— Приняв во внимание твою опороченность, признаки чародеяния и показания почтенного свидетеля, не питающего к обвиняемой неприязни, согласно канону, обвиняемая осуждается и без признания ею своей вины. Слова достойного свидетеля для доказательства вины вполне достаточно, — надменно заявил падре Ваоле.

— Интересно, а можно узнать, кто этот свидетель, опознавший во мне ведьму? — раздраженно поинтересовалась я. — Может он, проникнувшись почему-то ко мне недобрыми чувствами, врет как сивый мерин?

— Этот свидетель не может врать. Он открыл тайну на исповеди, — возмущенно возразил священник. — Он раскаялся в знакомстве с тобой и, чтобы очистится от скверны, отдал тебя в руки властей. Я могу произнести его имя, дабы лишить тебя возможности отпираться и показать тебе, сколь бессмысленны твои ведьминские уловки.

— Ну, ну. Я слушаю.

— Против тебя свидетельствует Сержен Тэн. Рыцарь ордена Владычицы, настоятель одного из ее монастырей.

— Что?!!! — не поверила я своим ушам. — Сержен? Сержен Тэн донес на меня, как на ведьму?

— Ты можешь прочитать показания, — разрешил падре Ваоле, сунув мне под нос какой-то свиток.

Я развернула его и пробежала глазами. Сомнений не было. Это действительно был донос. И подписан он был действительно Серженом Тэном. Я зло чертыхнулась и невольно облокотилась о стенку рукой. После прочтения злосчастного свитка я чувствовала себя так, словно меня только что переехал автомобиль. Скорее всего, грузовик. С прицепом. На скорости двести километров в час. Без тормозов. И с подбитыми железом шинами.

— Сержен не мог это сделать, — все еще не веря собственным глазам и ушам, прошептала я. — Он любит меня.

— Он любит только Владычицу, — возразил падре Ваоле. — И она знает об этом. Поскольку ей ведомы подлинные чувства человека.

И тут меня словно ударило по лбу обухом. Тьфу ты, е-мое! Асмодей же предупреждал нас всех, чтоб мы думали над тем, чего желать собираемся! А я? Что я пожелала? Как можно быстрее убедиться в подлинности чувств Сержена? Ну, вот и получила по полной программе. Убедилась. И теперь, похоже, поплачусь за это по полной программе.

— Устрашись, и смирись с настигшей тебя справедливостью, — продолжил свою обвинительную речь священник, потрясая над головой документами. — Рыцарь Сержен Тэн был послан орденом дабы вызнать способы сражения с нечистью. Он с честью выполнил свое нелегкое задание. Сам Отец Вседержитель принял его, благословил и исповедовал. Мы знаем, что этот рыцарь попал под твои злобные чары. Однако светлая молитва, произнесенная истинно верующими людьми, способна противостоять Тьме. Сержен Тэн освободился от наложенного тобой заклятья, устыдился недостойной связи с мерзостной ведьмой, прозрел и поспешил исправить свою, невольную ошибку. Ошибку вполне простительную, за которую никто его не винит. Мы все знаем, что опытная ведьма может очаровать даже защищенного амулетами человека. Только святые люди свободны от этого страха, ибо их вера не позволяет ведьмам приблизится к ним. Все же остальные смертные грешны.

— Значит, Сержен добровольно от меня отрекся? — растерянно переспросила я.

— Да. Он указал на тебя, как на ведьму. Его слово не подлежит сомнению. Ты признана виновной в чародеянии, околдовании и в том, что насылала порчу.

— Не насылала я на него никакой порчи! — психанула я. — Вы что, сговорились все?! Да что ж это такое-то, второй раз из-за одного и того же типа под суд иду! И ладно еще с Сережкой, я действительно закон нарушила… Но сейчас-то моей вины точно уже ни в чем нет! Не привораживала я вашего Сержена Тэна! И не околдовывала! И даже не насиловала!

— Мы уже вынесли решение по этому поводу, — отмахнулся от моих оправданий падре Ваоле. — В твоем случае, когда обвинение столь тяжко, приговор был вынесен сразу.

— Как-то неожиданно хочется, что бы это была ссылка на Колыму…

— Мы приговорили тебя к сожжению, — разрушил мои радужные мечты падре Ваоле. — Однако прежде, мы хотели бы, чтобы ты, в знак покаяния, поведала, кто склонил тебя на столь темный путь. Веришь ли ты в существование ведьм и их способность производить грозы и наводить порчу на животных и на людей?

— Как же я могу не верить сама в себя? — удивилась я, и тут же добавила: — Но скот я не травила, и людей не уничтожала!

— Я хочу, чтобы ты призналась, с кем вместе летала на шабаши и пила кровь невинных младенцев, — возвестил священник, не слушая моих оправданий. У меня глаза на лоб полезли.

— Какие шабаши? Какая кровь? Вы что, издеваетесь? Можно подумать, вы сами не знаете, откуда берутся ведьмы и как они проводят свое свободное время.

— Мы не можем открыть пастве существование других измерений, — назидательно сообщил мне священник. — Поэтому ты публично должна признаться в дьяволопоклонстве, ереси и чародеяниях.

Я представила себе картинку подобного своего покаяния и окончательно рассвирепела.

— Да идите вы! Не буду я ни в чем признаваться! — возмутилась я. — И можете сказать своему Сержену, что бы он тоже шел куда подальше. Я не ведьма. И ни в чем не сознаюсь. И вообще он меня с кем-то перепутал!

— Я ведал, что ты будешь запираться, — покачал головой падре Ваоле, нарисовав на своей круглой физиономии вселенскую скорбь. — Обычно ведьмы отрицают во время первого допроса всякую вину, что еще больше возбуждает против них подозрения. Однако я должен был дать тебе шанс покаяться и принять истинную веру. Что ж. Придется, видимо, прибегнуть к крайней мере. — И священник, достав из-за пазухи свиток, стал громко зачитывать: — Мы, святая инквизиция, принимая во внимание результаты процесса, ведомого против тебя, а так же показания против тебя, данные уважаемым рыцарем и настоятелем ордена Владычицы Серженном Тэном, после тщательного исследования всех пунктов пришли к заключению, что этих показаний достаточно для того, чтобы признать тебя нераскаявшейся еретичкой. Для начала к тебе будут применены наилегчайшие пытки, после чего тебя оставят размышлять о своем положении. Ежели ты и после этого не раскаешься, к тебе будут применены более тяжелые пытки.

Падре Ваоле свернул свиток, смерил меня взглядом и, брезгливо поджав губы, вышел из камеры. А я… я просто сползла по стенке. Потому что, прочитав массу книг, об инквизиторских методах выбивания чистосердечных признаний я имела очень хорошее представление. Даже чересчур.

Отец Вседержитель проводил взглядом поднимавшегося на борт корабля Сержена и позволил себе облегченно вздохнуть. Наконец-то они отделались и от мозолившей им глаза ведьмы, и от слишком усердного наследника барона Виттера. Сержен забыл гораздо больше, чем сам того желал, но Отец Вседержитель, накладывая на рыцаря заклятье, именно к этому и стремился. Наконец-то Сержен Тэн навсегда исчезнет из поля зрения, и можно будет предъявлять права на его фамильные земли. Отец Вседержитель достаточно заплатил капитану, чтобы корабль с гордым названием «Санта-Кариес» увез Сержена как можно дальше. Если рыцарю повезет, у него будет шанс начать свою жизнь заново. А если нет… ну, на нет и суда нет.

Асмодей, глядя вслед Сержену, думал примерно о том же самом. Он исполнил заветное желание рыцаря так, как тот его загадал, и теперь просто смотрел на дело своих рук. И когда люди научатся думать над теми словами, которые они произносят? Сержен пожелал стать настоятелем ордена Владычицы, дабы иметь власть изменить свою жизнь. Желание исполнилось. Настоятелем его сделали. И жизнь свою Сержен изменил как нельзя кардинальней. Он же не загадал пробыть настоятелем все 80 лет своего существования. Так что никаких претензий к исполнившемуся желанию рыцарь иметь не должен. Асмодей задумался. Итак, что мы имеем? Желание сбылось у Морреля, который стал титулованным файерном и правителем страны, у Сержена, который хоть и ненадолго, но все-таки стал настоятелем, и у Татьяны, которая на своей шкуре сможет убедиться в искренности и глубине чувств Сержена. Осталось только желание Лесс. Hу что ж, пора приступать и к его осуществлению И да поможет ему Вельзевул исполнить его так, чтобы и она пострадала от собственного желания не меньше всех остальных.

Глава 16

Если вы кого-нибудь, когда-нибудь предали, сделайте вид, что вас простили. Р. Желязны «Создания света, создания тьмы»
Моррель с трудом расправил крылья и осторожно опустился в кресло. Он чувствовал себя так, как будто по нему рысью пробежало стадо верблюдов. Ныло каждое ребро, болели разбитые губы, а синяк под глазом набухал чем дальше, тем больше. Сражение удалось на славу. Побежденные в очередной раз небельсы мечтали вздернуть Морреля на первом же суку, а файерны, ради которых, собственно, он и совершал свои подвиги, полностью эти стремления разделяли. Они по-прежнему его ненавидели. Отдавали почести, склоняли головы, и… горячо желали, чтобы в одном из сражений он погиб смертью храбрых. Моррель поморщился. Ни титул, ни любовь Наррены абсолютно ничего не изменили в его отношениях с расой файернов. Он по-прежнему чувствовал себя одиноким. И большую часть времени проводил в своих личных покоях, донельзя раздраженный своим собственным обществом, потому что нет такого места, куда можно убежать еще и от самого себя. А впрочем, такое место было — на дне глубокого омута, называемого опьянением. Моррель протянул руку к кувшину, плеснул себе в стакан алой жидкости и сделал глоток. Горло обожгла очередная порция гадости, которую файерны выдавали за огненный сок. Моррель прислушался к собственным ощущениям. Гнусное пойло, похоже, прижилось в желудке. Мечта напиться до бесчувствия мало — помалу претворялась в жизнь.

Моррель поднялся с кресла, стянул с себя обувь и парадный мундир, и вылетел на балкон. Покачивая крыльями для обретения равновесия, он устроился на выступе и невольно поморщился от боли в плече. Жаль, что вместе с сапогами и костюмом нельзя было избавиться от ответственности, головной боли и тягостной убежденности, что завтра все повторится. Моррель вздохнул. Как же давно он не видел тёмного ночного неба и этих огромных звёзд… Как давно не ночевал в углях костра, и не прижимал к себе Лесс. Ехидную, резкую, пахнувшую зелёной листвой и лесными ручьями. Лесс, в янтарных глазах которой даже зимой плясали солнечные зайчики. Моррель скрипнул клыками и потряс головой. Он же обещал себе, что забудет Лесс! Что будет радоваться своему титулу, своему положению, своей новообретённой власти… Он, полукровка, изгой, с которым ни один его родич — файерн даже не здоровался, стал знатным и богатым. Более того, он стал правителем и мужем императрицы. Разве Моррель не этого хотел? Разве не об этом он мечтал, пересчитывая медяки и берясь за нечистоплотные заказы? Да, конечно, именно об этом. Так мечтал, что даже загадал желание… Только не спросил, чем за это желание придётся платить… А когда узнал… всё равно от него не отказался. Неужели эйфория от перспективы получить титул и власть лишила его разума? Моррель и оглянуться не успел, как сменил свою потрёпанную куртку на имперский наряд, а свою съёмную комнату в кабаке на дворцовые палаты. Он даже спокойно воспринял то, что рядом с ним теперь была другая самка. Прекрасная, величественная, искренне в него влюблённая. Самка, которая могла разделить с ним чувство полёта и страсть к огненным феериям. Интересно, почему же с некоторых пор его это всё не грело?

Сколько времени он торчит в этом дворце? Шесть месяцев. Всего? Но для него они растянулись в шесть лет, шесть веков темноты и безнадежности. Небельсы, да зачем он в это ввязался вообще? Кого он пытался убедить, что у него нет выбора? Выбор был всегда. Можно было наплевать на Наррену и просто исчезнуть в другом измерении. Правда, тогда пришлось бы распроститься со своим заветным желанием… Но в данный момент Моррелю это было абсолютно безразлично. Он безумно жалел, что послушался Асмодея. Что не заткнул уши и не послал беса к небельсам. Да, конечно, желание Морреля исполнилось. Ну и что? Не прошло и полгода, а его уже не греет ни власть, ни лизоблюды, ни штат слуг, ни даже неограниченное количество золота, которому он стал хозяином. Его не греет даже любовь великолепной самки с титулом императрицы. Интересно, и чего еще ему надо? Моррель глухо выругался и прикрыл глаза. Он знал, чего. Ему безумно не хватало Лесс. Ее стревозности, жесткости, насмешек. Ее страстной и в то же время сдержанной натуры. Ее ведьминских выходок и сражений, которые они делили. Файерн хрипло вздохнул. Почему, ну почему ему постоянно снились звёзды? И дороги? И дрожащая на ветру листва? Почему его грызла невыносимая тоска по прошлому, оставленному позади? Почему, небельс его возьми, он не мог забыть эту улыбающуюся лешачиху?! Улыбающуюся даже тогда, когда ей было больно и плохо?

Моррель расправил крылья и слетел с балкона в сад. Вломившаяся к нему в душу тоска уже не просто щемила — она драла в клочья все внутренности. Она не давала ему спать, отбивала аппетит и внушала почти что отвращение ко всем остальным самкам! Последнее было самым жутким. Сколько Моррель себя помнил, самки всегда будили в нем вполне определенные эмоции. Страсть. Вожделение. Упоение флиртом…. А теперь… теперь даже чистокровная файерна, доставшаяся ему в жёны, не вызывала у него ничего, кроме скуки. Ослепительная красота идеальных линий безупречного лица, чешуйчатая кожа цвета потухшего костра, багровые драконьи крылья, украшенные золотой насечкой, пепельно-алые глаза… Совершенная фигура, грива серебристых волос, огненное дыхание… за обладание подобной самкой любой файерн отдал бы свои крылья. Он сам отдал бы… несколько лет назад. До того, как встретил на своём пути Лесс. Теперь менять свою жизнь было уже поздно. Хотя… почему бы не внести в нее хоть какую-то радость?

Моррель вернулся на балкон, и тихо, стараясь не шуметь, вышел из своих покоев. Мало ли дел у правителя? Договор перечесть, о бюджете подумать… или заглянуть в шкаф, где лежала его потрёпанная всеми ветрами одежда. Одежда, в которой он прошёл столько дорог и которую так и не захотел выкинуть, несмотря ни на приказы Палаты Высших, ни на уговоры Асмодея. Может, оно и к лучшему. Вряд ли огненно-золотое платье правителя будет уместно в избушке Лесс. Моррель переоделся, стараясь не задумываться над тем, что он делает, вышел на один из балконов, расправил крылья и уверенно направился на восток. Небельс с ними со всеми! Он хотел видеть Лесс! Он до безумия хотел её видеть! Даже если сейчас она закатит ему скандал и приставит ко лбу арбалет. Он хотел услышать её голос. И её запах. И ещё он безумно хотел ещё раз попробовать её кожу на вкус. Разумеется, Лесс убьет его, в этом Моррель не сомневался. Вопрос был лишь в том, как именно. На какую-то малодушную секунду файерн даже подумал, не надеть ли на себя доспехи, которые стояли в холле императорского замка. Лешачиха была слишком непредсказуемой. Однако Моррель движением головы отогнал от себя эту мысль. Он пересек границу, спустился на землю и решительно двинулся по знакомой наизусть дороге.



Лесс оглядела полупустую комнату и удовлетворенно кивнула. Кажется, она ничего не забыла. Все вещи были собраны и упакованы, и в течении ближайшей пары часов за ней должны приехать нанятые Ворреком подводы. Вот и все. Больше никаких сомнений и неуверенности. Она продаст дом, и окончательно порвет связи с прошлым. Лесс улыбнулась. Воррек уже купил им жилище и ждет не дождется, когда она, наконец, к нему переедет. Лешачиха еще раз оглядела собранные вещи. Она и так долго не решалась сделать этот шаг. Слишком больно было отрываться от прошлого. И слишком страшно было отказываться от глупых надежд. Лесс все еще безумно тосковала по Моррелю. Ей не хватало его насмешек и язвительных фраз. Не хватало его самоуверенности и нахальства. Не хватало даже той грусти, что охватывала ее всякий раз, когда Лесс готова была погладить его по встопорщенному гребню и тут же вспоминала, что этого делать не стоит… Определенно, она тосковала по Моррелю. Отчаянно. Беспрерывно прокручивала в памяти их встречи и их отношения, навеки запечатлевшиеся в памяти Лесс. Ничего она так не желала, как вернуть их назад! Все то, что было — и, может быть, кое-что еще. Почувствовать жар дыхания, ощутить знакомый запах угасающего костра и опять прошептать тихие слова. В тот момент, когда никто не может их слышать.

…Вот, наконец, и настал серый рассвет, в котором твоя первая улыбка опять будет принадлежать мне. Слышишь музыку зимнего снега? Конечно же слышишь, как и любой из файернов. Это утро. Ты еще не знаешь, что ты можешь найти, а что потерять, но этого не знает никто. Сегодня мной в твоей жизни стало меньше. Что же? Лучше поздно, чем никогда. Наверное. Для меня — нет. Лучше сразу, чем поздно. Для нас обоих впереди — еще много лет друг без друга. Может быть, мы даже их не заметим.

Просто удивительно, каким ты умел быть разным: чужим и далеким в своем холодном равнодушии, и таким трепетно-теплым и ласковым, что я обо всем забывала. Мне остается только надеяться, что я вовремя решила от тебя отказаться. Сколько можно откликаться на твои минутные прихоти? Что еще отдать, чтобы с тобой расплатиться? Чтобы навсегда забыть и обрезать стягивающие провода? Тебе было так легко сделать меня счастливой…Ты не злой, не колючий, не равнодушный, просто ты не любишь меня. Разве здесь можно искать виновных? Если бы ты хоть раз обо мне не забыл… Или я хоть раз о тебе не вспомнила… Прости за преданность, за смешной трагизм, за то, что я такая неумелая… Как бы я хотела остаться в твоей памяти другой!

Не получилось…

Лесс настолько погрузилась в воспоминания, что не услышала ни шороха шагов, ни знакомого запаха. Она очнулась только тогда, когда хлопнула входная дверь. Лесс обернулась. На пороге стоял Моррель. Лесс невольно отметила и разбитую губу, и незнакомый шрам на щеке, и татуировки на руках, и насечки на багровых драконьих крыльях, и воинственно поднятый гребень, и даже висевший на шее небольшой медальон. Моррель стремительно подошел к лешачихе и сжал ее в объятиях.

— Я вернулся. Я не хочу больше существовать без тебя. А теперь, если есть желание, можешь меня за это пристрелить.

Лесс уткнулась в старую куртку файерна и почувствовала, как что-то щекочет у нее в горле. Она не хотела его убивать. И никуда уезжать тоже теперь не хотела. Лесс представления не имела, на какое время вернулся к ней Моррель, но точно знала, что она сделает в следующий момент — отправит обратно приехавшие за ней подводы и напишет сожалеющее письмо Ворреку. Наверняка, это будет самый глупый поступок в ее жизни. Глупее даже, чем потеря фамильной рощи. Однако Лесс не хотела ни думать об этом, ни, тем более, сожалеть.

* * *

В моей камере было холодно. Невообразимо. Расползшаяся по стенам сырость и поддувающий из-за двери сквозняк оказали на меня свое обычное действие — я простудилась. Впрочем — это еще было не самым неприятным в местном тюремном режиме. Помимо простуды, мерзкой еды и постоянного холода меня еще доставал священник. Падре Ваоле, вытащивший меня из дому, лишивший крова и заперший в этой дыре, считал своей обязанностью ежедневно меня проведывать и читать душеспасительные речи. Не обошлось без суровой проповеди и сегодня. Однако, закончив со своими обычными проклятиями в адрес нечисти, на сей раз священник из моей камеры вышел не сразу.

— Итак, Татьяна, раскаиваешься ли ты в творимой тобой мерзостной ереси? Готова ли ты признаться в свершении чародеяний, полетах на шабаш и поклонении дьяволу? — задал он мне в очередной раз свой дурацкий вопрос.

— А что, если я сознаюсь, меня отпустят? — устало сыронизировала я.

— Нет. Но пытки, которые будут к тебе применены, будут легче. А ежели ты не раскаешься, к тебе применят более тяжелые пытки.

Блин, вот это я попала! Меня же правда собираются пытать! В действительности! Это не глупая шутка и никто не появится из-за двери с громким криком «сюрприз»!

— Сегодня тебе будет дан последний шанс отречься от дьявола и принести покаяние, — торжественно возвестил священник. — По неизреченной милости Владычицы, сначала мы должны познакомить тебя с теми орудиями пытки, кои завтра будут к тебе применены, дабы за ночь ты устрашилась своей участи.

— Так меня не сегодня будут пытать? — воодушевилась я.

— От своего имени и от имени других уважаемых мужей и ревнителей веры, я снова предлагаю тебе добровольно признаться, — пробрюзжал недовольный моим поднявшимся внезапно настроением падре Ваоле.

— Да пошел ты! — храбро отмахнулась от него я.

— Помолимся же за заблудшую душу, не желающую себе прощения и очищения… — возопил падре, воздев руки в воздух. И закатил молебен. На целых полчаса.

Впрочем, я бы не возражала, если бы речь была еще длиннее. Поскольку сразу по окончанию оной меня начали знакомить с инструментами пытки. Скажу честно — без подобного знакомства я вполне могла бы прожить еще лет 80. Однако меня никто не спрашивал. После того, как весь средневековый арсенал был мне продемонстрирован (бр-р-р!), падре Ваоле снова принялся молиться.

— Интересно, и где это сказано, что заподозренных в ведовстве девушек непременно надо сжигать? — зло поинтересовалась я.

— Ты не находишься под подозрением. Твоя вина уже доказана донесением всеми уважаемого свидетеля, — возвестил священник. — И только огонь очистит твою душу. Завтра тебя ждут пытки, но я даю тебе еще один шанс одуматься до утра. Вот, возьми, — и падре Ваоле протянул мне какую-то книгу.

— Что это? — заподозрила я неладное.

— Жития святых, — помпезно возвестил священник. — Прочти, как они страдали и веровали. Может быть, их пример подтолкнет тебя к раскаянию… — падре Ваоле скорбно покачал головой и ушел, демонстративно спокойно закрыв за собой дверь..

Я облегченно вздохнула. Фу-у-х! Кажется, пронесло. Ни дыба, ни испанский сапог, ни вбивание кольев между пальцами мне пока не грозило. Ну, что ж. Будем ждать завтрашнего утра. Вдруг оно чем-нибудь мне поможет. А пока… пока действительно можно было почитать. Хоть время скоротаю. И от мрачных дум отвлекусь. Если смогу. Честно говоря, потрепанная, засаленная, и даже обгрызенная кое-где мышами книга совершенно не выглядела способной кого бы то ни было развлечь. Видимо, она служила в этой темнице переходящим спасательным кругом для заблудших душ. Назывались жития святых скромно — «Антуанетта». И содержали совершенно убийственную историю. (Круче всякого любовного романа! Просто не могу не поделиться с потомками!).

…Произошло это в те самые смутные времена, когда многочисленные религиозные секты плодились как китайцы и ссорились между собой по любому поводу. Достаточно было какому-нибудь мошеннику или полоумному объявить, что его наставляет сама Владычица, как за ним тут же начинала следовать целая свора одержимых. Одной из таких «святых» и была Антуанетта. В раннем детстве ее за что-то (видимо, за выдающиеся умственные способности) возненавидела мать и поместила собственное чадо на чердаке, где Антуанетта и провела несколько лет в полном одиночестве, не видя ни одного человеческого существа, кроме особы, приносившей ей каждое утро пищу и никогда не заговаривавшей с узницей. На воображение бедной девушки сильно повлияли несколько книг мистического содержания, случайно оказавшихся на чердаке, и, в конце концов, ее религиозное помешательство достигло такой степени, что появились видения, и ей стало казаться, будто сама Владычица посещает ее. Антуанетта уже собиралась бежать в монастырь, как вдруг Владычица явилась к ней и сказала, что «монахи и монахини так же отвратительны, как и священники, гнусность их требует возмездия. Придет время, когда это бесовское отродье сдохнет, само себя сожрав». Тогда Антуанетта решила остаться в своей тюрьме.

Родители, тяготившиеся дочерью, захотели выдать ее замуж. Так как они были довольно состоятельны, то женихов хватало. Молодая «святая» питала к замужеству такое отвращение, что предпочла сбежать из дому, хотя не имела почти никаких средств. На пути ей встретился отряд солдат. Несмотря на платье отшельника, ее стройная фигура, тонкие черты лица и смущение возбудили подозрение. Начальник отряда поспешил его тут же рассеять, приказав раздеть молодого монаха. Бедная Антуанетта, которая спасалась от одного мужчины, несмотря на все мольбы и слезы, была изнасилована целым отрядом. Если верить ее биографу, ни один солдат не пощадил девушки, а ведь в отряде было четыреста человек! Вообще-то, любая другая обыкновенная женщина умерла бы от подобного эксперимента. Однако Антуанетта была святой, которой Владычица даровала особую милость. Не успел отряд удалиться, как она проворно вскочила и продолжала дальнейший путь, будто ничего особенного и не произошло. Ее биограф утверждал даже, что она не потеряла девственности! (Ха!) Продолжая свой путь в одиночестве, Антуанетта нашла приют у священника. Он ее хорошо принял и устроил у себя. Антуанетта уже начала думать, что Владычица, посетившая ее на чердаке, была несправедлива к служителям религии, назвав их мерзким бесовским отродьем. Однако священник, приютивший красивую молодую девушку, захотел вознаградить себя за свое гостеприимство и попытался ночью проникнуть к Антуанетте. Несчастная отчаянно сопротивлялась и смогла убежать от любвеобильного священника.

После всех перенесенных испытаний крыша у Антуанетты окончательно съехала. Теперь ее видения приняли другой характер — они стали райскими. «Владычица, — рассказывает она, — осчастливила меня своим посещением и отдала под покровительство Святого Незримого. Тот удостоил меня вечной с ним связи и приказал мне пожелать ребенка, что я и сделала. Я немедленно почувствовала, как Незримый заключил меня в свои объятия и покрыл поцелуями. Затем я потеряла сознание, опьяненная неизъяснимым блаженством… Девственность моя исчезла, и я забеременела. Девять месяцев спустя я родила не без телесных страданий, что повторялось каждый раз, как я производила на свет дитя».

Я прикрыла глаза и еле сдержала очередной смешок. Странно, что на полях книги никто не оставил заметок, позволяя себе усомниться по поводу святости той персоны, от которой родился ребенок Антуанетты. Тем более, что рассказы этой набожной истерички дословно подтверждает некий благочестивый отец Борд. Он не покидал Антуанетту ни на один день! Он сопровождал ее во всех ее странствиях, был ее последователем, а она его супругой — целомудренной супругой конечно. Даже ночью он не разлучался с ней, разделял с ней ложе, соблюдая при этом целомудрие и всегда присутствуя, таким образом, при всех появлениях Святого Незримого. И что, меня хотят убедить, что я не должна сомневаться в достоверности свидетельств этого священника? Ну конечно! Единственное, в чем я была уверена, что Борд был больше чем кто-либо осведомлен о том, как фабриковались дети Антуанетты. Бог ты мой, да как эту бредятину можно читать без смеха? Поистине, в больших дозах мистицизм приводит к безумию, а в малых — к одичанию.[7]

Я закрыла книгу и задумалась. Интересно, а Сержен тоже у себя в монастыре такую фигню читал? И искренне в нее верил? Я сердито отложила книгу. Да какая мне разница, что он читал? Все, что я хотела от этого гада — так это подкараулить в его темном переулке. Только бы туфли на каблуках одеть не забыть. Чтобы встреча получилась запоминающейся. Я вздохнула. Как бы я ни злилась на Сержена, какими бы проклятиями его не осыпала, возненавидеть его всерьез у меня так и не получалось. Я слишком хорошо его помнила. Не хотела, не желала, но все равно помнила. До изгиба тонко-надменных губ, до черточки его лица… Спокойные серые глаза, холодная улыбка… Я помнила на ощупь его светлые волосы, его запах — сладковатый и резкий, помнила его руки… широкую ладонь… Аристократические пальцы по сравнению с ней казались длинными и тонкими. Какими безумно-нежными они умели быть! Я сердито вытерла невольно набежавшие слезы и уткнулась носом в колени. Все, все, хватит! Сколько можно безрассудно вспоминать о том, чего уже не вернуть? О том, на что не за чем больше тратить время и душу, о том, что от меня на тысячи и тысячи прикосновений? Не знаю. Я все еще помню. Хотя на фига мне это надо, хотелось бы знать? Неужели я готова простить Сержену его предательство? Вот еще! Тем более, вряд ли он нуждается в моем прощении. Он забыл обо мне еще тогда, когда меня было не поздно спасти. Я даже не знаю, где он сейчас. И о чем он думает. Я твердо знаю только одно — я для Сержена ничего не значу. И, вполне вероятно, не значила никогда. Увлеченный своей орденской карьерой и верой во Владычицу, он, не задумываясь, меня предал. И похоже, что мне придется заплатить за это предательство своей жизнью.

Я осторожно достала и развернула смятый свиток, выпрошенный у падре Ваоле. Второй экземпляр доноса Сержена. Знакомый почерк, знакомый запах, знакомые слова… Как же больно, когда глупые чувства разворачиваются и бьют тебя изо всей силы мордой об стол! Я невольно смяла свиток и тупо на него уставилась. Ну? И чего я жду? Чтобы из него высыпались многоточия? Если б я только знала, как дорого мне придется заплатить за собственную наивность. Я ведь ничего особенного у Сержена не просила и все же… все же, наверное, желала от него слишком многого — свободного места в его памяти и в его жизни. Я так не хотела быть случайностью в судьбе Сержена, пытаясь стать для него чем-то особенным! И что? Мою преданность оценили в один свиток добровольного доноса на ведьму. Мило. А чего, собственно, я ждала? Чего? Что Сержен, изображая из себя рыцаря в сверкающих доспехах, кинется меня спасать? Когда-то, не так давно, мне даже казалось, что я имею право на это надеяться. Идиотка! Сержен ведь так и не сделал выбор в мою пользу. Он просто согласился делить свои чувства между мной и Владычицей. Видимо, не смог. И зачем я потащилась за ним в это измерение? Любя? Или надеясь, что когда-нибудь и он меня полюбит? Глупо. Я так и осталась для Сержена нечистью, оскверняющей его веру и его душу одним своим присутствием. И те чувства, которые он ко мне испытывал, противоречили всему, во что он верил. Настолько, что порой Сержен их даже боялся. Боялся оскверниться о нечисть, стать зависимым, предать веру… Что ж. Зато он предал меня. Впрочем… вполне возможно, что по его убеждению, своим дурацким поступком он не предал меня, а как раз спас. От моей нечистой сущности и огненной геенны. Сержен ведь просил меня забыть о моем ведьминском даре. Смешно! Как будто от таланта можно отказаться. И не пользоваться им. Можно, конечно, попробовать, но что толку? Дар вырвется еще более мощный чем раньше, причем в самый неподходящий момент. Неужели Сержен этого не понимал? Или не хотел понимать? Я спрятала смятый свиток и горько улыбнулась. Мне было безумно обидно. До слез. Как бы я не пыталась оправдать Сержена, я все равно не понимала, как он мог сдать меня инквизиции и обречь на сожжение. Ну не нравилась я ему своей ведьминской сущностью, не хотел он выбирать между своими чувствами к Владычице и мной… ну и выгнал бы на фиг из дому, сжигать-то зачем?

Я взяла оставленную священником чашку со святой водой и сделала несколько глотков. Как ни жаль, испытанное средство инквизиторов на такую нечисть, как я, не действовало. Мне не стало плохо, я не покрылась сыпью и даже не начала извергать огонь. Может, вода в чашке была недостаточно святой? Однако домыслить кощунственную мысль дальше мне не дал падре Ваоле. Он вошел, отобрал у меня книжку и с сожалением сообщил, что вынужден отказаться от применения ко мне пыток, так как в город прибыло некое важное лицо под кодовым именем Отец Вседержитель, желающее лицезреть аутодафе. Кто бы мог подумать, что известие о скорой смерти так меня порадует! Я проводила взглядом священника, облокотилась на холодную каменную стену и прикрыла глаза. Ну, что ж. Мне осталось только встретить свою судьбу лицом к лицу. Меня исповедуют, перекрестят и выпихнут в предрассветный холод каменного города. Безумная толпа будет бесноваться, швырять в меня гнилыми овощами и камнями, а заспанный монах, ёжась под порывами ветра, последний раз осматривать — всё ли готово для аутодафе. Может быть даже, перед самым сожжением, мне удастся о чем-нибудь пожалеть. Например, о собственной беспросветной глупости. Потому что завтра, сырым, промозглым утром, на центральной площади города, я получу то, чего сама себе пожелала всего шесть месяцев назад. Бог ты мой, неужели только шесть? Неужели так недавно я была счастлива и мечтала? Неужели всего полгода назад рядом со мной стоял благородный Сержен Тэн, крепко державший меня за руку и открыто мне улыбавшийся? Он шептал слова одобрения. И любви. И дарил тёплыми обещаниями. И я, не зная, что вообще можно желать в такой момент, решила убедиться в искренности его чувств. Убедилась. Везёт же мне! Сержен Тэн, деливший со мной опасности, хлеб, смерть и друзей сделал выбор. Он дождался исполнения своего желания. И, не задумываясь, заплатил за него запрошенную священниками цену. Тьфу ты! Я не хочу об этом думать. Я вообще ни о чем думать не хочу. Я настолько погрузилась в себя и оторвалась от мира, что даже не открыла глаза, когда скрипнула дверь. А чего их открывать? Опять любоваться на падре Ваоле? Нужен он мне больно.

— Татьяна? Привет! — раздалось прямо над моим ухом. Я подскочила и уставилась на явление, боясь поверить собственным глазам. Это была Лесс! Дьявол! Это точно была Лесс!

— Ты что, мне снишься? — уточнила на всякий случай я.

— Татьяна… — Лесс крепко обняла меня, и я почувствовала запах леса. Это определенно был не сон.

— Что ты тут делаешь? Ты совсем с ума сошел? Хочешь, чтобы монахи еще и тебя схватили? — ужаснулась я.

— На мое счастье, здесь темно. А в темноте даже я могу сойти за небельса. К тому же… ты не поверишь, но всего несколько золотых способны творить чудеса. К несчастью, монахи не согласились отпустить тебя ни за какое золото.

— Кто бы сомневался. Между прочим, будь осторожнее. За такое дело они и тебя могут подвергнуть какой-нибудь проверке. Причем так, что мало не покажется. Ты чувствуешь, какие тут охранные заклинания?

— Еще бы! Теперь, по крайней мере, мне понятно, почему ты не смогла отсюда сбежать. Остается другой вопрос — как ты вообще сюда попала.

— Верующий и благородный рыцарь Сержен Тэн, став настоятелем ордена, отрекся от своих прошлых заблуждений. И от меня.

— Он что, выдал тебя монахам?! — не поверила своим ушам Лесс.

— Как видишь…

— Я найду его. И больше он уже никогда не увидит рассвета, — пообещала она, сжав кулаки.

— Ты думаешь, мне от этого станет намного легче? — отмахнулась я. — Плюнь. Ты не накажешь его тем, что убьешь. Ведь Сержен искренне верит в правильность своего поступка. Ты лучше скажи, как ты выяснила, что я здесь.

— Да решила навестить вас с Серженом. Нашла по магическим следам твою избушку, точнее, то, что от нее осталось, и решила, что тебя пора спасать. Однако это оказалось намного труднее, чем я предполагала..

— Труднее! — фыркнула я. — Скажи уж, невозможно. Местная инквизиция ополчилась на меня так, что готова даже отказаться от пыток, лишь бы меня сжечь побыстрее. Так что лучше не стой у них на пути. Видимо, такая уж у меня судьба, — философски заметила я.

— Ты что, веришь в какую-то судьбу? — возмутилась Лесс.

— А почему бы и нет? Надо же хоть во что-то верить. Я не знаю, существует ли на свете Бог. Я не знаю, существует ли на свете Дьявол. Я даже не знаю, существует ли на свете Справедливость. Но я точно знаю, что на свете существует Судьба. И что никуда мы от этой Судьбы не денемся.

— Ты знаешь, меня это мало утешает, — ехидно сказала Лесс. — Поэтому я и решила попробовать тебя спасти.

— Даже не думай, — вскинулась я. — Тут слишком сильная защита от магии, которую невозможно пробить. И слишком высокие стены, которые нельзя взять штурмом. Даже на пару с Моррелем. Уходи. Ты ничего не можешь сделать.

— Как сказать… — улыбнулась Лесс и вытащила из сумки камень. Это был мертолит! Я тут же взяла его в руки и… ничего не произошло. Наши с Лесс улыбки увяли и мы, безнадежно вздохнув, опустились на пол. Похоже, время, в течении которого я все еще могла пользоваться собственной призрачной сущностью, подошло к концу в самый ненужный момент.

— Ну вот. Я же говорила, что не судьба, — криво улыбнулась я.

— Вот еще! Я все равно попытаюсь что-нибудь сделать! — страстно пообещала Лесс.

— Сделай, — согласилась я. — Сделай для меня одну вещь. Будь счастлива. Если не с Моррелем, то с кем-нибудь еще. За себя и за меня тоже.

— Моррель женился, — вздохнула Лесс.

— Что?! — не поверила своим ушам я. — А как же ты?

— Ты думаешь, он в тот момент обо мне вспомнил? — саркастично поинтересовалась Лесс. — Да ничего подобного! Асмодей ведь исполнил его заветное желание — дал Моррелю власть и даже имперский титул.

— А ты?

— А я попыталась его забыть. Благо, в моей жизни опять появился тот самый кольдер, с которым я когда-то познакомилась в гостинице Тантры. Может, помнишь?

— Конечно помню! — оживилась я. — Ну, и что у вас?

— Он предложил мне руку и сердце, я согласилась к нему переехать, и тут… на пороге моего дома возник Моррель. И я с ним осталась. Я дура, да? — подняла на меня жалобный взгляд Лесс.

— Не думаю, — улыбнулась я, утешающее погладив ее по плечу. — Я бы хотела, чтобы у вас с Моррелем все было хорошо. Ты знаешь, я всегда с известной долей иронии относилась к самками, которые ради того, чтобы свить гнездо, жертвовали всем. Меня раздражала их терпимость и умение растворяться в самце. А ведь они умеют добиваться своего и выходят замуж. Может, мы с тобой, в отличии от них всех, хотим от жизни слишком многого? И именно поэтому нам слишком дорого приходится за это платить? Твой самец женился, мой меня предал. Вряд ли это можно назвать большой жизненной удачей. Поэтому я буду просто счастлива, если у вас с Моррелем все-таки что-нибудь получится. Вопреки всему. Вопреки даже сложившимся обстоятельствам.

— Я не хочу, чтобы ты погибла, — прошептала Лесс. — Это не справедливо.

— А что вообще справедливо в этой жизни? — цинично возразила я. — Я загадала желание, оно исполнилось. Никто кроме меня в этом не виноват. Так что уходи, Лесс. Уходи, потому что для меня уже ничего нельзя сделать. А я не хочу, чтобы из-за меня пострадала еще и ты. Уходи, я очень тебя прошу.

Лесс вздохнула, поднялась, накинула на голову капюшон рясы и исчезла за дверью. Ну вот и все. Еще одной надеждой меньше. Господи, неужели мне действительно придется завтра умереть?!

Глава 17

Никто в наших письмах роясь, не понял до глубины, как мы вероломны, то есть — как сами себе верны. М. Цветаева.
Лесс открыла глаза и увидела спящего рядом Морреля. Это было похоже на сон. Ей даже захотелось счастливо рассмеяться, но она сдержалась. Пусть Моррель поспит. Лесс улыбнулась и прижалась губами к его плечу. Разумеется, Моррель тут же проснулся. Повернулся, приподнялся на локте, и она утонула в его нежной улыбке. Задыхаясь от счастья, Лесс бережно прикоснулась губами к горячему телу Морреля. В его глазах плясали алые огоньки пламени. Лесс счастливо вздохнула. Если это был сон, она не желала его окончания. Ей так хотелось бы каждый день просыпаться, и видеть Морреля с собой рядом. У Лесс вырывался счастливый грудной смех, и она, мурлыча, потянулась. Моррель склонился над ней, приник жадными губами к бьющейся жилке на шее, и Лесс, закинув руки ему на шею, опять забыла о времени. Жаль, что через несколько часов этот сон закончится. От него останется только красноречивый беспорядок постели.

Лесс проводила Морреля до дверей и долго стояла на пороге. Ей казалось, что дни, когда файерн у нее появлялся, летят чересчур быстро. Впрочем… не слишком ли много она хочет от судьбы? Моррель и так постоянно к ней мотался. И Лесс даже опасалась, что это для него может плохо кончиться. Моррель рисковал всем — и своим титулом, и благосклонностью Наррены и даже своим исполнившимся желанием! Ведь законы расы файернов строго — насторого запрещали вступать в близкие отношения с представительницами других рас. Однако Моррель, похоже, настолько увлекся, что плевать хотел и на собственный титул, и на свою расу. Он даже согласился помочь спасти Татьяну! (Правда, раз двести повторив при этом, что всегда знал, что Сержен козел). Лесс улыбнулась. Надо же… раньше Моррель на подобные альтруистические поступки просто не был способен. Неужели он согласился на это только ради нее? Неужели файерн и впрямь испытывает к ней какие-то чувства? Лесс помотала головой. Она не будет об этом думать. И ни на что надеяться тоже не будет. Розовые мечты еще никогда и ни для кого ничем хорошим не заканчивались. А ранить сердце их осколками — слишком больно. И слишком обидно.

* * *

Последнее утро в моей жизни началось довольно-таки неплохо. Меня накормили, спели по мою душу псалом и даже предложили исповедоваться. Я вежливо отказалась. Выворачивать собственную душу заплывшему жиром, ненавидящему меня падре Ваоле, мне не хотелось. Даже перед лицом неминуемой смерти. Честно говоря, мне вообще ничего не хотелось. Я просто впала в какой-то ступор. Наверное, именно поэтому, когда, наконец, за мной пришли, чтобы вывести на казнь, я не стала сопротивляться. Позволила натянуть на себя и желтую рубашку без рукавов с нашитыми на ней изображениями чертей и огненных языков из красной материи, и шутовской колпак. Теперь я была осужденной, отлученной от церкви. Меня «отпускали на волю», отказываясь заботится о вечном спасении моей беспутной души. Наверное, если бы я закатила скандал и начала упираться, я бы все-таки отсрочила свою казнь. Минут на несколько. Но топать через весь город с подбитым глазом и кляпом во рту мне что-то не хотелось. Нет уж, умирать — так красиво. Тем более, что другого выхода у меня все равно не оставалось. Монахи навешали на меня столько антимагических и связывающих амулетов, что было трудно дышать. Видимо, неприятные прецеденты побега злобной ведьмы в самый ответственный момент уже имели место, и повторять их никто не хотел. Когда наша процессия, наконец, добралась до центра площади, там уже было яблоку негде упасть. Народ пришел на шоу с семьями и детьми, затарившись едой, питьем и гнилыми помидорами, дабы развлекаловка (как всегда) прошла весело. Светские и духовные власти заняли места на отведенных им трибунах и подали знак начинать. Меня усадили на скамью позора, установленную на помосте, несколько ниже почетных трибун, и началась траурная месса. За ней последовала грозная проповедь инквизитора, которая (всего часа через полтора после начала) и закончилась оглашением приговора. Приговор зачитывался почему-то по-латыни, и я улавливала его общий смысл с большим трудом.

— Мы, монахи святейшей инквизиции, объявляем следующее: ты, Татьяна, впала в проклятые ереси колдовства, и была уличена достойным доверия свидетелем в еретической извращенности. Твое дело разбиралось нами. Мы взывали к тебе для того, чтобы ты дала нам более откровенные ответы. Но руководимая злым духом и совращенная им, ты отказалась. Милосердно и милостиво ждали мы того, что ты вернешься в лоно святой веры и к единству святой церкви. Однако, обуянная низкими помыслами, ты отвратилась от этого. Мы объявляем, решаем и приговариваем тебя, Татьяна, к передаче светской власти, как упорного еретика, и к сожжению.

Я возвела очи горе и очень сильно постаралась не выругаться. Надо же, к сожжению они меня приговорили… Ну и кто они после этого? Однако, как и следовало ожидать, с оправдательной речью в защиту самой себя мне выступить так и не дали. Как только приговор был прочитан, меня взяли под белы рученьки и повели на эшафот со столбом в центре. Вели медленно, явно наслаждаясь каждой минутой шоу. А потом так же медленно начали привязывать меня к почетному… тьфу!.. позорному столбу. Благочестивые горожане тут же наперебой начали подавать дрова и хворост, которыми обкладывался эшафот, а сопровождавшие меня монахи все еще призывали всех святых, пытаясь вырвать у меня отречение.

Пока длилась вся эта суета, мне было не страшно. Холодно, неудобно, противно, но никак не страшно. Может быть потому, что я никак не могла поверить в то, что сейчас умру? Что я вообще умру? В 20 лет о таких вещах как-то не думается. Однако подошедшая ко мне смерть была реальной. Более чем. Я чувствовала и холодный дощатый пол под босыми ногами, и противный, пронизывающий мою одежду насквозь ветер, и пеньковую веревку, до боли стягивающую мое тело. Я сделала глубокий вдох и закинула вверх голову. Хмурое серое небо на мой молчаливый призыв никак не среагировало. Да и с какой радости? На кой черт я этому самому небу была нужна? После того, как привораживала парней, вызывала бесов, заключала с ними договор и даже участвовала в убийстве человека? Удивительно еще, как оно не разорилось на пару молний, чтобы сожжение поганой ведьмы произвело на толпу совсем уж неизгладимое впечатление. Я прикрыла глаза и почувствовала, как по щекам катятся глупые теплые слезы. Вот и все. Завтрашнего дня для меня никогда не наступит. Не будет ни солнца, ни неба, ни свежего ветра… не будет больше благородных рыцарей и злопакостных бельсов. Не будет больше ничего. И никого. И меня тоже не будет. Я помотала головой, стараясь ни о чем не думать, и мужественно открыла глаза. Вовремя. К лежавшей вокруг меня охапке хвороста подошел палач с факелом. Я съежилась, и страх тут же начал расползаться по всему моему телу. Да, конечно, я еще ни разу не горела на огне, и представление не имела, какие при этом испытываются ощущения, но я и не хотела об этом знать! Я машинально вжалась в столб (как будто это могло меня спасти), зажмурила глаза и… услышала, как меня позвали. Разумеется, сначала я решила, что это был глюк. Во-первых, услышать что-либо на костре, среди беснующейся толпы, было нереально, а во-вторых — да кто меня звать мог? Однако голос настырно позвал меня по имени еще раз. Я разлепила глаза и… сквозь только начинающий густеть дым увидела Морреля.

Этот файерн был ненормальный. Точно. Похоже, он вспомнил все откровения Сержена по поводу страхов небельсов и успешную кампанию по запугиванию войска Мымра, поскольку опустился посреди площади прямо на помост и (видимо для пущего эффекта) выпустил изо рта огненную струю. Тишина установилась абсолютная. Тут же вынырнувшая откуда-то Лесс шепнула несколько слов городскому фонтану (до которого, кстати, от моего помоста было метров пять, не меньше), и тот сразу же выдал мощную струю, затушившую горевший по мою грешную душу костерок. Моррель освободил меня от пут, они с Лесс достали из-за пазухи арбалеты, кинули один из них мне, и потащили меня прочь с места сожжения. Я, понятно, не сопротивлялась. Внушивший окружающим ужас Моррель поднялся в небо, дал пару кругов и полыхнул огнем. Толпа, заслонявшая нужное нам направление, тут же быстренько расступилась.

В принципе, мы имели все шансы уйти. Абсолютно все шансы. Однако арестовавший меня падре Ваоле расставаться со столь славно пойманной добычей не захотел. Увидев, что какие-то создания преисподней (людей пугал не только Моррель, Лесс тоже скинула капюшон и кинула в толпу пару эффектных заклинаний) уводят уже пойманную и приговоренную к костру ведьму буквально из-под носа, он выхватил из-за пазухи арбалет. Я не знаю, кого он в этот момент хотел убить. Может быть, всех нас сразу. Однако я, не будучи нечистью, среагировала на его движение позже всех.

Жестокое выражение маленьких, поросячьих глаз, толстая стрела, глядящая прямо в меня, резкий свист и обжигающая боль арбалетного выстрела. Приплыли.

Однако Моррель не растерялся. Он обхватил меня за талию, закинул на плечо и рванул ввысь. Кажется, по нам еще кто-то выстрелил…



Первым, что я увидела, когда очнулась, был потолок. Высокий, с красивыми мозаичными узорами, изображавшими вечную борьбу добра со злом. Точнее, нечисти с людьми. Я попыталась повернуть голову и осмотреться, но этот невинный жест отозвался дикой болью во всем теле. Интересно, где это я? То, что не в тюрьме и не на костре — однозначно. Я сделала над собой усилие и, превозмогая боль, все-таки повернула голову в сторону доносившегося до меня шума. Надо же… похоже, Моррелю каким-то образом все-таки удалось стащить меня у святой инквизиции. Поскольку находилась я в замке у Асмодея. И бес, похоже, был не очень-то этим доволен. Во всяком случае, он нервно мерил шагами комнату и крыл последними словами притулившихся друг к другу Лесс и Морреля. Насколько я могла понять из обрывков беседы, после того, как лешачиха с файерном попытались меня спасти, измерение, которое они почтили своим кратковременным визитом, встало на дыбы, объявило беспощадную войну всей нечисти, и закрыло для чужаков двери.

— Чего ты бесишься? — перебил излияния Асмодея файерн. — Все равно нам не удалось вытащить Татьяну в целости и сохранности.

— Зато удалось настроить против себя целый мир! — продолжал бушевать бес.

— Тебе-то какая печаль? Ты что, жить там собрался?

— О, Вельзевул, да откуда же взялись на мою голову такие неучи?! Моррель, вмешательство в дела чужого измерения карается законом.

— Да плевать я на него хотел!

— Ты уже доплевался! — взвился бес. — Что это такое? — ткнул он в меня и, наконец-то, заметил, что я все слышу..

— Вообще-то, это Татьяна, — спокойно ответил Моррель, подходя ко мне ближе. — Ты как?

— Может быть, когда-нибудь, мне и было хуже, но я этого не помню, — созналась я.

— Еще бы тебе было хорошо, после того, как тебя убили! — вспылил бес.

— Что значит «убили»? — нервно уточнила я, пытаясь осмотреть собственное бренное тело. Однако новая волна безумной боли заставила меня отказаться от этой идеи. — Что значит «убили»? — еще раз настырно переспросила я.

— Убили, это значит убили, — неохотно пояснил Моррель. — Арбалетный болт насквозь прошил твое сердце.

— А почему я тогда живая еще? — не поняла я.

— Потому что два этих афериста нашли где-то артефакт жизни и его использовали! — психанул Асмодей.

— Если ты помнишь, в самом начале нашего путешествия мы наткнулись на тела еще одного отряда, посланного убить Мымра, и обнаружили у них несколько артефактов, среди которых был и неиспользованный артефакт жизни, — напомнил мне Моррель. — Как только мы с Лесс поняли, что ты смертельно ранена, мы использовали его. До того, как холод смерти смог тебя поглотить.

— Зачем?! — взвыл Асмодей.

— Затем, что мы хотели отсрочить момент ее смерти! — рыкнул выведенный из терпения Моррель.

— А толку? Ну, отсрочили вы ее смерть на какое-то время, и что дальше? Кто из вас умеет лечить смертельные арбалетные раны?

— Мы думали, что ты сможешь… — тихо сказала Лесс. — Мы к тебе именно поэтому и пришли…

— А не за тем, чтобы ты на нас наорал, — продолжил ее мысль Моррель.

— О, Люцифер… — схватился за голову Асмодей. — Для того, чтобы суметь это сделать нужно как минимум обладать сильнейшим артефактом! У вас есть такие в запасе? У меня нет.

— Но ты же можешь превратить ее опять в привидение? — нетерпеливо притопнула ножкой Лесс.

— А толку? У Татьяны смертельная рана. И эта рана не исчезнет, если я превращу ее в другую сущность. Привидение просто развоплотиться. Причем с той же скоростью, с которой Татьяна умрет в своем собственном обличии, — пояснил бес.

— Постой, но насколько я слышал, небельсы и после своей смерти могут стать призраками, — возразил Моррель.

— Могут, — согласился Асмодей. — В общем-то, в большинстве случаев, это именно так и происходит. Люди становятся призраками уже после своей смерти.

— Ну? — выжидающе уставились на беса Лесс с Моррелем.

— Что «ну»? — снова разозлился Асмодей. — После этого Татьяна никогда уже не превратиться обратно в человека! С того света еще никому не удавалось вернуться! Если, конечно, боги не обращали на счастливчика свой благосклонный взор. Но я сильно сомневаюсь, что Татьяне настолько повезет. Так что оставьте бесплодные надежды и смиритесь с судьбой.

— Вы что хотите сказать, что после того, как я все это перенесла, мне все равно умереть придется? — возмутилась я.

Асмодей развел руками, а Моррель и Лесс отвели глаза. И тут мне стало страшно по-настоящему.

— Все, что мы с Лесс можем сделать, так это сохранить на какое-то время твое тело, — глухо предложил Моррель. — Я создам лаву, Лесс прочитает заклятье, и она оплетет тебя. Но в результате этого окаменения ты станешь статуей. Ты ничего не будешь видеть, слышать и чувствовать. Ты превратишься в камень. В принципе, для тебя это будет та же самая смерть. Только с надеждой. Может быть, кто-нибудь из нас все-таки найдет нужный артефакт. Тогда Лесс снимет заклятье, мы залечим твою рану, и ты будешь спасена.

— Сколько у меня еще времени? — нервно поинтересовалась я.

— Действие артефакта жизни закончится где-то через час, — ничем не утешил меня Асмодей. — Так что на твоем месте я бы поторопился сделать выбор. Артефакт вполне может дать сбой. А на заклятье окаменения понадобится время.

— Ну и чего вы тогда ждете стоите? — нелюбезно поинтересовалась я у Лесс с Моррелем. — Приступайте.

— Как скажешь, — нахмурился Моррель, подошел к ближайшему треножнику с пляшущим в нем язычком пламени, наклонил его и… на пол потекла лава.

— Мои полы! — надсадно возопил Асмодей глядя на угольно-черный след.

— Переживешь, — отмахнулся Моррель.

Лесс подошла ко мне ближе, взяла за руку и начала читать заклятье. Я почувствовала, как немеют ноги, как обжигающее пламя постепенно движется вверх и зажмурила глаза. Я не хотела умирать! Совершенно! Я даже думать об этом не хотела! Пережив предательство, тюрьму инквизиции, костер и даже арбалетный выстрел, я просто не могла умереть! Однако судьба, похоже, распорядилась по-своему. На мою руку капнуло что-то теплое и вязкое. Я открыла глаза. По щекам Лесс текла смола. Я опять зажмурилась и отвернулась. Видеть, как за меня переживают другие не было сил. Горячая волна постепенно добралась до груди и я почувствовала, как реальность постепенно темнеет. Ну вот и все. Вот и закончилась моя глупая, короткая жизнь. Теперь от нее не останется даже воспоминаний… Господи, да я даже проститься ни с кем не сумела как следует! Родители, Асмодей, Лесс, Моррель… Инквизиция все-таки сделала свое черное дело. Они избавились от поганой ведьмы, нахально отнявшей у них их лучшего послушника. Теперь они могут спать спокойно. И Сержен тоже. Если у него это получится. Холодные серые глаза, надменный изгиб ироничных губ, светлая челка, разделенная на прямой рядок… кто бы мог подумать, что за свою глупую влюбленность мне придется платить настолько высокую цену. Цену собственной жизни. И смерти. Господи, если бы только можно было вернуть все назад!.. Ну и как бы я поступила? Не знаю. Может быть, снова оказалась бы в замке Асмодея со смертельной раной в груди. Боже, как же мне не хочется умирать! Как же хочется вдохнуть полной грудью свежий воздух, полюбоваться небом, солнцем, осенними листьями! Как же хочется любить и быть любимой! Встречаться с друзьями, улыбаться миру и совершать новые глупости! Господи, как же мне хочется сказать и сделать то, что я так и не успела! Как же мне хочется жить! И радоваться жизни! Господи, как же мне хочется…



Асмодей осмотрел расположившуюся на кровати статую и вынес вердикт.

— Все. Отмучалась. Я надеюсь, вы не собираетесь таскать ее с собой по измерениям?

— Хочешь оставить ее у себя? — удивился Моррель, успокаивая плачущую Лесс.

— Я думаю, что найду нужный артефакт раньше, чем вы, — бес решительно поднял статую и поставил ее рядом с треножником. — Пусть пока постоит здесь. Потом я найду для нее место получше.

— Хорошо, — согласился Моррель. — Мы, в свою очередь, тоже будем искать для Татьяны артефакт, — он взял Лесс за руку, кивнул Асмодею и растворился в дымке измерений.

Бес облегченно вздохнул. Вмешательство Лесс и Морреля чуть было не нарушило все его планы. Он так удачно подставил Татьяну с Серженом! Обман, предательство, смерть… вполне достойный набор для того, чтобы добиться титула демона. Асмодей нахмурился. Живая и здоровая Татьяна в эту схему никак не вписывалась. Окаменевшая еще куда ни шло… остается только надеяться, что Моррель не найдет нужного артефакта. Впрочем, ушедшей от него парочке вскоре будет просто не до этого. Лесс и Моррелю тоже недолго осталось радоваться жизни. Ведь желание лешачихи еще осталось невыполненным. Так что все их неприятности были еще впереди. Это им бес вполне мог гарантировать.



Контраст между полутемным замком Асмодея и ярким солнечным днем был настолько сильным, что Моррель даже прищурил глаза. В своем собственном мире он чувствовал себя куда лучше и увереннее. Впрочем, теперь, когда их отношения с Лесс начали налаживаться, он начал подумывать о том, что они оба вполне могли бы остаться и в измерении Асмодея. А что? Дороги там есть. Бельсы тоже. И небельса с два найдут его там прислужники Наррены, которые наверняка возжелают оторвать ему голову за оскорбление императорского величества… Моррель обнял Лесс и задумался. Как много всего произошло! Как много изменилось в их жизни! И теперь уже ничего нельзя ни вернуть, ни исправить. Лесс бросила быстрый взгляд на задумавшегося о чем-то Морреля и невольно улыбнулась. Файерн даже не замечал, что попав в свое измерение, он направился вовсе не к себе в замок, а в сторону ее избушки. Лесс прижалась щекой к плечу своего самца. Она не знала, сколько еще им суждено быть вместе. Но не хотела терять ни минуты. Наверняка с приходом завтрашнего дня придут и новые проблемы. И кто ее знает, чем они закончатся. Может быть, им с Моррелем выпадет еще несколько дней абсолютного счастья. Он будет тайком приходить к ней, они будут скрывать свои отношения и… наслаждаться ими. Так, как будто каждый их день был последним. Так, как будто те дни, когда они были вместе, и были единственно реальными в этой жизни. Жаль, конечно, что ей приходится буквально воровать Морреля у его страны, у его семьи и у его желания. Но за все надо платить. А за то, чтобы быть рядом с файерном, Лесс готова была заплатить любую цену.



Мы воруем друг друга у наших друзей,
Ни дождя, ни апреля, ни сна не минуя.
Мы воруем друг друга у ночи, у дней,
У всего, чего можем друг друга воруем.
Нежность чувства, которому так много лет,
Заставляет забыться, забыть и отречься.
Мы воруем друг друга, плевав на запрет,
День за днем, ночь за ночью, за вечностью вечность.
Не боясь заблудиться, забыться, упасть,
Мы стремимся душою друг к другу сквозь тени
Чтоб немного насытить бездонную страсть
И общаться, общаться до самозабвенья.
Мы умеем сражаться, не чувствуя ран,
Мы умеем любить с тобой напропалую.
Мы друг друга воруем. Но кажется нам —
Это нас друг у друга с тобою воруют.





…Моррель сумел оторваться от Лесс ближе к утру. Он крепко обнял ее и, прижавшись губами к ее шее, почувствовал, как бьется ее сердце. Быстро. Громко. Нетерпеливо. Так, как будто хотело вырваться на свободу. Файерн улыбнулся. Может, и хотело. Он ничуть не удивился бы. Лесс держала свое сердечко на коротком поводке. До сих пор. Моррель слишком хорошо знал, какой Лесс умеет быть хладнокровной, сдержанной и бесстрастной. В постели она была совсем другой. Хладнокровная, как же, ага… более страстную и увлекающуюся натуру Моррель в жизни не встречал. И уже не хотел встретить. Моррель вдохнул знакомый запах весенних листьев и прикрыл глаза. Небельсы, да как же он раньше не понимал, насколько необходима ему Лесс?! Он гнил с тоски без нее, постоянно о ней помнил, никак не мог дождаться очередного удобного момента, чтобы к ней улететь… и наконец, встречи с Лесс стали единственным, чего он вообще ждал. Моррель боялся собственных чувств. Очень. Он ненавидел быть слабым и зависимым. Когда-то, много лет назад, файерну был преподан очень болезненный урок, который он хорошо усвоил. В тех краях, где он вырос, жизнь ничего не стоила, а смерть караулила свои жертвы за каждым поворотом. Там не было места жалости и милосердию. Выживали только сильные. И Моррель предпочел стать сильным. Он тренировался со злостью, доходившей порой до исступления, научился убивать и иногда арбалет оказывался в его руке прежде, чем ему бросали вызов. Кто угодно, даже чистокровный файерн. Моррель научился получать то, что хотел, любыми средствами. «Не слушай ничьих советов, не колеблясь, бери то, что тебе нужно, и держи покрепче. Если проявишь нерешительность, жизнь пройдет мимо тебя. Верь, самое ценное — то, за что приходится бороться и рисковать». Когда-то Моррель сделал эти слова своим жизненным девизом. Однако теперь… теперь все было по-другому. Файерн больше не хотел ни воевать, ни драться, ни упиваться властью и величием. Он все чаще и чаще улетал к Лесс, проводил с ней все больше и больше времени и никак не мог ей насытиться.

Моррель приподнялся на локтях, заглянул в глаза Лесс и ласково коснулся ее мягких, пахнущих земляникой губ. Мощная, теплая, пульсирующая волна, постепенно заполнила пустоту в его душе, и он решился. В конце концов, сколько уже можно трепать друг другу нервы? Сколько можно прятаться и скрываться?

— Я больше не вернусь во дворец. Я переезжаю к тебе, — сказал Моррель.

— Ты серьезно? — не поверила своим ушам Лесс. — Моррель, ты с ума сошел, а как же желание, которое ты загадал?!

— Да пошло оно к небельсам! — вспылил Моррель. — Что оно мне хорошего принесло?

— То, что ты хотел. Власть и деньги. И даже больше чем ты хотел — титул супруга императрицы.

— Наплевать! — отмел все возражения файерн.

— Небельсы, Моррель, зачем ты это делаешь? — не выдержала Лесс. — Ты хочешь услышать, наконец, что я тебя люблю? Хорошо. Я тебя люблю. Ну и что ты теперь собираешься с этим делать? Зачем тебе было нужно мое признание? Неужели ты думаешь, что все можно изменить? Да ничего не изменится! Ты в очередной раз будешь уходить в дорогу, а я опять буду тебя ждать. И иногда, когда я буду от этого уставать, мне в голову снова начнет закрадываться мысль, что ожидание бессмысленно… Небельсы, да зачем я вообще завела об этом речь? — психанула Лесс. — Зачем я говорю всякие глупости и слушаю их от тебя? Тебе ведь не нужна моя нежность? И моя тоска? Моррель, ну почему ты не смог хотя бы сделать вид, что ты ко мне равнодушен? Ведь когда-то ты этим бравировал. Тогда все было по-другому. Я жила без надежды. А теперь мы оба начнем жить несбыточными мечтами. И пытаться облегчить друг другу жизнь, притворяясь, что нам все равно.

— Мне не все равно, Лесс! — встряхнул ее Моррель. — И никогда уже не будет все равно. Я тоже тебя люблю.

— Ты?! — опешила Лесс.

— Представь себе, — криво улыбнулся Моррель. — Если, конечно, разрывающая в клочья сердце и душу боль не является симптомом похмелья.

— Моррель… — рассмеялась Лесс.

— Я знаю, ты ждала немного не этого, — пробормотал файерн, склонившись к ней и зарывшись носом в ветви. — Я бы тоже хотел, чтобы это случилось по-другому. Чтобы я преподнес тебе свою любовь сияющей и переливающейся всеми цветами радуги в шикарной обертке, перевязанной лентами. Но по ней прошло слишком много дорог. И слишком много бельсов. А потому она, обкапанная свечным воском, пропахшая дешевыми гостиницами и походными кострами, стала потускневшей, неприкрашенной и потертой. Но это все, что у меня есть.

— Моррель… — обняла его задохнувшаяся от этого неожиданного признания Лесс. — Я не могу… не могу лишить тебя всего, чего ты добился. Может быть, нам обоим стоит забыть о том, что мы друг другу наговорили? Ты оставишь меня, вернешься к своей Наррене, и проживешь свою жизнь долго и счастливо…

— Без тебя? — дернул гребнем файерн. — Ничего не получится, я уже пробовал. Ну и потом. Такие, как я, долго не живут, — возразил он язвительно. — Не в пример чистокровкам, которые доживают до старости. Мы — дешевая шваль — рано размножаемся и умираем молодыми. Как крысы, я полагаю. Глупо было пытаться что-нибудь изменить.

— Вот Фроррен расстроится… — улыбнулась Лесс. — Он тебя принял, признал, воспитывал постоянно, а ты даже не захотел удержать доставшийся тебе высокий титул.

— Как бы не так, расстроится он! — фыркнул Моррель, вылезая из постели и натягивая штаны. — Да Фроррен вообще со мной разговаривать не хотел после того, как я стал мужем Наррены.

— Почему? Ведь этот титул — действительно самый высокий в империи. Да и то, что тебя приняли в род его явно должно было обрадовать.

— Если бы это произошло другим способом, может, и обрадовало бы. Оказывается, Фроррен, в пору своей бурной юности тоже был влюблен в самку другого рода. Но не смог пожертвовать ради нее своим положением. И потом всю жизнь жалел об этом, потому что больше никого не смог полюбить до такой степени. Он уважал моего отца за его безумный поступок. Разыскивал меня после смерти родителей, и вопреки всему признал меня своим родственником. А я оказался недостоин памяти своего отца, потому что ради того, чтобы стать файерном предал все, что мне было дорого. Так что мое решение бросить все к небельсам Фроррена, скорее всего, только порадует.

— Чего нельзя сказать о Наррене.

— Это да, — согласился Моррель, — с ней наверняка возникнут сложности. Но это мои проблемы. В любом случае, я не собираюсь откладывать в долгий ящик объяснение с ней. Правда, — ехидно хмыкнул Моррель, — после того, как я сообщу Наррене, что я ее бросаю, нам придется очень быстро сматывать удочки. Так что как только сражение закончится, и я к тебе приеду, будь готова отправиться в путь.

— Какое сражение? — обеспокоилась Лесс.

— С небельсами, конечно же. Файернам осталось нанести их армии последний удар. Вряд ли они без меня с этим справятся. И если брошенную императрицу Палата Высших мне (может быть) простит хотя бы со временем, то загубленную за день до победы военную кампанию — точно нет.

— Я почему-то боюсь за тебя. Гораздо больше обычного… — прошептала Лесс, встав с постели и подойдя к стоявшему у двери файерну.

Моррель молча сгреб лешачиху в объятия и прижал к груди. Крепко, как будто хотел вобрать в себя целиком. Лесс чувствовала каждую клеточку его тела, вдыхала его запах и слышала биение его сердца. Моррель осторожно погладил рассыпавшиеся по ее плечам ветви. Объятья становились все крепче и крепче. Тишина полнилась непроизнесенными словами. Грозила взорваться ими.

«Ты готов покинуть меня, зная, что можешь умереть — это безумие».

«Я постараюсь не умереть».

«Я не смогу смотреть в глаза вечности без тебя!»

Моррель нашел губы Лесс, и они целовали друг друга, забыв обо всем. Лешачиха чувствовала его жар, его вкус, его сущность. Все остальное не имело значения. Важно было одно-единственное — он с ней. Моррель был воздухом, которым она дышала, сердцем, что билось в ней, душой, что делала значимой жизнь. Властители, вот он здесь, теплый и живой, — в ее объятиях. Она никогда и никуда его не отпустит. Никогда. Но Моррель поднял голову, посмотрел на нее долгим затуманенным взглядом, выпустил ее из своих объятий и ушел. Лесс слушала звук его все удаляющихся шагов, и смотрела перед собой ничего не видящими глазами. Никто из них так и не сказал ни слова.



Наррена зло смяла свиток и кинула его в огонь. Это было не первое донесение о неверности Морреля. И даже не второе. Однако на сей раз, похоже, дело обстояло совсем плохо. Моррель зашел слишком далеко. Нищий бродяга и полукровка, которому она отдала свое сердце и свою страну, собирался плюнуть на все это и уйти. Просто уйти. В никуда. Судя по доносу от одного из шпионов, Моррель решил вернуться к своей прошлой жизни. Наррена задумалась. Зная этого полукровку — можно было не сомневаться, что он скажет ей об этом решении. Значит, нужно оттянуть неприятный момент как можно дальше. Шпион сообщает, что Моррель (ну хоть за это спасибо!) собирается довести до конца развязанное им сражение с небельсами. Вот и славно. Может быть, дым войны и запах крови выветрит из его головы ненужные мысли. А если нет… что ж. У Наррены есть в имперской гвардии неплохие воины. Наверняка они смогут в нужный момент сделать точный выстрел из арбалета. Учитывая габариты Морреля — это будет не таким уж трудным делом. Наррена зло скрипнула зубами. Она не отдаст его другой самке! Ни за что! Она никогда не окажется брошенной каким-то полукровкой! Хватит того, что Наррена вообще связала с ним свою жизнь! Разве Палата Высших не протестовала против этого? Разве не советовала отправить Морреля если не на виселицу, то куда подальше с глаз долой? Почему она не смогла этого сделать? Почему не отпустила его сразу? Наррена ведь понимала, что Моррель ее не любит. И не горит желанием жениться на ней. Почему же ей это было все равно?

Наррена нервно взмахнула крыльями, пытаясь отогнать воспоминания. Она увлеклась этим полукровкой. Очень. До самых кончиков пальцев. Моррель будоражил ее, возбуждал, был требовательным… он был файерном, рядом с которым она могла ощущать себя просто самкой, забывая о своей имперской крови и положении в обществе. Наррена вздохнула. Моррель и раньше ей изменял. Просто… его любовницами всегда были придворные фрейлины, боявшиеся ее до потери сознания и никогда не решившиеся бы обнародовать эту связь. И еще… Наррена знала, что ничего серьезного за этим не стоит. И что доставшийся ей в мужья самец — неисправимый кобель, никогда этого не скрывавший. Наррена знала, что Моррель ее не любит. Но терпела это. Именно потому, что понимала — никого другого он не любит тоже. Иногда она даже думала, что Моррель вообще не способен любить. А теперь… Наррена потерла виски пальцами. Приставленный к Моррелю шпион давно уже сообщал, что тот постоянно мотается к своей напарнице-ведьме. Похоже, устав таскаться по фрейлинам, он решил разнообразить свою жизнь и связался с лешачихой. Можно подумать, Моррель не знал основного закона расы, по которому знатному файерну запрещалось даже подходить к представителям других рас и полукровкам. Разумеется, знал! Ведь он и сам до недавнего времени был заложником этого закона. До того самого момента, когда Наррена обратила на него внимание и привела в свой дворец. И вот как он ей отплатил! Просто выкинул ее из своей жизни!

Когда поступил первый донос о связи Морреля с бывшей напарницей, Наррена не обратила на это должного внимания. Когда доносы стали поступать чаще, она насторожилась. Но после того, как Наррене сообщили, что Моррель собирается бросить ее, закрывать глаза на беспутства своего супруга она уже больше не могла. На сей раз все зашло слишком далеко. Моррель собирался отказаться от власти, отказаться от нее и улизнуть на пару со своей лешачихой куда подальше. Разумеется, можно было просто обвинить Морреля в связи с лешачихой. Это будет достаточной причиной, чтобы лишить его всех званий и привилегий. А смертная казнь за измену императрице может послужить достойным завершением мести. Но Наррена не хотела выносить на всеобщее обозрение свои проблемы. Хватит и того, что за ее спиной и так слишком часто шепчутся о запятнанной крови и неудачном выборе. Не хватало еще, чтобы все узнали, что Моррель ей изменяет и собирается ее бросить! Наррена вскинула голову и мрачно улыбнулась. Она не допустит этого! Ни за что! И если только Моррель не изменит своего решения, он очень об этом пожалеет!



Моррель оглядел поле сражения и удовлетворенно улыбнулся. Он победил! Территории файернов раздвинулись еще на несколько тысяч метров, угроза в лице небельсов была окончательно уничтожена, и он больше никому ничего не был должен. Теперь Моррель спокойно мог написать письмо Наррене и сказать, что больше к ней не вернется. Ни к ней, ни к файернам, ни к вожделенному когда-то титулу. Он сделал свой выбор. Моррель ухмыльнулся. Неужели в нем, наконец, сказались отцовские гены? Может быть. Только на сей раз файерн своего отца понимал. Если брукса, с которой тот связался, была для него так же дорога, как Лесс для Морреля, наплевать можно было на что угодно. Разве он стал счастлив, получив власть и титул? Нет. Счастливым Моррель почувствовал себя только тогда, когда решил от всего этого отказаться. И когда Лесс сказала ему, что любит его, и что согласна идти с ним хоть на край света. Файерн быстро набросал письмо Наррене, свернул свиток, запечатал и отдал его одному из гонцов. Ну вот и все. Теперь можно было двигаться к Лесс. Моррель стянул с себя имперский камзол, снял все украшения, переоделся в свою старую одежду и вышел из палатки. Опасность он почувствовал слишком поздно.

Небольшой кинжал, с характерным резким, жестким свистом воткнувшийся ему в спину, прошил старую кожаную куртку и взорвался острой болью. Моррель глухо застонал и осел на землю. К нему тут же подбежали, подняли его и даже понесли в палатку к штатной ведьме. Моррель почувствовал, как мир вокруг него начал кружиться. Он не мог открыть глаза, не мог разомкнуть губы, и только невыносимая боль в спине подсказывала ему, что он пока жив. Еще жив… Придавленное глухой тяжестью и необоримой тьмой сознание вбирало в себя обрывки чужих фраз, движений и, кажется, даже мыслей. Выстраивало их в цепочки. Моррель слышал, как ведьма, устав выгонять из своей палатки посторонних файернов, махнула на них рукой.

— Ладно, пусть постоят у порога, — и добавила вполголоса: — не все ли равно теперь…

Моррель попытался ухмыльнуться. Ему нравилась такая честность Суровая безрадостность слов «не все ли равно теперь» не отвлекала его мысли и силы от того самого страшного, что неизбежно приближалось. Моррель боролся. Боролся до последнего. Он совершенно не хотел умирать. Не теперь, когда он, наконец, сделал выбор. Не теперь, когда его ждала любимая самка. Не теперь, когда его жизнь только-только пыталась начаться заново… Перед сознанием Морреля невольно мелькнули дороги, которые он прошел, костры, которые он зажигал своим дыханием, бельсы, которых он вел неизвестными им путями… Файерн хрипло втянул в себя воздух, и это невинное движение отозвалось дикой болью в спине. Ему было жаль, что он так бездарно потратил свое единственное желание. И что больше уже никогда не увидит Лесс. Моррель попытался тихо произнести ее имя, но губы не слушались. Ему было безмерно жаль, что он так ничего и не…

* * *

Серый день постепенно угасал и ему на смену пришел вечер. Тоже серый и тоже ничего не обещающий. Лесс стянула сапоги, повесила плащ на вешалку и рухнула в кресло. В комнате царила темнота. Абсолютная. Лесс не хотела включать свет. Она вообще ничего не хотела делать. Даже переодеться. Хотя промокшие ноги обещали насморк на ближайшие две недели. Наверное, в этот момент Лесс даже хотелось заболеть. Или умереть. Или хотя бы пожалеть саму себя. Лесс, не сдержавшись, хлюпнула, потом хлюпнула еще раз, а потом разревелась. Наверное, это была истерика. С рыданиями, всхлипываниями и причитаниями. Может быть даже, что так было лучше. Просто… в последнее время подобные истерики стали слишком частыми. Лесс попыталась взять себя в руки и оглядела комнату. Надо было что-то сделать. Надо было срочно что-то сделать, чтобы только не думать о случившемся. Занять чем-нибудь и мозги, и руки. Например, убраться. Так, чтоб к вечеру свалиться замертво и уснуть. Лесс решительно налила воды, вооружилась тряпкой и принялась драить дом. Окна, стены, все, что попадалось ей под руку. С остервенением она вычистила все ковры, посуду, шкафы… Не чувствуя тяжести она двигала кресла и кровать. Ей нужно было вымотаться. Вконец. Вдребезги. Чтобы выспаться нормально хотя бы одну ночь. Ведь можно же вымотать даже здоровый, молодой, спортивный организм! Можно если не останавливаться, не отдыхать, если загнать себя до отупения…

Лесс отодвинула очередное кресло и решительно вывезла пыль, сонную парочку пауков, свой кинжал и… ремень. Обыкновенный черный ремень Морреля, тоже невесть как оказавшийся под креслом. Дрожащими руками Лесс выудила неожиданную находку, обессилено опустилась рядом с диваном, уткнулась в этот пыльный ремень и разрыдалась. Какая уборка? Какая к небельсам усталость? Она не сможет забыть Морреля! Да и как это можно сделать в доме, буквально пахнущем его присутствием?! И надо ли это делать?! Лесс упрямо сжала губы и снова оделась. Она предпримет еще одну попытку. А потом еще и еще одну. Лесс не позволили проститься с Моррелем, но она не могла просто так его отпустить. Ей необходимо было пробраться в имперский фамильный склеп файернов. Сколько раз ее вышибали оттуда за эти два дня? Восемь раз? Десять? Лесс не хотела ни отступать, ни сдаваться. Лешачиха даже думать не хотела о том, что ей не удастся простится с Моррелем. Она вышла из дома в дождь и предприняла очередную попытку.

Наверное, стража уже устала. Или спала. Или просто Властители обратили, наконец-то, на лешачиху свой благосклонный взгляд. Файерны ее не услышали. И не почувствовали. И даже не преградили ей путь. Впластавшись в землю, Лесс тенью скользнула в мерзлое каменное нутро семейного имперского склепа файернов. Огромный мраморный саркофаг стоял в самом центре. Еще день, и его навсегда упрячут под землю. И Лесс уже никогда не сможет коснуться Морреля. Даже заточенного в эту холодную мраморную глыбу. Лешачиха подошла ближе. Видимо, над мраморным саркофагом поработал какой-то великий скульптор, потому что Моррель на его крышке выглядел живым и… совершенно на себя не похожим. Императорская одежда, дорогой меч, унизанные перстнями пальцы… Лесс опустилась на колени и коснулась ладонью холодного мраморного лица.

— Привет!

Ее голос в тишине прозвучал глухо и как-то безжизненно.

— Я никогда не думала, что мы с тобой когда-нибудь встретимся… так… Властители, ну за что же мне это? Ведь я хотела немногого. Всего лишь счастья. Счастья быть рядом с тем, кого я любила. Настолько, насколько вообще способна любить. Надеюсь, что ты слышишь меня, Моррель. Мои глупые признания и никчемные слова. Я все-таки пришла к тебе. Впрочем… ты всегда толкал меня на безумные поступки. Рядом с тобой я становилась совсем другой. Забывающей о собственном покое, собственных удовольствиях и вообще о себе. Я растворялась в тебе. Жалела, когда ты уставал, улыбалась, когда наступали трудные времена и поддерживала тебя, даже если ты был не прав. А что мне теперь делать, Моррель? Я потеряла вкус к жизни. Я ничего не хочу. Ни наряжаться, ни краситься, ни общаться, ни идти куда бы то ни было… все это потеряло для меня смысл. Я вроде хочу что-то сделать, а потом меня как холодной водой из ведра обливает мысль — а зачем? Тебя-то все равно уже нет рядом. Ты не сможешь этого увидеть. И оценить. Ты никогда уже не окинешь меня восхищенным взглядом, не хмыкнешь одобрительно, не отвесишь многозначительный комплимент. Знаешь, Моррель, я никогда не задумывалась о том, сколько места ты занимаешь в моей жизни. И о том, как я тебя люблю. Я никак не могу смириться с мыслью, что никогда тебя не увижу.

Ты знаешь, Моррель, оказывается, «никогда» — это, на самом деле, очень страшное слово. Страшное от своей глобальности и безысходности. Разумеется, можно сказать, что все еще впереди — и новая любовь, и биение сердца от радости встречи. Но есть вещи, которые не возвращаются. И я не уверена, что смогу все это пережить. Просто потому, что такие вещи не хочется переживать в принципе. Как я могу смириться с мыслью, что тебя не существует? Ты знаешь, Моррель, я действительно никогда не задумывалась о том, насколько я тебя люблю. И о том, насколько много ты для меня значишь. Я просто жила в свое удовольствие, понимая, что какую-то часть своих поступков я совершаю из-за тебя. Но я никогда не задумывалась о том, насколько большая эта часть. Понимаешь, мне не хочется жить… мне стало неинтересно это делать. Не для чего. Ушел смысл, стимул. Ушел ты. И я совершенно не представляю, что с этим делать. Когда-то Татьяна сказала мне, что по ее религии, гордыня — это смертный грех. Сейчас мне начинает казаться, что наши Властители разделяют эту точку зрения. Ведь мы с тобой оба были слишком гордыми. И не хотели уступать друг другу. Было время, когда я не могла подойти к тебе и просто перед тобой извиниться. Даже когда было за что. А сейчас скажи мне, чтоб я шла за тобой на край света, и я пошла бы. Причем, что самое смешное, я бы даже пешком за тобой туда пошла. Просто ради того, чтобы тебя увидеть. И сказать все то, что я не сумела сказать до сих пор. Ты знаешь, Моррель, смерть — это, оказывается, очень странная вещь. Я ведь знала о ее существовании. И в принципе догадывалась, что она может прийти к любому из нас, но когда она пришла… Я осознала, насколько она безжалостна, окончательна и непоправима. Жаль, что на свете есть очень много бельсов… и небельсов, которые не понимают, что кроме смерти нет ничего необратимого, что надо все делать вовремя, иначе гордыня помешает жить. Они не понимают, что может наступить такой момент, что уже не к кому будет прийти и попросить прощения. Или сказать что-нибудь важное.

Я люблю тебя, Моррель…

— Эй, кто здесь? — раздался голос охраны. Лесс замерла.

— Тебе послышалось… — лениво отмахнулся напарник.

— Все равно надо проверить…

Лесс задержала дыхание, попыталась слиться с землей и выскользнула из склепа. А буквально минуту спустя туда зашел один из охранников. Лешачиха стряхнула с веток дождевые капли, но даже не поежилась от холода. Она ничего не чувствовала. Лесс машинально добралась до своего дома, и, не раздеваясь, рухнула на кровать и бессмысленно уставилась в потолок. Жизнь без Морреля не имела ни вкуса, ни цвета, ни запаха. Она не имела даже смысла, а потому лешачиха не хотела даже есть. Лесс настолько погрузилась в себя и отключилась от окружающего мира, что даже не слышала, как скрипнула дверь.

— Привет.

Лесс повернула голову и увидела Асмодея. Он элегантно снял плащ, присел на стул и с улыбкой сообщил, что ее желание исполнено. Лежавшая на постели лешачиха даже не соизволила привстать.

— Лесс, твое желание исполнилось, — еще раз повторил бес, пытаясь привлечь к себе внимание.

— Моррель погиб… — бесцветным голосом сообщила Асмодею Лесс. — Какой-то небельс, уже после сражения, метнул ему в спину кинжал.

— Я знаю, — вздохнул бес. — Именно поэтому и пришел сказать тебе, что твое желание исполнилось.

— Да причем тут мое желание?! — психанула Лесс.

— Притом, что женившись, Моррель тебя предал. И, согласно твоему желанию, понес за это наказание.

— Что?! — вскочила с кровати Лесс. — Я ничего не желала по поводу Морреля!

— Ты помнишь, как звучало твое желание? «Пусть предавший меня понесет наказание, достойное своего предательства», — возразил Асмодей. — Так что получите и распишитесь.

— Ты хочешь сказать, что все, что я пожелала в адрес одного самца, ты перенес на другого? — онемевшими губами произнесла Лесс.

— Я тут совершенно ни причем, — возразил Асмодей. — Все, что я сделал — так это активировал магическую силу, которой вы и загадали свои желания. Я просто появился сообщить тебе, что твое желание исполнилось. Именно так, как ты его загадала. Я же вас предупреждал, чтобы вы были осторожны в формулировках! Надеюсь, ты помнишь об этом?

Лесс безвольно опустила руки и буквально сползла по стенке на пол. Она почувствовала, как ее сердце словно раздавила огромная безжалостная длань. Раздавила и выбросила. Место горячего живого комочка заняла безбрежная ледяная пустота. Вечная. Значит, это она сама, своими собственными руками, направила в спину Морреля нож. Она, загадав идиотское желание, стала причиной смерти любимого ей самца. Лесс запрокинула голову и почувствовала, как по ее щекам течет смола. Липкая, горячая, и абсолютно бессмысленная.

— Перестань, — сжал ее плечо бес. — Глупо сожалеть о том, чего нельзя исправить. И страдать по тому, кого нельзя вернуть тоже глупо.

— Я знаю, — тихо сказала Лесс. — Но ничего не могу поделать с собственными чувствами. И не хочу. Скажи, Асмодей, как мне жить дальше? Как жить, зная, что мое желание стало причиной смерти моего любимого бельса?

— Моррель сам стал этой причиной, — возразил бес.

— Меня даже не пустили с ним проститься, — глухо сказала Лесс. — Я, видите ли, не файерн, и мне на семейное имперское кладбище вход воспрещен. Мне пришлось прокрадываться туда тайком! Небельсы! Ну почему все так получилось, Асмодей?! И как же моя клятва?! — подняла на беса округлившиеся от ужаса глаза Лесс. — Если из-за моего желания пострадал Моррель, значит клятва не исполнилась?!

— Нет, — отрезал Асмодей. Лесс закрыла лицо ладонями.

— Властители! Ну за что мне это?! За что? Что я такого сделала, что вы от меня отвернулись? И ведь самое поганое, что ничего нельзя изменить…

— Почему? — возразил бес. — Изменить можно все. И всегда. Если действительно захочешь.

— И как ты себе это представляешь? — недоуменно поинтересовалась Лесс.

— Как тебе исполнить свою клятву я, к сожалению, подсказать не могу, а вот по поводу того, как исправить сделанную ошибку… пожалуй, могу дать совет.

— Я слушаю…

— Есть запрещенные заклятья, — пояснил свою мысль Асмодей. — С их помощью выудить с Той Стороны можно кого угодно. Даже твоего файерна.

— Ты предлагаешь мне оживить Морреля? Оживить в истинном смысле этого слова?

— Вот именно.

— Но это же незаконно! И опасно! Я даже никогда не слышала, чтобы такое вообще кому-нибудь удавалось! — возмутилась лешачиха.

— А кто говорил, что будет легко? — цинично поинтересовался бес, кинул Лесс какой-то свиток и медленно растворился. Лешачиха развернула пергамент. Карта дороги к Кругу, заклинание и… предупреждение об опасности. Что ж… Лесс вздохнула, оглядела свое жилище и приняла решение. Она продаст все это к небельсам. И попытается спасти Морреля. Неизвестно, получится ли у нее хоть что-нибудь, но, во всяком случае, она будет знать, что сделала все возможное.



Асмодей удобно устроился в кресле и налил себе вина. Теперь можно было отдохнуть. Авантюра, рассчитанная на множество ходов, блестяще удалась. Он выполнил задание для повышения своего статуса. Сделал доброе дело так, чтобы ничем хорошим оно не обернулось. Как бес и ожидал, классический прием с исполнением желаний сработал удачно. Просто на редкость удачно. Асмодей улыбнулся. Теперь он демон. И с полным правом может возглавить пантеон Темных богов. Начать новую историю и новую религию.

Глава 18

Нет ни рая, ни ада, о сердце мое, Нет из ада возврата, о сердце мое, И не надо надеяться, о мое сердце. И бояться не надо, о сердце мое. О. Хайям
Лесс было совершенно плевать на то, что настало утро. Все равно солнца сегодня не предвиделось, только звезды побледнели, и ночное угольное небо слегка растушевала туманная серость. Вылезать из теплой походной постели не хотелось. Да что там — жить было лень и тошно. Лесс с трудом разлепила глаза. Туман скользил между густой листвой и пропадал у водопада; водяная пыль оседала на траву и несла с собой дополнительную сырость. Здесь же, рядом с симпатичной цветочной полянкой, протекал неглубокий прозрачный ручеек. Вчера файерн (чистокровный, между прочим), ведущий караван, к которому она пристала, оглядел окрестности и решил, что лучшего места для ночлега им не найти. Бельсы тут же рассредоточились по поляне, и каждый занялся своим делом: ставили импровизированные палатки, рубили дрова для костра и занимались приготовлением полуфабриката из риса с мясом, приправленного чесноком и красным перцем. Надо ли говорить, что после долгого и утомительного перехода ужин был поглощен в считанные минуты. Путем несложного процесса жеребьевки путники разыграли очередность несения почетного караула у костра и улеглись спать. Караул явно не был лишним. Не успело солнце скрыться за горизонтом, как вокруг лагеря тут же начало раздаваться подозрительное рычание. Файерн, которому выпала честь караулить священный сон своих попутчиков первым, поддерживал костер собственным дыханием. Впрочем, несмотря на рычания, ворчания и (наверняка) наличие под боком хищников, ночь прошла спокойно.

Лесс поднялась и невольно бросила взгляд на проводника. Он был не похож на Морреля. Абсолютно. Сознание принадлежности к великой расе, брезгливое отношение к окружающим, постоянное стремление к комфорту… Этот файерн считал ниже своего достоинства спать в горячих углях костра и питаться всем, что попадется под руку, лишь бы оно горело. Глядя на него, Лесс даже не верилось, что в жилах этого бельса тоже течет лава. Казалось, что там, в лучшем случае, плещется солоноватая красная водичка, как у обычного небельса. Впрочем… в самом главном файерн был на высоте — он тоже отлично чувствовал дороги и направления. Так что шанс добраться до Круга у Лесс точно был. По крайней мере, думая об этом, Лесс могла хоть на что-то отвлечься. И не думать о Морреле. Хотя… Какой смысл? Все равно, как только караван обустраивался на ночевку, она начинала писать Моррелю письма. Просто для того, чтобы выплеснуть куда-нибудь собственные чувства.

…Привет!

Глупо писать письма в никуда и никому, но я не в первый раз в жизни совершаю обдуманные глупости. Наверное, я надеюсь, что от этого мне станет легче. Вряд ли. Хотя со временем, конечно же, меняется в этом мире всё. Остыли истерики, ушли излишние пафос и трагизм, и только невольные капли смолы время от времени еще текут иногда из глаз. Злые, почти не вязкие, не задерживающиеся на ресницах и все же застилающие глаза черной пеленой ненависти. К прошлому, которого уже не вернуть, к будущему, в котором ничего не светит, к бельсам, которые остались жить и к миру, который, почему-то, смеет существовать без тебя.

Наверное, все мои сумбурные мысли — это всего лишь нервная реакция одиночества. И несостоявшейся любви, для которой у Властителей не нашлось лишнего шанса. Наверное, это всего лишь очередная глупая попытка соврать самой себе. Может быть, если бы я была уверена в том, что ты меня не любишь, мне стало бы легче. Но вряд ли я могу быть в этом уверена. Ты даже не делал вид, что ты ко мне равнодушен. Я помню вспыхивающий, довольно-оценивающий, раздевающий взгляд, хриплые комплименты и… признание. Признание, которого я уже никогда не надеялась дождаться. Между мной и тобой всегда что-нибудь стояло. Слишком много гордыни. И глупости. И страха. А еще были попутчики, враги и семейные обстоятельства. Неизвестно, что хуже. И какая из этих причин глупее. За время нашего расставания я поняла, что жить я без тебя не могу. И не хочу.

Ты знаешь, я люблю тебя. Понимаю, что признание это прозвучит слишком поздно и что глупо говорить о любви тому, кто уже ничего не может слышать. Но я сделаю это для себя, ладно? Для себя и для тебя. Потому что вдруг ты все-таки получишь это письмо? Письмо ни о чем и никому. Письмо, которое пишется от беспросветной тоски, одиночества и глупой любви, которая, почему-то, до сих пор никак не пройдет…

Лесс очнулась от собственных мрачных мыслей только тогда, когда файерн сделал знак двигаться дальше. Лешачиха быстро собралась и двинулась вслед за проводником. Надо сказать, что остальные бельсы не разделяли готовности Лесс тронуться в дорогу в любую минуту. Не привыкшие (в отличии от нее) к долгим путешествиям, они постоянно жаловались на бытовые неудобства. Но от пыли, рассветного холода, дневной жары и надоевших насекомых их не мог избавить даже файерн. Ближе к ночи караван остановился в идиллическом месте на поросшем деревьями берегу притока. Однако остановка была недолгой. Файерн подал знак опасности. Лесс затаилась и принюхалась. Небельсы! Только их тут не хватало. Внезапно посеревшее вечернее небо стало черным от падающих сверху камней. Файерн дал знак, и бельсы побежали к реке. На их счастье, проводник учуял верно — у берега стояли лодки небельсов. Караван рассредоточился по ним и отчалил от берега. Однако от камнепада это их не избавило. Булыжники шлепались в воду в непосредственной близости от лодок. Караван уже набирал скорость, когда что-то сильно ударило Лесс в спину, и она повалилась в лодку. В нее угодили камнем. Файерн тут же вскинул арбалет и начал стрелять наугад, хотя шансы попасть в кого-нибудь из нападавших при стрельбе вверх с движущейся лодки были ничтожны. Хорошо что течение усилилось, и караван, наконец-то, оторвался от небельсов.

Впрочем, как оказалось, неприятности только начинались. Не успели бельсы успокоиться и спрятать оружие, как вода закипела и на поверхности показалась зеленая конская голова.

— Водник! — вскрикнула Лесс, посылая в тварь магический заряд. Тварь фыркнула и помотала камышовой гривой. — Веревку, быстро!

Файерн (конечно же!) сориентировался первым и пришел ей на помощь. Он сам накинул аркан на голову Водника, и Лесс смогла направить боевой разряд более нацелено. Связанная уздечкой тварь еще несколько раз дернула головой и ушла под воду. Лесс вздохнула. Слава Властителям, на сей раз хотя бы тварь была не магической. Иначе им точно вряд ли удалось бы так быстро с ней справиться. Лесс убрала под капюшон растрепавшиеся ветки и устроилась в лодке удобнее. Им повезло. Это просто чудо, что никто из каравана не был серьезно ранен и такие крупные цели, как лодки, не получили повреждений. Если бы Водник стукнул своим хвостом, их положение могло оказаться серьезным. Таким же серьезным, как если бы в дощатое дно лодки угодил один из брошенных небельсами камней. Однако боги миловали. И бельсы, отдышавшись, смогли отплыть на приличное расстояние и остановиться на ночь на каком-то острове. Лесс нахмурилась, но решила не вмешиваться. Ей почему-то казалось, что караван оторвался от небельсов недостаточно далеко для того, чтобы спокойно устраиваться на стоянку. А потому Лесс убедилась в том, что все необходимое находится у нее под рукой, и решила не снимать на ночь обувь. Ее даже не успокоило то, что первым караулить их лагерь остался файерн. Он вышел за пределы территории лагеря, чтобы проверить, все ли в порядке, и наугад посветил факелом по кромке воды — в пучке света мелькнула голова небельса, который плыл через реку. Файерн вскинул факел и увидел на другом берегу целый отряд небельсов. Все они сжимали в руках оружие. Файерн предупреждающе вскрикнул, небельсы открыли стрельбу из арбалетов, и начался бедлам.

Лесс проснулась от воинственных криков, но не почувствовала страха, а просто настроилась на какой-то особый лад. Так она и знала! Небельсы не собирались оставлять их в покое. Однако это беспокоило Лесс не до такой степени, как вытащенные на берег лодки. Если небельсы доберутся до них, караван будет обречен.

— К лодкам! — скомандовал файерн, который, видимо, тоже дошел до этой мысли. Бельсы тут же кинулись к берегу, а проводник, взлетев, открыл огонь по нападающим. Последовало смятение, послышались какие-то вопли.

— Отчаливаем! — приказал файерн.

В кромешной тьме Лесс выгребла на главное русло. Было жутко, потому что различались только мерцание воды и темные силуэты берегов. Вскоре послышался рев порога. Лесс попыталась подтянуться к берегу, но оказалась во власти течения, а затем очутилась в полосе пены, взлетела на вершину огромной волны, перевалила через нее и оказалась по другую сторону гребня. Другим лодкам повезло меньше. Казалось, что они буквально встали на дыбы. Кое-кого из бельсов выбросило за борт. Файерн, сообразив, что если сию же секунду не схватит их за шиворот, то уже никогда не отыщет в темноте, спикировал вниз. К счастью, бельсы всплыли рядом с бортом, и он втащил их назад без особых усилий. На твердой поверхности караван оказался только спустя два часа. Все были мокрые, усталые и злые. Нападение небельсов просто вывело всех из равновесия. Однако, когда бельсы обсушились и поужинали, страх и напряжение отошли. Теперь, когда и небельсы, и стремнина были позади, можно было насладиться жизнью.

…Тусклый рассвет окрасил в светло-коричневые тона неровные скалы и остроконечные вершины по обеим сторонам ущелья. После ночного кошмара это выглядело необычно красиво. Лесс вздохнула. Она опять не смогла уснуть. Скорее бы уже наступил день! Дорога отнимает слишком много сил и внимания, чтобы отвлекаться на воспоминания. И сочинять письма.

…Привет!

Я знаю, что глупо писать письма тому, кто не сможет ни получить их, ни прочесть, но просто не могу удержаться.

Привет! Сколько раз я говорила тебе это слово, искренне радуясь нашим встречам? Сколько раз мы молчали, уверенные в том, что слов нам не надо? Может быть, мы все-таки были правы. Но кое-что я все равно должна была тебе сказать. Я люблю тебя. Наверняка ты всегда об этом знал. Так же, как и я всегда знала о том, что тебе нравлюсь. И даже иногда чуть более чем. Но мы оба молчали. До самого последнего момента молчали. Наверное, потому, что оба не знали, что с этим делать.