критиков того времени, кто охватил всю основную литературу эпохи, заложил и определил многое в последующих концепциях литературы. Он во многом определил и взгляды читающей публики.

— Ар-то-рикс! — со значением возгласил рыцарь. — Видишь, даже твое недостойное имя указывает на то, что ты педофил! Прочь, извращенец! Я отказываюсь дышать с тобой одним воздухом.

— Сэр рыцарь! — заорал байкер. — Кого там я трогаю?! Дети начитались газеты «Мегаполис-Экспресс»!

Особое место в литературном процессе отводит Троцкий критике. Ее важнейшую задачу он видит в разложении индивидуальности художника (т. е. его художества.—Ю. Б.) на составные элементы и обнаружение их соотношения. Критика, по Троцкому, ищет общее в душе читателя и в душе художника и на этой основе наводит мосты их взаимопонимания. Мостом от души к душе служит не неповторимое, а общее. Неповторимое познается через общее. Мост, который строит Троцкий от читателя к писателю, зиждется на вульгарных утилитарно-социологических опорах, на классовой принадлежности. При этом «социальный критерий не исключает, а идет рука об руку с формальной критикой, т. е. с техническим критерием мастерства» (с. 58).

— Ты еще здесь? — холодно осведомился паук. — Ты все еще потребляешь мой кислород?

— Дети, — жалобно забормотал людоед, — он же сожрет вас всех! Идемте домой, я куплю вам в ночном супермаркете мороженого и разрешу до утра играть в «Дум»: Нельзя так, сэр рыцарь! Это же дети!..

Политический утилитаризм часто затмевает эстетическое сознание Троцкого; Он пишет: «…творчество Демьяна Бедного есть пролетарская и народная литература, т. е. литература, жизненно нужная пробужденному народу. Если это не „истинная“ поэзия, то нечто большее ее» (с. 167). Социальная польза произведения важнее его художественных достоинств — эта мысль Троцкого войдет в культурный обиход и дорого будет стоить нашей художественной культуре. Впрочем, трудно приписать первооткрытие этой мысли Троцкому. Этот социально-утилитарный взгляд на искусство в обстановке бесконечной борьбы десятки людей открывали для себя сами.

— Убирайся, растлитель малолетних! — рявкнул рыцарь, привставая и вытягивая из ножен меч.

Руководствуясь вульгарно-социологическими инструментами сугубо классового анализа искусства, Троцкий находит антикрестьянские мотивы в творчестве А. Блока, Б. Пильняка, серапионов, имажинистов, футуристов (В. Хлебникова, А. Крученых, В. Каменского). Он полагает, что мужицкая основа нашей культуры — вернее бы сказать, бескультурности — обнаруживает все свое пассивное могущество. По мнению Троцкого, наша революция — это крестьянин, ставший пролетарием и на крестьянина опирающийся. Наше искусство — это интеллигент, колеблющийся между крестьянином и пролетарием. Эти литературно-критические представления нашли свое политическое воплощение в знаменитом сталинском определении интеллигенции как прослойки между классами.

Зарыдав от бессилия, презренный людоед бросился в заросли.

Паук в задумчивости почесал себе волосатое брюшко.

В области литературоведческой методологии мысль Троцкого вращается между формализмом и вульгарным социологизмом и отдает предпочтение последнему. Он довольно поверхностно, но отчасти верно понимает формализм: «Объявив сущностью поэзии форму, эта школа свою задачу сводит к анализу (по существу описательному и полустатистическому) этимологических и синтаксических свойств поэтических произведений, подсчету повторяющихся гласных и согласных, слогов, эпитетов. Эта частичная работа, „не по чину“ называемая формалистами наукой поэзии или поэтикой, безусловно нужна и полезна, если понять ее частичный, черновой, служебно-подготовительный характер. Она может войти существенным элементом в технику поэтического ремесла, в его практическую рецептуру» (с. 131). Как мы видим, Троцкий не отвергает формальный анализ произведения, но полагает, что это дополнительный, малозначимый его элемент, не осознавая того, что художник часто мыслит стилем, формой и художественность — это не только форма образной мысли, но и ее эстетическое содержание. Интересна у него и подборка цитат из формалистов, характеризующая их принципы: «Искусство всегда было вольно от жизни, и на цвете его никогда не отражался цвет флага над крепостью города» (В. Шкловский). «Установка на выражение, на словесную массу — „единственный, существенный для поэзии момент“» (Р. Якобсон. Новейшая русская поэзия). «Раз есть новая форма, следовательно, есть и новое содержание. Форма, таким образом, обусловливает содержание» (А. Крученых). «Поэзия есть оформление самоценного, „самовитого“, как говорит Хлебников, слова» (Р. Якобсон) (с. 132). Однако столь внимательно проштудировав формалистов, обнаружив их недостатки, Троцкий не смог полно увидеть их сильные стороны и понять, что художественность содержательна, семантически значима. Этого не смогла понять вся эстетика вульгарного социологизма.

— Ну, и что мне теперь с вами делать? — поинтересовался он у малышни. — Ладно, берите картошку.

Малышня радостно бросилась исполнять распоряжение Леопольда.

Я уже подчеркивал некоторую эклектичность этой книги, сложенной из готовых и не предназначавшихся для построения единого здания материалов. Это сказывается и в том, что в главе о художественных направлениях литературы вклинивается глава о формализме как направлении в литературной критике. При этом Троцкий отдает себе отчет в масштабах этой школы: «…единственной теорией, которая на советской почве за эти годы противопоставляла себя марксизму, является, пожалуй, формальная теория искусства» (с. 130). Такое прямое противопоставление формализма марксизму Троцким позже будет усвоено литературным и политическим сознанием эпохи и позже при сталинском ужесточении культурной политики приведет к разгрому этой литературно-критической школы и ее методологии. Отвергнуты будут и все рациональные, все плодотворные моменты формальной методологии.

— Сэр рыцарь, — вежливо спросил мальчишка постарше, выкатывая из золы средних размеров картофелину, — а нельзя ли нам переночевать в вашей пещере? Видите ли, Арторикс наверняка спрятался неподалеку, и как только мы выйдем, тут же схватит нас, после чего заставит пить теплое молоко и отправит в постель.

Троцкий склонен к аргументам «не из вежливых» и характеристикам жестким и грубым. Формальная школа характеризуется им как «недоносок идеализма в применении к вопросам искусства» (с. 145). По его мнению, на формалистах лежит печать скороспелого поповства. Для формалистов вначале было слово. А для Троцкого вначале было дело, и слово явилось за ним, как звуковая тень его.

— Какой ужас! — поразился паук. — Что же вы сразу не сказали? Чудовище! Мне следовало догнать его и преподать ему наглядный урок — к примеру, вырвать глаза. — Он покачал головогрудью. — Разумеется, дети, вы можете остаться здесь до утра. Благородные рыцари обязаны защищать маленьких от всякого сброда, в частности, от их родителей и прочих педагогов. Располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Но помните, чему учит нас Синяя книга: за все надо платить.

Троцкий порой пытается преодолеть ее вульгарно-социологическую методологию. Особенно интересны его усилия в утверждении лояльного отношения партии к творчеству и в отвержении тематического экстремизма. Марксистское понимание объективной социальной зависимости искусства для Троцкого означает признание. Он утверждает общественную утилитарность искусства. В переводе на язык политики, это вовсе не означает стремления командовать искусством при помощи декретов или предписаний. Троцкий отрицает, что революционным является только то искусство, которое говорит о рабочем, и что большевики от поэтов требуют непременных описаний фабричной трубы.

— Да, мы знаем, сэр рыцарь, — сказала одна из девочек, которая была одета в протертые джинсы неопределенного цвета и оранжевую футболку до колен. — Мы нацедим вам четыре стакана крови. В прошлый раз бледный рыцарь-вампир Орлак XIII взял с нас такую плату.

Если подвести итог анализу установок Троцкого в области литературоведческой и искусствоведческой методологии, то можно сказать, что вульгарный социологизм он гибко и непоследовательно сочетал с элементами примитивно понятого формализма.

— Этого недостаточно, — строго произнес паук. — Я страшно голоден, поэтому заберу и сожру двоих из вас.

Методологическая ориентация на вульгарный социологизм приводит к тому, что классовое в рассуждениях Троцкого почти всегда превалирует над общечеловеческим. Между тем последнее и определяет суть искусства, его эстетическое отношение к реальности. Этим художественное сознание и отличается от политики. Для Троцкого художественное сознание есть разновидность политического сознания или способ иллюстрации последнего. Это становится традицией, а затем и позицией Жданова и Сталина. Всем этим я вовсе не хочу сказать, что виновник бед нашей культуры — Троцкий, и только он. Ему просто удалось наиболее остро и определенно выразить общую тенденцию массового сознания партийной среды и придать этой тенденции энергию исторического движения. Что же касается персональной ответственности за эти ошибочные противокультурные постулаты, то почти каждый из партийных современников Троцкого внес свой вклад в эти ошибки.

— Это справедливо, сэр рыцарь, — старший покорно склонил голову.

И все же Троцкому было дано прикоснуться к общечеловеческому, несмотря на все его классовые экзерсисы в эстетике. Он считал в корне неправильным противопоставление буржуазной культуре пролетарской культуры. Ее в дальнейшем вообще не будет, так как пролетарский режим — временный и переходный. Поэтому Троцкий считал, что исторический смысл и нравственное величие пролетарской революции в том, что она закладывает основы внеклассовой, первой подлинно человеческой культуры. Так, хотя бы в перспективе, Троцкий выходил на общечеловеческое.

Леопольд XVII тут же организовал конкурс по отжиманию от пола, предварительно пообещав употребить в пищу двух проигравших, но блестяще обманул доверчивых карапузов и забрал победившего в конкурсе старшего, так как он был побольше, а также первую подвернувшуюся под руку девочку, ибо бульон из девочек выходил слаще. Быстро спеленав детей паутиной, паук подвесил шевелящиеся коконы к потолку пещеры над головами их бывших приятелей и ввел в тела жертв пищеварительную слюну.

Иногда в его положениях начинает проглядывать мысль о том, что диалектика индивидуального и общечеловеческого и национального в искусстве важнее классового. Однако прямолинейный социологизм дает себя знать на многих страницах его книги. Так, например, согласно Троцкому, только революционный перелом истории встряхивает индивидуальность, устанавливает другой угол лирического подхода к основным темам личной поэзии и тем самым спасает искусство от вечных перепевов.

— Сэр рыцарь, — осторожно спросил рыжеволосый мальчишка, который с опаской наблюдал за манипуляциями Леопольда, — а вы доблестный воин?

Прогноз социального и художественного развития человечества Троцкий делает в духе своей теории перманентной революции. Он пророчит Европе и Америке десятилетия борьбы, участниками — героями и жертвами — которой будут люди не только его, Троцкого, но и следующего поколения. И соответственно революционным будет искусство этой эпохи.

— Разумеется! — оживился паук. — Однажды я на всем скаку атаковал в лоб джип «Чероки», так что тот перекувырнулся через голову и, упав на крышу, расплющился об асфальт. Довелось мне как-то до основания разрушить католический собор Саграда Фамилиа — жемчужину европейского зодчества. Каждый доблестный рыцарь за свою жизнь обязан разрушить дом, срубить дерево и убить сына. В тот же день я утопил морской паром, полный албанских беженцев. А однажды я одним ударом нанизал на копье сразу четырех инвалидов вместе с инвалидными колясками! Да уж, мне есть что вспомнить и что предъявить на Страшном Суде:

Он против излишнего оптимизма в воззрениях на переход к социализму. Это будет, по его представлениям, эпоха социальной революции, которая продлится в мировом масштабе не месяцы, а годы и десятилетия, но «не века и тем более не тысячелетия». В этом процессе развития нового общества, по мнению Троцкого, наступит момент, после которого хозяйство, культурное строительство, искусство получат величайшую свободу движения вперед. Этот прогноз стал сбываться лишь через 70 лет после его изречения и вовсе не на тех основах, о которых говорилось.

Он выхватил из ножен меч и коротко взмахнул им, экономным движением разрубив пополам одного из мальчиков, сидевших напротив.

— Вау! — благоговейно выдохнули дети, стирая ладошками со щек разлетевшуюся во все стороны кровь.

Троцкому присущ исторический оптимизм, он уверен, что будущее лучше прошлого, так как оно вбирает в себя прошлое и поэтому «умнее и сильнее его» (с. 273). Будущее родины у него оптимистично, а иногда радужно. Россию он представляет как гигантское полотно, разработки которого хватит на века. С ее вершин и революционных кряжей берут начало истоки нового искусства, нового мироощущения, которые и через триста лет будут вскрывать эти истоки освобожденного человеческого духа.

— Сэр рыцарь! — снова несмело заговорил тот же бойкий паренек. — Расскажите нам тогда что-нибудь о своих подвигах и славных боевых временах!

То, что Троцкий признает известное значение общечеловеческого в художественной культуре, проявляется и в том, что главную задачу пролетарской интеллигенции на ближайшие годы он видит не в формировании абстракции новой культуры — при отсутствующем для нее пока еще фундаменте, а в конкретном культурничестве. Он считает, что необходимо систематическое, планомерное, критическое усвоение отсталыми массами элементов уже существующей культуры, что необходимо овладеть важнейшими элементами старой культуры, чтобы проложить дорогу новой.

— Ну, что ж, малыш, — польщенный Леопольд привстал и ласково потрепал его по рыжей голове тяжелой латной рукавицей с торчащими наружу бритвенными лезвиями. — Пожалуй, я расскажу вам о Великой Битве Народов, участником которой мне довелось стать.

Задачи Пролеткульта Троцкий не без некоторого резона стремится свести к борьбе за повышение культурного уровня рабочего класса. Троцкий справедливо критикует, совпадая в этом с Лениным, Пролеткульт за то, что тот стремился идти по разрушительному пути отвержения культуры прошлого и насаждения «искусственной и беспомощной новой классово-полноценной культуры». Впрочем, порой и Троцкому не чужды пролеткультовские нигилистические мотивы по отношению к культуре прошлого, хотя и не столь прямолинейные, как у истовых пролеткультовцев. Он подчеркивает значение Пушкина для нынешней эпохи, считает, что пролетарскому писателю нужно приобщиться к литературной традиции и овладеть еще Пушкиным, впитать его в себя. Однако овладеть Пушкиным нужно, по Троцкому, лишь для того, чтобы «уже тем самым преодолеть его» (с. 106).

Отмечая ту стадию развития, которая присуща советскому искусству начала 20-х годов, он говорит, что она «не есть еще эпоха новой культуры, а только преддверие к ней» (с. 151) или даже подготовка к подготовке будущего социалистического искусства. По его мнению, в литературном процессе этой эпохи можно насчитать несколько пластов: 1) внеоктябрьская литература и примыкающий к ней футуризм как ответвление старой литературы; 2) советская мужиковствующая литература; 3) пролетарское искусство, которое еще проходит через ученичество и ассимилирует для нового класса старые достижения; 4) социалистическое искусство.

Это было суровое, но героическое и справедливое время: В те поры несметные полчища орков обрушились на нас с северо-востока. Они пришли на шагающих металлических треножниках, испускающих тепловые лучи смерти. Звериные морды и черные штандарты с кровавыми свастиками, перевернутыми пентаклями и перекрещенными серпом и молотом колыхались над их воинством. Громовые звуки «Полета валькирий» и «Helter Skelter», доносившиеся из динамиков передвижных радиотрансляционных пунктов, непрерывно оглашали окрестности, чего не способна была выдержать психика самых выносливых воинов. Впереди вражеские жрецы несли огромную голову, именуемую Бафомет, благодаря которой ни одна армия не способна была долго противостоять нечестивой орде — ту самую голову, которую они захватили у наших бездарных военачальников на Генисаретском озере. Тогда многие доблестные рыцари встали войском на границе цивилизованных земель, дабы отразить натиск врага. Сэр Ланселот Озерный, любимец пищевой цепочки, некогда покрывший себя неувядаемой славой в области любовных интриг, боулинга и мужского стриптиза, явился во главе огромного отряда боевых кротов. Сэр Гавейн привел с собой дружину быстрого реагирования на скейтбордах. Сэр Галлахад пригнал целое стадо диких джипов в строгой сбруе. Союзный варварский вождь по имени Побрякивал Стамеской возглавил батальон огнедышащих кроликов. Многочисленные боевые улитки поблескивали своими смертоносными раковинами. Бешеные гномы свирепо трубили в чугунные колена, выкрученные из систем парового отопления, натасканные на сырое человеческое мясо панки рвались с цепей и яростно грызли свои ошейники, то тут, то там из-за неосторожного обращения с гранатой взлетал на воздух какой-нибудь ополченец — никогда ранее наши земли не собирали разом столько благородных, эффектных и артистичных бойцов, умеющих жонглировать пятью противотанковыми гранатами одновременно. Но презренные орки сокрушили нас массой: их было почти пять тысяч, нас же — всего около ста пятидесяти тысяч. Легко представить, сколь тяжко пришлось блистательным лордам в сражении против грязных дикарей, исповедующих ересь арианства! Почти весь цвет нашего рыцарства обрел бессмертие в этой приграничной битве. Орки шли лавиной, распространяя вокруг удушливый, вызывающий нестерпимую тошноту аромат одеколона «Консул». Доблестные рыцари стояли насмерть, но враги закидали нас собственными трупами. Впервые в истории военного искусства нас закидывали нашими собственными трупами — и королевское войско дрогнуло. Из ста пятидесяти тысяч воинов удалось спастись от силы ста сорока девяти тысячам с небольшим — это были те, кто побросал оружие и без оглядки бросился бежать, едва завидев подымающиеся над соседними холмами черные штандарты неприятеля. Прочие были порублены консервными ножами, уничтожены ковровой бомбардировкой и подавлены резиновыми спецсредствами.

Как же применял Троцкий свою критическую методологию к проблемам художественной культуры?

Горе, великое горе объяло страну. В Камелоте срочно был организован фестиваль пива, и целую неделю население королевства от души предавалось трауру. Все это время презренные орки праздно расхаживали на своих треножниках по оккупированным землям, ожидая, когда король Артур захочет взять реванш. Но был уничтожен в роковой приграничной битве и рассеян по лесам весь внутренний круг нашего рыцарства, и некому оказалось выступить за правду. Тогда поскакали по деревням гонцы с пионерскими горнами и барабанами: «Эй, вставайте, кто еще остался!..»

Многие страницы его книги посвящены тому слою культуры, который он именует внеоктябрьской литературой. Троцкий диагностирует реальный конфликт революции и интеллигенции, возникший в октябре 1917 года. Октябрь, согласно Троцкому, знаменовал «невозвратный провал» русской интеллигенции. Эта точка зрения на интеллигенцию глубоко укоренилась в партийной среде и обусловила многие беды и интеллигенции, и культуры, в конечном счете и партии.

Поскольку положение было отчаянным, по приказу короля хватали в армию всех, кто попадался на глаза. Если видели посланцы, к примеру, беременную селянку на восьмом месяце — забирали селянку. Если неосторожно выглядывал из своей норы барсук — забирали барсука. Если попадались по дороге колодезный журавль, соломенное чучело, телевизионная мачта-ретранслятор или прошлогодняя снежная баба — забирали и их тоже. Королевская армия стремительно росла, и вскоре мы смогли выставить против орков до полумиллиона практически обученных бойцов. Из-за разношерстности нашего ополчения эту битву и назвали Великой Битвой Народов:

Для Троцкого декаданс и символизм — процесс буржуазной индивидуализации личности, он сторонник ее коллективного бытия, опасного, как мы знаем это теперь, хунвейбиновскими последствиями для культуры. Индивидуализация есть необходимейший для личности процесс, без которого она становится безликой.

Паук отхлебнул молодого вина из фляжки и с воодушевлением продолжал:

«Литература и революция» — некогда огненное, а ныне полуподозрительное сочетание слов. Однако, не проверив это словосочетание нашим современным опытом, мы рискуем ничего не понять в своей социальной истории и в истории культуры.

— Передовым отрядом командовал сэр Роланд. Он смело атаковал неприятельские ряды. Доблестные рыцари под его командованием забросали противника баллончиками с лаком для волос, гелевыми фломастерами и женскими босоножками, вызвав смятение в стане врага. Однако вскоре орки сомкнули ряды и двинули на сэра Роланда свои дьявольские треножники. Его отряд был растоптан за две минуты тридцать восемь секунд — я засекал время по секундомеру.

Движение Троцкого по истории культуры сопровождается знакомыми нам поисками классовых эквивалентов смысла произведения и классового фермента, питающего то или иное явление культуры. Троцкий пишет, что «старая наша литература и „культура“ были дворянской и бюрократической на крестьянской основе… Пройдя через народническое „опрощенство“, интеллигент-разночинец модернизовался, дифференцировался, индивидуализировался в буржуазном смысле. В этом историческая роль декадентства и символизма» (с. 24).

К счастью, у нас еще оставались правый фланг под командованием сэра Тристана и левый фланг, коим командовал я. Сэр Тристан отважно напал со своим воинством на отряд врага, над которым колыхался на ветру штандарт со зловещим пацификом посередине. Доблестные воины обрушили на нечестивцев удары огромных надувных молотков, складных зонтиков и пластиковых упаковок с морожеными креветками. Славная была сеча! Орки оторопели от той одержимости, с какой атаковали их наши бойцы. Латникам сэра Тристана удалось продержаться четыре минуты восемнадцать секунд, после чего адская машина орков снова пришла в движение, и наши бойцы неизбежно обратились в бегство. Их преследовали несколько километров, подгоняя пинками, хлыстами и гортанными воплями. Это было грандиозное зрелище! Орки убивали наших тысячью разных способов, они секли их кривыми саблями, бросали в терновые кусты, гильотинировали зазубренными крышками от консервных банок, топили в бочках с яблочным компотом, заражали гепатитом С, насильно кормили копченой рыбой, пока у несчастных не развивался рак желудка. Воины сэра Тристана пытались найти спасения в канализационных коллекторах и попадавшихся навстречу зернохранилищах, но сверкающая лавина орков сметала на своем пути всё, в том числе и эти сомнительные убежища. Только ради подобного зрелища в тот день стоило выйти на поле брани!..

К счастью, у нас еще оставался левый фланг, коим командовал я. Пронаблюдав молниеносную гибель центральной группировки войск и правого фланга, я учел все их ошибки и смело двинул свою армию навстречу врагу:

Конечно, искусство первых десятилетий не могло пройти мимо потрясений эпохи, не могла пройти мимо них и эстетика, пытавшаяся осмыслить это искусство. В этом обстоятельстве заключены корни многих особенностей эстетики Троцкого, которая исходила из того, что новое искусство может быть создано только теми, кто живет заодно со своей эпохой.

Черный рыцарь-паук Леопольд XVII замолчал, бездумно глядя в огонь потрескивающего костра.

— И вы со своим отрядом сокрушили превосходящие силы орков? — азартно спросил один из мальчишек. — Да, сэр рыцарь?

Троцкий не только создал политизированную и идеологизированную концепцию литературы, но и (критика— движущаяся эстетика!) воплотил ее в критическую деятельность. Например, он выступает как хлесткий полемист, дающий литературно-критические характеристики писателей и произведений в духе вульгарного социологизма. Так, по поводу Розанова Троцкий развязно пишет, что тот «был заведомой дрянью, трусом, приживальщиком, подлипалой. И это составляло суть его. Даровитость его была в пределах выражения этой сути» (с. 46). Однако Троцкий не ограничивается ругательно-эпитетной, ярлыковой формой критики. (Позже у Жданова крайняя литературно-критическая лексика станет единственным аргументом и инструментом.) Отдав дань этой форме и заложив ее прочную традицию, Троцкий переходит к вполне вразумительным аргументам, которые можно принимать или не принимать, но которые бросают на предмет анализа свой оригинальный свет: «Когда говорят о „гениальности“ Розанова, выдвигают главным образом его откровения в области пола… Австрийская психоаналитическая школа (Фрейд, Юнг, Альберт Адлер и др.) внесла неизмеримо больший вклад в вопрос о роли полового момента в формировании личного характера и общественного сознания… Даже и парадоксальнейшие из преувеличений Фрейда куда более значительны и плодотворны, чем размашистые догадки Розанова…» (с. 46). Троцкий критикует Розанова за то, что он во время дела Бейлиса доказывал употребление евреями в культовых обрядах христианской крови, а незадолго до смерти писал о евреях, как о «первой нации в мире». Такая характеристика, по мнению Троцкого, «немногим лучше бейлисиады, хоть и с другой стороны» (с. 47).

— Если бы это было так, — грустно усмехнулся паук, — я бы сейчас поедал красивых девушек в Камелоте, а не перебивался по лесам всякой мелюзгой. Нет, малыш. Приблизившись со своими бойцами к вражеским шеренгам, я соскочил со скакуна, встал на четвереньки, приняв позу покорности, и четырьмя свободными руколапами протянул вражескому военачальнику свой меч, ключи от города, хлеб-соль на полотенце и пластиковую карточку, на которой лежали все мои сбережения. Орк милостиво принял мою капитуляцию. Язычники беспрепятственно вошли в Камелот, моя армия отправилась в лагерь для интернированных лиц, король Артур в женском платье бежал в США и попросил политического убежища, Мерлин, переодевшись пьяным матросом, четыре месяца скрывался в посольстве Буркина-Фасо, после чего был выволочен на улицу идейными скинхедами и трижды обыгран ими в спортивный бридж, в результате чего скончался от непереносимого унижения. Меня же отпустили на все четыре стороны, дабы я, по примеру Иуды из Кариота, некогда также предавшего своего короля, нашел себе подходящую осину и, предварительно помолившись слепому богу Азатоту, повесился с миром. Однако вскоре выяснилось, что повешение за шею, причиняющее качественную мучительную смерть большинству разумных рас, не срабатывает с пауками и жесткокрылыми: перетягивание головогруди намыленной веревкой доставляет им лишь временное неудобство. И вот я здесь.

Сегодня Розанов, как и многие незаслуженно вычеркнутые из культуры ее деятели, наконец попал в поле зрения наших читателей Соображения и критические возражения Троцкого будут играть роль в создании культурного поля восприятия этого сложного писателя. Столь же существенны и высказывания Троцкого о других возрождаемых или переосмысляемых ныне фигурах русской литературы XX века — И. Бунине, Д. Мережковском, 3. Гиппиус, Н. Котляревском, И. Зайцеве, Е. Замятине и других. Впрочем, истины ради скажем, что читателю подчас нужна большая плюралистическая терпимость, чтобы спокойно, как спорное мнение, читать такие характеристики: «Белый — покойник и ни в каком духе он не воскреснет» (с. 54).

— Вау! Вы настоящий герой, сэр рыцарь! — восхитился рыжий парнишка. — Но что было дальше, после Битвы Народов? Орки разорили наши земли огнем и мечом?

Троцкий явился едва ли не первым историком советской литературы. Он считает, что между изживающим себя буржуазным и рождающимся новым искусством развивается переходное искусство, связанное с революцией, но не являющееся искусством революции. По мнению Троцкого, Борис Пильняк, Всеволод Иванов, Николай Тихонов, «серапионовы братья», Есенин, имажинисты, Клюев были бы невозможны — все вместе и каждый в отдельности — без революции. Литературный и общий духовный облик этих писателей создан революцией, и каждый из них по-своему приемлет ее.

— Ну, не то чтобы совсем уж разорили, — сказал Леопольд. — Прохудившийся водопровод они нам все-таки залатали. И провели газ, а также выделенную линию Интернета. И построили новые панельные дома. И починили городской рынок. И искоренили коррупцию. И ввели свободу прессы. Но сам факт, что гнусные захватчики топчут нашу родную землю!.. Опять же был варварски нарушен многовековой патриархальный уклад нашей жизни. Где массовые публичные казни по воскресеньям? А? Где красочные, захватывающие дух королевские охоты на людей? Нам запретили все эти мероприятия как безнравственные! Позор! Где милые сердцу сатанинские шабаши и гекатомбы в честь Древних Богов Некрономикона?..

Рассуждая о явлениях литературы, Троцкий мыслит не в эстетических, а в политических категориях и вносит в литературную критику на многие годы утвердившиеся в ней внеэстетические термины. В частности, определяя термин «попутчик» применительно к литературе, он считает, что общая черта всех попутчиков — их резкая отделенность от коммунизма, чуждость коммунистическим целям. Они через голову рабочего глядят с надеждой на мужика. «Относительно попутчика, — пишет Троцкий, — всегда возникает вопрос: до какой станции? Этого вопроса нельзя сейчас, однако, предрешить и в самой приблизительной степени» (с. 56). Жизнь ответила на этот вопрос трагедией. Та группа писателей, которая именовалась попутчиками, ехала не дальше станции «37-й год». Н. Клюев и Б. Пильняк погибли в застенках и лагерях. С. Есенин еще раньше покончил с собой. Н. Тихонов написал исторически ложную поэму «Киров с нами», Вс. Иванов — недостойную его пера повесть о Пархоменко и многие годы безмолвствовал. Распались как группа и изменились в своем творческом лице «серапионовы братья» и имажинисты. Они перестали существовать как литературное направление. Имажинист Н. Гумилев был расстрелян еще до выхода книги Троцкого.

Дети молчали, глядя в огонь, подавленные масштабами обрушившейся на их родину трагедии.

— Сэр рыцарь! — снова обратился к пауку все тот же любознательный мальчишка. — Я хочу стать таким же доблестным воином, как вы! Я тоже хочу однажды предать своего сюзерена и вынести врагу ключи от родного города! И, может быть, когда-нибудь мне удастся вернуть на эти земли порядки старых добрых времен, когда жизнь человеческая стоила меньше, чем пустой звук, а дух божий с безумным воем носился над мертвыми водами!

Я уже упоминал, что эстетические постулаты Троцкого строятся преимущественно на литературном материале, но учитывают и другие виды искусства. Так, признавая даровитость и мастерство труппы Художественного театра и отвергая с точки зрения революционного утилитаризма «ныне ненужное» его искусство, он пишет} «Они не знают, куда девать свою высокую технику и себя самих. То, что совершается вокруг, им враждебно и уж во всяком случае чуждо. Подумать только: люди до сих пор живут в настроениях чеховского театра. „Три сестры“ и „Дядя Ваня“ в 1922 году! Чтоб переждать ненастье — не может ненастье длиться долго, — они ставили „Дочь мадам Анго“, которая помимо прочего давала возможность чуть-чуть пофрондировать против революционных властей… Теперь они показывают блазированным европейцам и все оплачивающим американцам, какой прекрасный был у старой помещичьей России вишневый сад и какие были тонкие и томные театры. Благородная, вымирающая каста ювелирного театра… Не сюда ли относится и даровитейшая Ахматова?» (с. 39.) Входит в круг размышлений Троцкого и живопись. Он рассуждает и здесь революционно-утилитарно: «…пишут „советские“ портреты, и пишут иногда большие художники. Опыт, техника — все налицо, только вот портреты непохожи. Почему бы? Потому, что у художника нет внутреннего интереса к тому, кого он пишет, нет духовного сродства и „изображает“ он русского или немецкого большевика, как писал в академии графин или брюкву, а пожалуй, и того нейтральнее.

— Ты достойный молодой человек, — благоговейно сказал рыцарь, смахивая непрошеную слезу, — и, судя по твоим складным речам, не чужд Писания. Это такая редкость в наши смутные дни. Я искренне надеюсь, что со временем ты станешь тем, кто изгонит оккупантов из наших пределов, после чего утопит эти земли в крови: Или не станешь, — огорченно произнес он, когда ребенок с переломанной шеей в последний раз конвульсивно содрогнулся и затих в его лапах. — Ума не приложу, как это у меня вышло... — Он смешался. — Ладно, гаденыши, начинайте готовиться ко сну, а я пока поужинаю.

Имен называть не к чему, ибо это целый слой. Присоединившиеся ни Полярный звезды с неба не снимут, ни беззвучного пороха не выдумают. Но они полезны, необходимы— пойдут навозом под новую культуру. А это вовсе не так мало» (с. 42). За этими внеэстетическими, социально-утилитарными рассуждениями Троцкого стоит антигуманная исторически глобальная идея: современное поколение живет для того, чтобы унавозить почву для счастливой жизни будущих поколений.

Пока дети чистили зубы, молились слепому богу Азатоту и пили свой вечерний абсент с водой и сахаром, паук снял с потолка кокон с девочкой и славно отужинал. Мальчика, который был покрупнее и поэтому еще шевелился в своем коконе, будучи не вполне готовым к употреблению, Леопольд решил оставить на завтрак.

Конечно, Троцкий не создал целостной научной эстетической системы, но он создал политически прикладную эстетику, служившую целям направляющего воздействия партии на искусство. Именно этот тип эстетики (в новое время открытый Троцким и продолживший традиции нормативизма эстетики Буало и классицизма) послужил образчиком для ждановско-сталинских представлений об искусстве и их активных действий по надеванию на него ошейника с шипами. Однако эстетическая деятельность Троцкого не сводится к этому культурно-отрицательному результату. Он внес много существенного в исторически ограниченную, но давшую и свои положительные результаты вульгарно-социологическую, литературно-критическую методологию, сочетавшуюся у него с элементами формального подхода к искусству. При всех своих недостатках эта методология заостряла внимание на содержательной, художественно-концептуальной стороне искусства и послужила толчком к развитию нашего литературоведения. В поле противоречий «социологизм — формализм» развивались многие главнейшие литературно-критические школы XX века. И в этом смысле методологические концепции Троцкого сохранили свое историко-актуальное значение. Историю советской литературы, историю культурной политики партии в области литературы, историю методологических исканий отечественной и зарубежной критики, сам историко-литературный процесс века невозможно осмыслить полно и объемно без книги Троцкого «Литература и революция». Все это, можно надеяться, обусловит интерес современного читателя к публикуемому произведению Троцкого, отстоящему от нас на расстоянии почти в 70 лет.

Когда все мирно заснули, рыцарь еще долго ворочался с боку на бок в своих колючих доспехах, не в силах сомкнуть глаз, возбужденный яркими воспоминаниями о героических событиях, участником которых ему довелось стать. В конце концов он встал и, не находя выхода переполнявшей его энергии, задушил одну из девочек. Только после этого ему удалось заснуть, однако еще несколько раз за эту ночь внешние факторы заставляли его пробудиться. Дважды в пещеру пытался пробраться Арторикс, но сэр Леопольд спал чутко и отгонял негодяя гневными окриками. Перед рассветом же какое-то древнее чудовище просунуло в пещеру щупальце и утащило в темноту младшего ребенка. Рыцарь проснулся было, но потом решил, что это укладывается в рамки допустимых потерь, перевернулся на другой бок и снова уснул.

Историко-культурное значение книги определяет и историко-культурный характер ее издания. Она предстает перед читателем в том виде, в котором появилась в 1923 году, без специальных комментариев и сопровождается этим предисловием, призванным определить современное значение этого сочинения и поставить его в определенный историко-культурный ряд.

Утром выжившие дети оперативно собрали свои рюкзачки, привычно зарыли трупы, с серьезным видом поблагодарили рыцаря-паука за приют и гуськом двинулись в лес. Паук поежился от утренней сырости, позавтракал и отправился седлать стрекозу. Будь он изнеженным придворным лентяем или преуспевающим столичным стоматологом, он не отказал бы себе в удовольствии проваляться в пещере всю первую половину дня, перебирая коллекцию бабочек и ощущая приятную тяжесть в желудке. Однако истинный рыцарь не имеет права подчиняться прихотям тела. Зов пищевой цепочки гнал сэра Леопольда в дорогу, ибо богомерзко это, когда у благородного воина-пилигрима к вечеру сводит желудок от голода.

В книге Л. Д. Троцкого «Литература и революция» орфография и пунктуация приведены в соответствие с современной нормой в тех случаях, когда это не противоречит особенностям стиля автора. После текста книги даны именные указатели, составленные П. В. Прониной.

Когда паук легко запрыгнул в седло, из леса, оттуда, куда направились дети, раздался торжествующий рев людоеда Арторикса. Леопольд XVII недовольно пробормотал что-то и направил боевую стрекозу в противоположную сторону. Свою вчерашнюю плату он уже отработал, Синяя же книга учила, что всякий сам за себя, а слепой бог Азатот против всех. К тому же после ночевки в сырой пещере паук несколько застудил педицел и поэтому с трудом вращал головогрудью.

К полудню благородный рыцарь-паук Леопольд XVII выбрался на опушку. Деревья здесь росли в форме обратной свастики. Дорога впереди кубарем скатывалась с холма и взлетала на деревянный мост через неширокую речушку, на котором стоял ржавый полосатый шлагбаум. На огромном валуне, торчащем из топкого берега реки, лежала огромная ящерица, поблескивавшая желтым змеиным брюхом.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Рыцарь-паук подъехал к берегу и привстал на стременах.

— Эй, на камне! — закричал он. — Ты кто? Тварь ли дрожащая или право имеешь? Бессловесная ли рептилия, божьим промыслом достигшая невероятных размеров? Магический ли зверь, способный подражать членораздельной человеческой речи? Древнее ли чудовище, которое может поддерживать философическую беседу на любом из цивилизованных языков? Или безнравственно оголивший срамные места благородный рыцарь, коего я вскоре включу в пищевую цепочку?

ХРИСТИАНУ ГЕОРГИЕВИЧУ РАКОВСКОМУ, БОРЦУ. ЧЕЛОВЕКУ. ДРУГУ. ПОСВЯЩАЮ ЭТУ КНИГУ. 14 августа 1923 г.
Собственно говоря, сэр Леопольд не был абсолютно точен с академической точки зрения: древние чудовища тоже относились к магическим животным, но прожитые тысячелетия наделяли их таким могучим жизненным опытом, что немногие изначально разумные могли вести с ними беседу на должном уровне. Победить древнее чудовище на поле битвы, на теннисном корте или за шахматной доской было неимоверно сложно, однако такая победа сразу поднимала одержавшего ее рыцаря на несколько пунктов в общем рейтинге. Благородными же рыцарями становились исключительно представители изначально разумных рас, коих к настоящему моменту этнографами было открыто столь много, что порой Леопольд не мог сказать с уверенностью, что за живое существо стоит перед ним, — если, конечно, на твари не было рыцарского доспеха.

Место искусства можно определить таким схематическим рассуждением.

Огромная ящерица открыла один глаз и внимательно посмотрела на паука.

Если бы победивший пролетариат не создал своей армии, рабочее государство давно протянуло бы ноги и нам не приходилось бы размышлять сейчас ни над хозяйственными, ни тем более над идейно-культурными проблемами.

— Рыцарь я, рыцарь, — буркнула она, потягиваясь. — Желтый рыцарь-рептилия Гекко II. Я страж моста, и никто не проедет по нему без моего ведома. Подожди, сейчас я надену свой полный турнирный доспех XV века и преградю тебе дорогу. — Ящер сполз с камня и исчез в высокой траве. Было слышно, как он чем-то шелестит и стукает, вжикает «молниями» и бормочет: — Вот ведь: на посту день и ночь: один раз позагорать решил: надо же было какому-то остолопу:

Если бы диктатура оказалась неспособной в ближайшие годы организовать хозяйство, обеспечивающее население хотя бы жизненным минимумом материальных благ, пролетарский режим неизбежно пошел бы прахом. Хозяйство сейчас — задача задач.

Паук заметно огорчился рыцарству ящерицы.

Но и успешное разрешение элементарных вопросов питания, одежды, отопления, даже грамотности, являясь величайшим общественным достижением, ни в коем случае не означало бы еще полной победы нового исторического принципа: социализма. Только движение вперед, на всенародной основе, научной мысли и развитие нового искусства знаменовали бы, что историческое зерно не только проросло стеблем, но и дало цветок. В этом смысле развитие искусства есть высшая проверка жизненности и значительности каждой эпохи.

— Черт! Надо было подкрасться бесшумно и распороть тебе брюхо карандашом, — заявил он. — Я-то наивно решил, что ты из бессловесных тварей и испугаешься уверенной поступи и зычного голоса доблестного рыцаря.

Культура питается соками хозяйства, и нужен материальный избыток, чтобы культура росла, усложнялась и утончалась. Буржуазия наша подчиняла себе литературу, и притом быстро, в тот период, когда стала уверенно и крепко богатеть. Пролетариат сможет подготовить создание новой, т е. социалистической, культуры и литературы не лабораторным путем, на основе нынешней нашей нищеты, скудости и безграмотности, а широкими общественно-хозяйственными и культурническими путями. Для искусства нужно довольство, нужен избыток. Нужно, чтобы жарче горели доменные печи, шибче вращались колеса, бойчее двигались челноки, лучше работали школы.

— Ага, держи карман шире, — злорадно отозвался ящер, выезжая на мост в боевом облачении. Скакуном ему служила огромная личинка колорадского жука. — В следующий раз будешь умнее!

— Да уж. — Сэр Леопольд немного поразмышлял, потом крикнул: — Послушай-ка! Я могу отъехать на тысячу шагов вправо и форсировать реку вброд. Но меня огорчает твое поведение, поэтому я проеду по мосту. Прочь с дороги!

Старая наша литература и «культура» была дворянской и бюрократической, на крестьянской основе. Дворянин, в себе не сомневающийся, и кающийся дворянин наложили свою печать на значительнейшую полосу русской литературы. Потом на крестьянско-мещанской основе поднялся интеллигент-разночинец, который вписал свою главу в историю русской литературы. Пройдя через народническое «опрощенство», интеллигент-разночинец модернизовался, дифференцировался, индивидуализировался в буржуазном смысле. В этом историческая роль декадентства и символизма. Уже с начала столетия, особенно же с 1907–1908 гг., буржуазное перерождение интеллигенции и с ней литературы идет на всех парах. Война придает этому процессу патриотическое завершение.

— И не подумаю, — заявил рыцарь-ящерица. — Охранять этот мост приказала мне моя Дама Сердца, леди Лигейя. Никто не проедет здесь без ее разрешения!

Революция опрокидывает буржуазию, и этот решающий факт вторгается в литературу. Кристаллизовавшаяся по буржуазной оси литература рассыпается. Все, что осталось сколько-нибудь жизненного в области духовной работы и особенно литературы, пыталось и пытается найти новую ориентацию. Осью ее, за выходом буржуазии в тираж, является народ минус буржуазия. А что это такое? Прежде всего — крестьянство, отчасти мещанская масса города, а затем рабочие, поскольку возможно еще не выделять их из народно-мужицкой протоплазмы. Таков основной подход всех попутчиков. Таков покойник Блок, таковы живые и здравствующие: Пильняк, серапионы, имажинисты. Таковы в части своей даже и футуристы (Хлебников, Крученых, В. Каменский). Мужицкая основа нашей культуры — вернее бы сказать бескультурности — обнаруживает все свое пассивное могущество.

— Твоя Дама Сердца — просто идиотка! — рявкнул паук.

— Я знаю, — уныло кивнул Гекко. — Но что поделать?

Наша революция — это крестьянин, ставший пролетарием, на крестьянина опирающийся и намечающий путь. Наше искусство — это интеллигент, колеблющийся между крестьянином и пролетарием, неспособный органически слиться ни с тем, ни с другим, но по промежуточному своему положению, по связям своим более тяготеющий к мужику: стать мужиком не может, но может мужиковствовать. Между тем без руководителя-рабочего революции нет. Отсюда основное противоречие в самом подходе к теме. Можно даже сказать, что поэты и писатели нынешних остро-переломных годов отличаются друг от друга преимущественно тем, как они выбиваются из противоречия и чем заполняют провалы: один — мистикой, другой — романтикой, третий — осторожной уклончивостью, четвертый — все заглушающим криком. При всем разнообразии приемов преодоления существо противоречия одно и то же: порожденная буржуазным обществом отделенность умственного труда, в том числе и искусства, от физического, — тогда как революция явилась делом людей физического труда. Одной из конечных задач революции является полное преодоление разобщенности этих двух видов деятельности. В этом смысле, как и во всех остальных, задача создания нового искусства идет целиком по линии основных задач культурно-социалистического строительства.

— Послушай! Я могу отъехать на тысячу шагов влево и переправиться через реку по другому мосту. Но это уже дело принципа. Прочь с дороги!

Смешно, нелепо, до последней степени глупо притворяться, будто искусство может пройти мимо потрясений нынешней эпохи. События эти подготовляются людьми, ими совершаются и на них же обрушиваются, меняя их самих. Искусство прямо и косвенно отражает жизнь людей, которые делают или переживают события. Это относится ко всему искусству, и самому монументальному, и самому интимному. Если бы природа, любовь, дружба не были связаны с социальным духом эпохи, лирика давно прекратила бы свое существование. Только глубокий перелом истории, т. е. классовая перегруппировка общества, встряхивает индивидуальность, устанавливает другой угол лирического подхода к основным темам личной поэзии и тем самым спасает искусство от вечных перепевов.

— На соседнем мосту то же самое, — сказал ящер. — Там оборудовал блок-пост серый рыцарь-волк Люпус Эст V.

— Что, тоже Дама Сердца? — понимающе поинтересовался Леопольд.

Но ведь «дух» эпохи действует незримо и независимо от субъективной воли? Как сказать… Конечно, в последнем счете, он отражается на всех. И на тех, которые его приемлют и воплощают, и на тех, кто безнадежно ему противоборствует, и на тех, кто пассивно пытается укрыться от него. Но пассивно укрывающиеся незаметно отмирают. Противоборствующие способны разве лишь оживить одной-другой запоздалой вспышкой старое искусство. Новое же искусство, которое проведет новые грани и расширит русло творчества, может быть создано только теми, кто живет заодно со своей эпохой. Если от сегодняшнего дня провести линию к будущему социалистическому искусству, то придется сказать, что сейчас мы проходим едва лишь через подготовку к подготовке.

— Ага, — кивнул Гекко. — У нас с ним одна Дама Сердца. Отсюда и плачевный результат. Она резво прыгает к тебе в постель, а когда ты ей надоедаешь, ставит сторожить мост, пока не сгниешь от сырости или тебя не включит в пищевую цепочку проезжий благородный рыцарь.

В резких схематических чертах группировки нынешней нашей литературы таковы: Внеоктябрьская литература, от суворинских фельетонистов до тончайших лириков помещичьего суходола, отмирает вместе с классами, которым служила. В формально-генеалогическом смысле она является завершением старшей линии старой нашей литературы, сперва дворянской, а под конец буржуазной с начала до конца.

— По дороге я оприходовал уже трех стражей моста, — припомнил паук.

«Советская» мужиковствующая литература, формально, но уже с гораздо меньшей бесспорностью, генеалогию свою может вывести из славянофильских и народнических течений старой литературы. Конечно, и мужиковствующие — не непосредственно от мужика. Они немыслимы были бы без предшествующей дворянско-буржуазной литературы, младшей линией которой они являются. Сейчас они себя перелицовывают соответственно новой социальной обстановке.

— У леди Лигейи всегда было море поклонников.

Футуризм представляет собою также бесспорное ответвление старой литературы. Но в пределах ее русский футуризм не успел развернуться и, достигнув необходимого буржуазного перерождения, получить официальное признание. Он оставался на богемской стадии, нормальной для каждого нового литературного течения в капиталистически-городских условиях, когда разразилась война и революция. Толкаемый событиями, футуризм направил свое развитие в новое, революционное русло. Пролетарского искусства тут не вышло и выйти, по самому существу дела, не могло. Футуризм, оставаясь во многом богемски-революционным ответвлением старого искусства, ближе, непосредственнее и активнее других течений входит в формирование нового искусства.

— Ну, хорошо, — заявил сэр Леопольд. — Довольно болтовни. Начнем честный поединок.

— Начнем, пожалуй. Для чего ты держишь свое славное оружие за спиной, благородный сэр рыцарь?

Как значительны бы ни были достижения отдельных пролетарских поэтов, в общем так называемое «пролетарское искусство» проходит через ученичество, рассеивая элементы художественной культуры вширь, ассимилируя новому классу, пока еще в лице очень тонкой прослойки, старые достижения и являясь в этом смысле одним из истоков будущего социалистического искусства.

— Так надо. Как ты думаешь, благородный сэр рыцарь, что позволило мне победить трех стражей моста подряд?

В корне неправильно противопоставление буржуазной культуре и буржуазному искусству пролетарской культуры и пролетарского искусства. Этих последних вообще не будет, так как пролетарский режим — временный и переходный. Исторический смысл и нравственное величие пролетарской революции в том, что она залагает основы внеклассовой, первой подлинно человеческой культуры.

— Возможно, воинская доблесть и беззаветная отвага, сэр рыцарь?

Наша политика в искусстве переходного периода может и должна быть направлена на то, чтобы облегчить разным художественным группировкам и течениям, ставшим на почву революции, подлинное усвоение ее исторического смысла и, ставя над всеми ими категорический критерий: за революцию или против революции, — предоставлять им в области художественного самоопределения полную свободу.

— Не совсем. Скорее вот это. — Леопольд XVII извлек из-за спины крупнокалиберный винчестер и передернул затвор. — Увы, в наше непростое время прав не тот, у кого больше прав, а тот, у кого ружье.

Революция находит в искусстве свое отражение, пока очень частичное, поскольку перестает быть для художников внешней катастрофой, поскольку цех поэтов и художников, старых и новых, срастается с живой тканью революции, научается воспринимать ее изнутри, а не со стороны.

И одним выстрелом он снес рыцарю-ящерице голову.

Не скоро еще уляжется социальный водоворот. В Европе и в Америке предстоят десятилетия борьбы. Люди не только нашего, но и следующего поколения будут ее участниками, героями и жертвами. Искусство этой эпохи будет целиком под знаком революции. Этому искусству нужно новое сознание. Оно непримиримо прежде всего с мистицизмом, как открытым, так и переряженным в романтику, ибо революция исходит из той центральной идеи, что единственным хозяином должен стать коллективный человек и что пределы его могущества определяются лишь познанием естественных сил и умением использовать их. Оно непримиримо с пессимизмом, скептицизмом и всеми другими видами духовной прострации. Оно реалистично, активно, исполнено действенного коллективизма и безграничной творческой веры в будущее…

Как следует подкрепившись, паук устроил себе дневную сиесту и выдвинулся в путь, едва спала дневная жара. Личинку колорадского жука, на которой ездил его поверженный противник, рыцарь полил бензином и, щелкнув зажигалкой, некоторое время с нескрываемым удовлетворением наблюдал за агонией гигантского насекомого.

* * *

Миновав обширный старый бурелом, — из переломленных и расщепленных стволов деревьев торчала во все стороны ржавая железная арматура, — а также силиконовое поле, заросшее высокими, по пояс, колючими резисторами и микропроцессорами, доблестный рыцарь-паук Леопольд XVII увидел вдали на холме величественный замок с пятью готическими башнями и тарелкой спутникового телевидения на крыше. Ободренный увиденным, рыцарь жестоко пришпорил своего скакуна.

Главы, посвященные нынешней литературе и составляющие первую часть книги, были года два тому назад задуманы как предисловие к старым статьям, но работа разрослась во время летнего отдыха 22-го года. Не доведенная до конца, она пролежала до лета 23-го года. Нам пришлось значительно пополнить и переработать прошлогодние наброски на основании нового литературного материала. Но и сейчас они, конечно, очень далеки от законченности и полноты…

Ров, окружавший замок, оказался наполнен царской водкой, однако сэр Леопольд был чемпионом королевства по затяжным тройным прыжкам в левую сторону с бамбуковым шестом, поэтому преодолеть данное препятствие ему не составило никакого труда. Отбросив дымящийся от воздействия кислоты шест в сторону, он приблизился к воротам замка. Видеокамера над воротами провернулась, уставившись на него черным зрачком объектива.

* * *

— Сэр странствующий рыцарь? — осведомился домофон приятным женским голосом.

Во второй части книги собраны статьи, охватывающие — без системы — межреволюционный период (1907–1914 гг.). Литературно-критические статьи, предшествовавшие революции 1905 г., я сюда не включил. По двум причинам: во-первых, это была другая эпоха, резко отличная, во-вторых, в самих статьях еще слишком много ученичества.

— Нет, работник социального обеспечения, — съязвил паук.

Статьи второй части захватывают, отнюдь не исчерпывая, период эгоистического перерождения, эстетического «утоньшения», индивидуализирования, обуржуазивания интеллигенции. Из лаборатории межреволюционной эпохи «официальная» интеллигенция вышла такою, какою мы ее видим во время войны: буржуазно-патриотической — и во время революции: эгоистически-саботажной, безыдейно-ненавистнической, контрреволюционной.

— Вы явились насиловать и грабить?

Статьи, относящиеся к художественно-культурной жизни Запада, включены в книгу постольку, поскольку они служили той же цели: показать, в каком направлении шло идеологическое перерождение русской интеллигенции.

— Нет, переводить старушек через дорогу!

Связь между второй и первой частями книги та, что переходное, т. е. сегодняшнее, искусство всеми своими корнями уходит во вчерашний, дореволюционный день. И еще та связь, какая дается единством марксистской оценки автора.

— А если вас не впустят, вы взломаете дверь?

— Нет, вскрою отмычкой. — Рыцарю наскучило острить.

— Что ж, тогда проходите, — буркнул домофон.

В старых статьях, образующих вторую часть книги, есть немало строк, посвященных цензуре. Разумеется, строки эти дадут не одному враждебному революции критику повод показать советской власти язык. Чтобы не лишать господ критиков этой счастливой возможности, мы не вычеркнули ни одной такой строки, даже и в тех случаях, когда она явно способна натолкнуть на «симметрические» заключения по адресу Советской власти. Мы говорим в старых статьях о том, что царская цензура была поставлена на борьбу с силлогизмом. И это верно. Мы боролись за право силлогизма против цензуры. Силлогизм сам по себе — доказывали мы при этом — беспомощен. Вера во всемогущество отвлеченной идеи наивна. Идея должна стать плотью, чтобы стать силой. Наоборот, социальная плоть, даже совершенно потерявшая свою идею, еще остается силой. Класс, исторически переживший себя, еще способен держаться годами и десятилетиями мощью своих учреждений, инерцией своего богатства и сознательной контрреволюционной стратегией. Мировая буржуазия является ныне таким пережившим себя классом, выступающим против нас во всеоружии средств обороны и нападения. Если она колеблется вкладывать капитал в советские концессии, то она ни на минуту не поколебалась бы вложить средства в газеты и издательства во всех концах революционной страны. Империализм во всем «демократическом» мире создал такую обстановку для газет (цены, условия кредита, подкуп и пр.), которая позволяет ему утверждать, что ни одна коммунистическая, т. е. независимая от империализма, газета не может выходить без материального содействия… Советской власти. Зато Стиннес в Германии, Херст в Америке имеют любую нужную им газету для любого употребления. Вот этого режима революция не может допустить. И у нас есть цензура, и очень жестокая. Она направлена не против силлогизма («силлогизмы» Керзона — Пуанкаре!), а против союза капитала с предрассудком. Вот почему мы не опасаемся исторических аналогий, на которые так тароваты дешевенькие демократы, ужасно недовольные, когда реакция бьет их по правой щеке, а революция по левой. Мы боролись за силлогизм против самодержавной цензуры, и мы были правы. Наш силлогизм оказался не бесплотным. Он отражал волю прогрессивного класса и вместе с этим классом победил. В тот день, когда пролетариат прочно победит в наиболее могущественных странах Запада, цензура революции исчезнет за ненадобностью…

Ведя в поводу покорно вздыхающего Натрещала, рыцарь вошел в распахнувшиеся ворота. Попав в прихожую, он надел тапочки, пригладил перед зеркалом щетину на лапах, привязал скакуна к стойке для зонтиков и, надменно сверкая глазами, начал подниматься по лестнице, устланной ковровой дорожкой из рубероида, на второй этаж.

Мы перепечатываем старые статьи без изменения — со всеми их цензурными условностями и недомолвками. Иначе пришлось бы переделывать иные статьи с начала до конца. Только в тех немногих, впрочем, случаях, где слишком очевидны изменения и сокращения, произведенные рукой редакции по цензурным соображениям, мы делали попытки приблизительного восстановления первоначального текста. В отдельных местах мы позволили себе не только сгладить стиль, но и сбавить тон в оценках, которые кажутся нам теперь чрезмерными, или устранить детали, которые были опровергнуты дальнейшим ходом развития того или другого писателя. Нужно, однако, сказать, что такого рода поправки сравнительно незначительны и касаются второстепенных моментов.

На втором этаже Леопольд обнаружил вместительный охотничий зал, посреди которого за дубовым столом, заваленным пустыми бутылками, сидела юная женщина поразительной красоты с опухшим лицом. Увидев вошедшего паука, она привстала и попыталась сделать реверанс, но наступила на подол платья, громко икнула и, едва не упав, тяжело опустилась обратно на табуретку. Судя по всему, большая часть бутылок на столе была опустошена ею совсем недавно. Впрочем, когда неизвестная дама заговорила, ее речь поразила рыцаря своей безукоризненной учтивостью, несмотря на наполнившие пространство ядовитые сивушные пары — видимо, сказывалась многолетняя практика по поглощению крепких алкогольных напитков, в результате которой женщина мастерски научилась обуздывать хмельного демона:

Л. Троцкий

— Здравствуйте, благородный сэр рыцарь! Не желаете ли тяпнуть по маленькой с дорожки?

19 сентября 1923 г.

— Благодарю вас, любезнейшая, — с достоинством отвечал сэр Леопольд. — Я заехал только засвидетельствовать свое глубочайшее почтение хозяину этого замка и не нуждаюсь абсолютно ни в чем, кроме хорошего обеда, пристанища на ночь, зарядного устройства для мобильного телефона, двух симпатичных девиц, которые согревали бы меня в течение ночи и коих я затем захватил бы с собой, нескольких сундуков золота, четырех гигантских кальмаров и шагающего экскаватора для торжественного эскорта, бочонка выдержанного мескалю и третьего номера журнала «Хастлер» за 1986 год с сохранившимися рекламными купонами. Но вначале мне хотелось бы узнать ваше блистательное имя.

Часть I

— Можете называть меня леди Морелла, — сказала дама. — Так меня ласково называли в детстве.

СОВРЕМЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА

— Черный рыцарь-паук Леопольд XVII, — представился сэр Леопольд. — В детстве меня называли Букашечкой. Но позволено ли будет узнать недостойному, чем вызван тот факт, что, вламываясь в ваш замок, я не встретил совершенно никакого сопротивления? Ни хорошо оборудованных долговременных огневых точек, ни боевых стоматологов с портативными бормашинами наперевес, ни хотя бы челяди, вооруженной сковородками и дальнобойными чернильными ручками «паркер»? Что за странные процессы протекают в ваших владениях?

I. ВНЕОКТЯБРЬСКАЯ ЛИТЕРАТУРА

— Всему виною дракон, поселившийся в окрестностях замка, благородный сэр рыцарь, — с грустью отвечала дама. — Дракона привел злой волшебник Ниимаш, когда я отказалась сыграть с ним в шашки. Какая мерзость! — Мореллу передернуло, и она залилась пьяными слезами. — В шашки!..



— Я понимаю и целиком разделяю ваше негодование, леди, — сурово кивнул паук, отечески приобняв рыдающую женщину за плечи.

Отгородившиеся. — Неистовствующие. — «Островитяне». — Пенкосниматели. — «Присоединившиеся». — Мистицизм и канонизация Розанова

— Непрестанное рычание и вой дракона превышают санитарные нормы на несколько сот децибелл, а смрадное дыхание его отравляет атмосферу на многие лиги вокруг, — пожаловалась леди Морелла, высморкавшись в грязную скомканную тряпку, заменявшую ей носовой платок. — Не в силах переносить более эту экологическую катастрофу, нас вскоре покинули наиболее нежные, чуткие и ранимые вассалы — воины-ветераны, мясники и палач. За ними разбрелись кто куда горничные, автослесари и прочие крестьяне. Теперь я совсем одна, наши земли приходят в запустение, и меня запросто может изнасиловать всякий проезжающий мимо хиппи... — Женщина всхлипнула. — Сразитесь с драконом, добрый сэр рыцарь, и я позволю вам разорять мои земли целый месяц!

Октябрьская революция опрокинула не правительство Керенского, а целый общественный режим, основанный на буржуазной собственности. Этот режим имел свою культуру и свою официальную литературу. Крушение режима не могло не стать — и стало — крушением дооктябрьской литературы.

Она мерзко рыгнула.

Певчая птица поэзии, как и сова, птица мудрости, дает о себе знать только на закате солнца. Днем творятся дела, а в сумерки чувство и разум начинают отдавать себе отчет в совершенном. Идеалисты, и в том числе глуховатые и слеповатые последыши их, русские субъективисты, думали, что мир движется сознанием, критической мыслью, иначе сказать, что прогрессом заведует интеллигенция. На самом же деле во всей прошлой истории сознание только ковыляло за фактом, а ретроградное тупоумие профессиональной интеллигенции после опыта русской революции не нуждается в доказательствах. С полной ясностью этот закон наблюдается, как сказано, и в области искусства. Традиционное приравнение поэтов к пророкам может быть принято в том разве смысле, что поэты отражают эпоху с таким же примерно запозданием, как и пророки. Если бывает, что иные пророки и поэты «опережают свое время», то это значит лишь, что они дали выражение известным потребностям общественного развития не с таким запозданием, как прочие их коллеги.

— Милочка, — сказал паук, — мне некогда торчать здесь столько времени и заниматься глупостями. Священная пищевая цепочка зовет меня в путь. А по пути я разорю ваши земли безо всяких условий. Так что не годится. Но что вы думаете о том, чтобы стать моей Дамой Сердца? Я сейчас совершенно свободен, поскольку моя последняя Дама попыталась сожрать меня после совокупления, и мне пришлось проткнуть ее напильником. Ради Дамы Сердца я готов на любые подвиги!

— Видите ли, сэр рыцарь, — заколебалась леди Морелла, — вы чертовски привлекательный мужчинка и все такое прочее, но проблема в том, что мое сердце мне не принадлежит. Мой возлюбленый муж — доблестный рыцарь-динозавр Борисякия XII, воин-епископ, автор нескольких популярных памфлетов против ереси промискуитетствующих, как то: «О ложном благочестии слуг диаволевых, именующих себя абстинентами», «О прискорбной необходимости немедленного и поголовного истребления племени мидян» и «Как нам сию минуту обустроить священную Ромейскую империю, дабы избежать ненужных жертв и общественных потрясений: размышления над геополитической картой мира», — ныне ушел в очередной крестовый поход против презренных кафоликов, окопавшихся в парижском Диснейленде. Может быть, мы просто займемся сексом, Букашечка?

Для того чтобы по русской литературе конца прошлого — начала нынешнего столетия прошла предрассветная дрожь революционного «предчувствия», нужно было, чтобы история произвела в течение предшествовавших десятилетий глубочайшие изменения в хозяйственном фундаменте страны, в социальных группировках и в чувствах широких народных масс. Чтобы литературную авансцену заняли индивидуалисты, мистики и эпилептики, нужно было, чтобы революция 1905 г. разбилась о свои внутренние противоречия, Дурново разгромил рабочих в декабре, Столыпин разогнал две думы и создал третью. Райская птица Сирии поет после солнечного заката, тогда же, когда вылетает вещая сова. Целое поколение русской интеллигенции сложилось (или развратилось) на заполняющей межреволюционный промежуток (1907–1917 гг.) социальной попытке примирения между монархией, дворянством и буржуазией. Социальная обусловленность не значит непременно сознательная заинтересованность. Но интеллигенция и содержащий ее господствующий класс— сообщающиеся сосуды: закон равенства уровней применим и здесь. Старое интеллигентское радикальство и отщепенство, находившие в период русско-японской войны свое выражение в сплошь пораженческих настроениях интеллигенции, быстро исчезали под звездою 3 июня. Пользуясь метафизическими и поэтическими притираниями чуть не всех веков и народов и прибегнув к помощи отцов церкви, интеллигенция все откровеннее «самоопределялась», возвещая свою самоценность безотносительно к «народу». Крикливость этого естественного процесса обуржуазивания являлась своего рода местью за огорчения, которые доставил ей народ в 1905 г. своим упорством и непочтительностью. Тот, например, факт, что Леонид Андреев — наиболее громкая, если не наиболее глубокая художественная фигура межреволюционной эпохи — закончил орбиту свою в органе Протопопова — Амфитеатрова, является символическим в своем роде указанием на социальные источники андреевского символизма. Тут уже социальная обусловленность переходила в откровенную заинтересованность. Под эпидермой изысканнейшего индивидуализма, неспешных мистических поисков, учтивой вселенской тоски отлагался жирок буржуазного примирения, и это сразу сказалось пошлейшими патриотическими виршами, когда «органическое» развитие третьеиюньского режима сотряслось катастрофой мировой свалки.

Она прильнула к нему всем телом и взасос поцеловала в истекающие мутной жидкостью хелицеры. Паук вежливо отстранился и брезгливо вытер рот кружевным платочком.

Испытание войны оказалось, однако, непосильным не только для третьеиюньской поэзии, но и для ее социальной основы: военное крушение режима надломило позвоночник междуреволюционному поколению интеллигенции. Леонид Андреев, чувствуя, как из-под ног исчезает казавшаяся столь устойчивой кочка, на которую опирался куполок его славы, с визгом, хрипом и пеной размахивал руками, пытаясь что-то спасти, что-то отстоять…

— Держите себя в руках, леди, — попросил он. — Сексом я могу заняться и со своим боевым скакуном. Мне нужны неподдельные чувства!

Несмотря на урок 1905 г., интеллигенция все еще таила в душе надежду восстановить свою духовную и политическую гегемонию над массами. Война укрепила ее в этих иллюзиях. Патриотическая идеология была тем психологическим цементом, которого, конечно, не могло дать «новое религиозное сознание», золотушное со дня рождения, и которого даже не стремился дать туманный символизм. Выросшая из войны и ее непосредственно замкнувшая демократическая революция дала сильнейший толчок — но уже на самый короткий срок — возрождению интеллигентского мессианизма. Март — последняя историческая вспышка. Догоравший фитиль зачадил керенщиной…

— Хорошо, — сказала леди Морелла. — В конце концов, что мне мешает впоследствии обмануть вас? Договорились, рыцарь: после блистательной победы над ужасным драконом мое сердце принадлежит вам.

Затем Октябрь, веха, далеко выходящая из истории интеллигенции, но в то же время попутно отмечающая ее невозвратный провал. Но как раз в провале, придавленная к земле всеми грехами прошлого, она буйно забредила его величием. Мир опрокинулся в ее сознании окончательно: она — прирожденный представитель народа; у нее в руках рецептурная книга истории. Большевики орудуют китайским опиумом и латышским сапогом; держаться долго против народа нельзя… Новогодние тосты на тему «через год в Москве». Злое поглупение, маразм! Но не замедлило обнаружиться; против народа править действительно нельзя, а вот против эмигрантской интеллигенции можно, и даже с успехом, и при том совершенно независимо от того, о какой эмиграции идет речь — о внешней или внутренней.

— Заметано! — вскричал сэр Леопольд.

Натрещал, развалившись в кресле у двери, лениво листал журнал «За рулем». Увидев хозяина, он бросил журнал на столик и поднялся.

Предреволюционная зыбь начала столетия, первая революция, не давшая победы, напряженное, но неустойчивое равновесие контрреволюции, извержение войны, мартовский пролог, октябрьская драма — все это тяжко и часто как таран било по интеллигентскому сознанию. Где тут было ассимилировать факты, претворять их в образы и находить для образов выражение в слове? Мы получили, правда, «Двенадцать» Блока и несколько произведений Маяковского. Это кое-что, намек, скромный задаток, но не уплата по счетам истории, даже не начало уплаты. Искусство обнаружило— как всегда в начале большой эпохи — ужасающую беспомощность. Невостребованные к священной жертве поэты оказались, как и полагается, ничтожней всех детей ничтожных мира. Символисты, парнасцы, акмеисты, которые проносились над социальными интересами и страстями не иначе, как бы на облаке, отыскались в екатеринодарском Осваге или в штате дефензивы маршала Пилсудского. В стихах и прозе высокого врангелевского напряжения они предавали нас анафеме.

— Нас ждет великий подвиг, мой верный друг! — энергично воскликнул черный рыцарь-паук, хватая скакуна за повод.

Более чуткие, а отчасти и более осторожные — замолкли. Мариетта Шагинян интересно рассказывает, как она в первые месяцы революции подвизалась на Дону в качестве инструктора по ткацкому делу. Понадобилось не только отойти от письменного стола к ткацкому станку, но и от себя отойти, чтобы не потерять себя окончательно. Другие нырнули в пролеткульты, политпросветы, музеи и молчком отсиживались от самых трагических и грозных событий, какие когда-либо переживала земля. Годы революции стали годами почти полного поэтического безмолвия. И виноват в этом вовсе не Главбум. Ибо что не было напечатано тогда, могло бы быть напечатано теперь. И не непременно за революцию, но хотя бы и против нее. Заграничную литературу мы знаем: круглый нуль. Но и наша не дала еще ничего, что было бы адекватно эпохе.

Натрещал с бесконечной тоской шевельнул челюстями и покорно поплелся за рыцарем.

* * *

Уточнять дорогу у случайных грибников не пришлось: через каждые двадцать метров на лесной тропе были установлены рекламные щиты, указатели и специальные растяжки между деревьями со стрелками и надписями: «К дракону — сюда». Тропинка еще раз вильнула и вывела рыцаря на прогалину, перегороженную железобетонной стеной в три человеческих роста с вьющейся поверху колючей проволокой, скрученной из рыболовных крючков. Посреди стены были установлены воротца с турникетом. Подъехав ближе, паук прочитал наклеенный возле турникета плакат: «Уважаемые благородные рыцари! За этой стеной — ужасный зверь дракон, прискорбный результат безжалостной эволюции. Если вы хотите убить это реликтовое создание, опустите в автомат мешочек денег. Спасибо. Администрация».

Литература после Октября хотела притвориться, что ничего особенного не произошло и что это вообще ее не касается. Но как-то вышло так, что Октябрь принялся хозяйничать в литературе, сортировать и тасовать ее, — и вовсе не только в административном, а еще в каком-то более глубоком смысле. Значительнейшая часть старой литературы оказалась, и не случайно, за рубежом, — и вот случилось так, что именно в литературном-то отношении эта часть и вышла в тираж. Существует ли Бунин? О Мережковском нельзя сказать, что его не стало, потому что его по существу никогда и не было. Или Куприн? Или Бальмонт? Или сам Чириков? Или, может быть, «Жар-птица», «Сполохи» и прочие издания, наиболее примечательной литературной чертой коих является сохранение твердого знака и буквы ять? Все это сплошь упражнения в книге жалоб на берлинской станции: очень долго не подают лошадей на Москву, и пассажиры выражаются. В провинциальнейших «Сполохах» художественное творчество представлено Немировичем-Данченко, Амфитеатровым, Чириковым, Первухиным и другими штатными покойниками, впрочем едва ли когда серьезно рождавшимися. Некоторые, довольно, впрочем, неявственные признаки жизни обнаруживает Алексей Толстой. Но за это-то он и отлучен от круговой поруки хранителей твердого знака и прочих отставной, с позволения сказать, козы барабанщиков.

Черный рыцарь-паук Леопольд XVII глубоко задумался. Первым делом он на всю длину сунул в монетоприемник средний палец латной рукавицы и как следует им там покрутил. Потроха турникета скрипели, но как-либо реагировать на глубокое внедрение отказывались. Тогда находчивый рыцарь извлек из ножен меч и погрузил его туда же. Меч вошел по самую гарду, но хитроумный аппарат специально был рассчитан на благородных рыцарей и имеющийся у них под рукой шанцевый инструмент, так что и эта операция закончилась ничем. Начавший нервничать сэр Леопольд отстегнул с седла моргенштерн и нанес турникету серию страшных ударов, которых не выдержал бы ни один вражеский шлем, но антивандальный аппарат вновь восторжествовал.

Паук решил пойти на хитрость. Он вынул из седельной сумки мешочек денег, ранее принадлежавший рыцарю-амебе, обвязал его горловину суровой ниткой и аккуратно опустил в монетоприемник — с тем, чтобы когда вход откроется, выдернуть мешочек обратно. Однако прежде, чем вход открылся, в тишине раздалось отчетливое щелканье ножниц, и рыцарь извлек из турникета только нитку. Оставалось лишь с горечью констатировать, что в этот раз неизвестные конструкторы обыграли Леопольда по всем статьям.

Маленький практический урок социологии на тему о том, что нельзя обмануть историю! Ну, хорошо, насилие: земли отняли, фабрики отняли, банковские вклады отобрали, сейфы вскрыли, — а таланты, а идеи? Ведь эти-то невесомые ценности были вывезены заграницу в угрожающем для русской «культуры» и особенно ее достолюбезного псаломщика, М. Горького, размере. Почему же из всего этого ничего не произошло? Почему это эмиграция не может назвать ни одного имени, ни одной книги, на которых стоило бы остановиться? Потому что нельзя обмануть историю и подлинную (не псаломщицкую) культуру. Октябрь вошел в судьбы русского народа как решающее событие, и всему придал свой смысл и свою оценку. Прошлое сразу отошло, поблекло и обвисло, и художественно оживить его можно только ретроспекцией от того же Октября. Кто вне октябрьских перспектив, тот опустошен насквозь и безнадежно. Оттого-то такими свищами ходят мудрецы и поэты, которые с этим «не согласны» или которых это «не касается». Им просто напросто нечего сказать. По этой, а не по иной причине эмигрантской литературы не существует. А на нет и суда нет.