Она подалась вперед, пытаясь увидеть ту, которая заставляла его вот так смотреть. Сама не зная, зачем ей это нужно. И что она хотела увидеть. И еще — почему-то поймала себя на мысли, что она не ревновала Диму к Лоре, которая была гораздо красивее этой девицы. Девица-то была самая обычная. Да, хорошенькая — но личико было ничем не примечательно, одно из многих…

– Но почему это правильно? Он всегда в доме. Мейсон его обожает. Как раз вчера спросил, не собираемся ли мы стать семьей.

А Дима смотрел так, точно видел перед собой явленное чудо.

– Правда?

Наконец они расстались. Дима последний раз тронул губами нежно и легко ее губы, сказал ей что-то — она рассмеялась, легко взмахнула рукой, и он пошел быстрыми шагами в сторону остановки, а она осталась стоять. Вера Анатольевна видела, как она подняла лицо к серому небу и что-то прошептала, снова засмеялась, и откуда-то Вера Анатольевна знала, что эта девушка видит сейчас небо совсем не серым, а — нежно-голубым, и там, на ее небе, светит солнце.

– Ну да, а что тут такого? Почему бы нам и не сойтись? – Ли поворачивается лицом к Грейс: – Думаешь, Ноа с кем-то встречается? Из-за этого отказал?

Дальнейшие свои действия Вера Анатольевна объяснить не могла и потом, по прошествии времени. Она быстро встала, чуть не опрокинув стул, расплатилась и почти выбежала из кафе.

Девушка шла вниз по улице медленно, не торопясь, и Вера Анатольевна зачем-то пошла за ней следом.

Грейс, откинувшись назад, скрещивает на груди руки.

Как детектив или — что вернее — как обманутая жена. Ей больше нравилось ощущать себя именно обманутой женой.

– Я и понятия не имела, что Ноа так для тебя важен. Я, конечно, видела, что ты на него запала, но… – Грейс прикусывает язык: не время для исповеди.

Около церкви девушка остановилась. Потом вдруг решительно вошла внутрь. Вера Анатольевна вошла следом.

Девушка стояла у Распятия. Она как раз ставила свечку, когда Вера Анатольевна отыскала ее взглядом. Потом что-то шептала, долго, глядя на Него с такой детской и радостной благодарностью, что Вера Анатольевна невольно подалась назад, испугавшись той вспышки злобы и зависти, которые ударили ее в самое сердце.

– Конечно, интересует. Заинтересовал, еще когда ты нас только познакомила. Да и кто бы не заинтересовался?

Потом девушка улыбнулась — опять же Ему, широко так и по-детски. И пошла к выходу.

– Почему тогда молчала?

Вера Анатольевна зачем-то тоже подошла к Распятию, пытаясь увидеть то, что только что видела эта девица, но сколько ни пыталась, ничего такого рассмотреть не смогла. Только досадливо поморщилась, что живопись грубовата и все-таки она не разделяет всеобщего восхищения византийским искусством. И пошла прочь, вспомнив про девицу.

Ли резко пожимает плечом:

Она увидела ее не сразу. Потом все-таки рассмотрела в толпе ее плащ и аккуратный хвост на затылке. Она стояла теперь на автобусной остановке. Продолжая улыбаться серому небу, и эта ее способность улыбаться чему-то невидимому для Веры Анатольевны раздражала ее больше всего.

– А зачем рассказывать?

И все-таки она почему-то влезла вместе с этой девицей в переполненный автобус и подумала: нет, сегодня не праздник, сегодня день глупых поступков…

Водитель попался странный. Вместо привычного радио или блатного шансона у него в салоне звучала странная музыка какого-то француза.

Грейс промокает губы салфеткой и отодвигает тарелку.

Вера Анатольевна немного знала французский. Он пел: «В этот день, в это утро кто-то умирает от любви…»

И по своей вечной привычке Вера Анатольевна отнесла эту фразу на свой счет.

– Может, затем, что я твоя лучшая подруга? Затем, что это не пустяк? Затем, что тебе надо выговориться?



— В этот день, в это утро кто-то умирает от любви, — пробормотала Лора.

– Да, конечно, просто из-за него я стала такой собственницей. Даже сама мысль, что у него кто-то есть… – Ли встряхивает головой. – Стоит подумать об этом, и ревную до безумия, а я ведь не из ревнивых. Глупо, да?

Она с тоской посмотрела на ужасный потолок и перевернулась на живот, чтобы не видеть этой ветхой убогости.

Простыни, на которых она лежала, тоже были несвежими. Несмотря на это, ее партнер в данный момент принимал душ. Точно отмывался от Лоры. Самой же Лоре было отказано даже в этом праве. Она ведь была только его игрушкой.

Грейс теряет дар речи.

Она даже не смогла узнать его имени.

— Зачем тебе? — пожал он плечами.

Ли ревнует и сходит по Ноа с ума? М-да, это все усложняет. Если она будет напористой, то может сильно навредить Мейсону.

Да, согласилась Лора, мне незачем.

Завтра я точно сюда не приду. И найду в себе силы сказать ему «нет», если встречу на улице. И снова дала себе обещание измениться и стать другой — понимая, что это обещание снова не будет выполнено. И — какая дорога в ад вымощена благими намерениями? Она, Лора, уже давно в аду. И ей это нравится.

– Слушай. Наверняка тебя привлекло то, что у них хорошие отношения с сыном. Ни один из мужчин в твоей жизни им не интересовался. Ноа первый, угадала?

И не важно, что в это утро кто-то умирает от любви.

Ли кивает.

Она, Лора, уже давно умерла — и тоже от любви, просто пока об этом никто не знает. Все думают, что она живая.

– Что ты имеешь в виду? – Ли перекидывает волосы через плечо.

Лоре стало жаль себя и своей жизни, она даже собиралась заплакать, но поймала на себе его взгляд.

– Я к тому, что первый, кто проявил заботу к Мейсону, конечно же, не мог не задеть в твоей душе определенные струны, – Грейс старается, чтобы ее голос звучал как можно мягче. – Только это еще не значит, что перед тобой тот единственный, уготованный тебе небесами.

Он стоял на пороге комнаты и смотрел на нее равнодушно, холодно, презрительно.

– Где ты была вчера ночью? – Глаза Ли невозможно разглядеть за темными стеклами очков.

— Одевайся, — приказал он. — Это не место для отдыха. И тебе пора…

Грейс ошарашена сменой темы.

Она только коротко кивнула, в очередной раз удивляясь, почему ему не может даже возразить, покорно встала, поправила эту отвратительную кровать, оделась — под его взглядом, и пошла к двери.

– В смысле? Дома, конечно.

И вдруг подумала, что знает причину. Он просто знает, что Лора давно уже умерла. Никто не знает, кроме него. Кроме них двоих…

– Я позвонила тебе после его ухода. Ты не ответила. – Ли нервно барабанит по колену, как это обычно делает Мейсон.

– Ну, тогда не знаю. Ты оставила сообщение? Или эсэмэску?

Ведь не знает же никто, что она посылала Диме те ужасные письма. Никто. Впрочем… Лора посмотрела на него. Он усмехнулся, и Лоре пришла в голову странная, неправильная, но обжигающая мысль.

– Нет, – скрестив руки на груди, отвечает Ли.

Что и про эти письма он тоже знает…

– Извини. Мой мобильник гонит с тех пор, как обновилась операционка. – Грейс подается ближе. – Ты же знаешь, я бы ответила. – «Я ведь всегда отвечаю. Твои же проблемы важнее моих». – Если хочешь, я готова выслушать.



Андрей не слышал, что ему говорит продюсер. Потом была долгая беседа с режиссером — он кивал, а мыслями был далеко, почти не ощущая себя в этом — заданном — пространстве.

Ли, выдохнув, опускает руки.

«Ведь все мы в поисках души здесь, — думал он, глядя, как шевелятся беззвучно губы его собеседников. — Да, мы устали ее искать. Мы стоптали башмаки в поисках. И ведь у каждого она была раньше, просто часть людей ее теряет и ищет снова, ищет, потому что без нее — и радость не в радость… И наверное, ничего важнее ее и нет, иначе — зачем бы нам так упорно внушали, что ее просто нет?»

И теперь он знал — душа сама находится, или нет, не так… Душу приносит в своих ладонях девочка из магазина, смешная, тоненькая, как птенец… Птенец Ангела. Птенец-Ангел. Может быть, это и называется у людей — счастьем и любовью? Кто-то хранит по воле Божией твою душу, пока она тебе не понадобится, а потом, когда ты начинаешь задыхаться, подходит и протягивает ее тебе… И ты уже не можешь теперь без этого человека, который так вовремя принес тебе в своих руках твою собственную душу. Вернул ее тебе.

– Знаю, просто… почему непременно должно быть так сложно? Девушке нравится парень. Парень отвечает взаимностью. Парень добр к ее ребенку. Парень, девушка и ребенок становятся семьей.

Он вдруг вспомнил о Волке, и на секунду ему стало страшно — что-то случилось с Волком, его почему-то не было рядом. Сердце кольнула тревога. Да еще на компьютере начали вдруг быстро меняться картинки — но одна почему-то застыла там, и это был лес, ночной, окрашенный в сине-голубые тона, а на холме стоял волк, высоко задрав голову, и выл, и Андрей откуда-то знал, что этот волк — белый, а значит — это его Волк.

– Потому что жизнь не сказка.

— Вы меня слышите, Андрей?

Он кивнул чисто машинально. Он пытался спросить у этого посланца Волка: что случилось? Где ты?

— Я говорю, что вы совершенно правы, — пробивался в его сознание голос режиссера. — Мы снимаем фильм о Любви. Давайте все-таки начнем произносить это слово с большой буквы — честно говоря, мне и самому уже изрядно надоело то, что мы позволяем все большие буквы уменьшить… Никому ведь не становится легче от того, что скоро эти понятия вообще умрут. Понимаете, от того, что большое мы пытаемся в угоду части публики засунуть в маленькую форму — ничего хорошего не происходит…

Ли следовало бы это знать. Отчаянно желая сменить тему, Грейс ищет в сумочке бальзам для губ.

Режиссер обернулся к продюсеру.

— Вот представь себе, что тебя одели в одежду меньшего размера, да еще стиснули корсет, чтобы ты туда поместился…

– Да, пока не забыла. Ты получила от Кэрол письмо о поездке?

— Может, не будем всей этой мистической мерихлюндии разводить? — поморщился продюсер.

– Получила. У меня не выйдет.

— Нет уж, давай по-честному… Когда ты снимаешь бездарный фильм о похождениях тупой ведьмы, где у тебя свободно треплются о картах Таро, заговорах-приговорах и так далее, ты разве не разводишь эту «мистическую мерихлюндпю»? И почему вдруг большое, огромное, не помещающееся в узколобом сознании — ты называешь именно так? Если мы работаем для идиотов, скажи нам об этом честно… Может, мы тогда подумаем, стоит ли нам тратить свои интеллектуальные способности на это неблагодарное занятие… В конце концов, сейчас полно всяких писак и снимальщиков, они тебе все, что хочешь, сделают — потому как сами уже стали идиотами…

— Ну зачем ты так о людях? — поморщился продюсер.

– Почему?

— Да вот так, — усмехнулся режиссер. — Скоро мы визит к проститутке будем называть «любовью» благодаря этим… Знаешь, каким будет мир, если будет именно так? Тебе там, может, будет уютно и хорошо, но мне лично — нет…

Он встал. Повернулся к Андрею.

– Что значит «почему»? Я же никогда не оставляю Мейсона. И наверняка после моих приставаний Ноа не захочет меня подменить.

— Андрей, что ты-то молчишь? Ну, скажи хоть что-то… Чего я один? Вдвоем мы с ним справимся… Или тебе наплевать, будет Волк Волком или — станет комнатной болонкой, игрушкой для толстеющей леди? Ан-дрей!!!

– Эй, не мели чепухи. Хватит. – Грейс стискивает ее локоть. – Ничего ты не испортила. Как Ноа себя вел этим утром?

Он кивнул. Он хотел сказать: понимаете, я… не знаю, куда он делся, мой Волк. Его почему-то нет. И я не могу понять, где он. Мне даже почему-то сейчас кажется, что с Волком что-то случилось.

– Более или менее как обычно. – Ли передергивает плечами.

Что-то случилось…

Но — разве он мог им это сказать? Чтобы его окончательно посчитали сумасшедшим?

– Вот видишь? Он наверняка все нормально воспринял, а то и польщен. – Она трясет Ли за локоть, словно пытаясь вразумить. – Волноваться вообще не о чем. Тебе правда стоит подумать о поездке в Блэк-Маунтин. Уверена, Ноа с радостью присмотрит за Мейсоном.



– Даже не знаю, согласится ли он на это. – Ли скребет свои голые, тощие руки. – Ему придется оставаться с Мейсоном на ночь.

Бравин не знал, что с ним произошло. Точно кто-то в нем заставлял его продолжать — кричал внутри: «Научи ее жизни, пусть она лижет твой ботинок, убей эту шлюху!» И он повиновался этому голосу, более того — словно и не было самого Бравина. Был кто-то другой. Бестелесный. Без глаз. Серая тень, которая сейчас управляла им. Проникла во все клеточки его организма. Эта серая тень была могущественна. Но — еще Бравин знал это — она не властна над Шерри. И поэтому так ненавидит ее. И сам Бравин, он такой же, потому что тоже ненавидит Шерри именно поэтому.

Слишком дерзко она смотрит.

– Но ты ведь доверяешь Ноа?

Впрочем, Шерри уже не смотрела, и не улыбалась, и Не пыталась подняться.

Она даже не прикрывала голову руками. Точно не чувствовала больше боли…

– Определенно.

А потом вдруг появилась огромная собака. Белая, наверное — лайка.

Совершенно невероятных размеров. Он бы подумал, что это волк. Но откуда тут волки?

Грейс стряхивает с колен крошки.

Собака прыгнула в окно. Бравин уже потом начал задумываться — как она запрыгнула на его пятый этаж?

А тогда — он насмерть перепугался и звона стекол, и этой огромной морды, появившейся перед ним, и рычания, и… Да, Бравин так перетрухал, что с ним даже случилась оказия…

– Что ж, тогда он наверняка будет рад помочь. Ты заслужила небольшой отпуск. Сколько тебя знаю, ты ни разу в отпуске не была.

Неприятное это ощущение, когда по ногам течет тонкая горячая струйка. Но в тот момент его это мало волновало. На него надвигалась смерть. Эта смерть была огромной, злой белой собакой. И даже серая тень внутри него съежилась, перестала им управлять. Испугалась… Что ж о Бравине говорить?

– И то верно. – Ли наматывает на палец прядь блестящих черных волос. – Вчера в разговоре я упомянула о поездке, но вскользь.

Хорошо, что он вспомнил про пистолет.

Грейс облокачивается на барную стойку и подпирает рукой голову.

И даже чудом каким-то нащупал его в ящике стола. Прицелился собаке прямо в лоб. Собака зарычала, но не остановилась — Бравин догадался, что она не уйдет. Она закрывает своим телом Шерри. Пытается Шерри защитить. И от этого своего открытия он еще больше разозлился. Потому что собака не имела права на чувства. Не имела она права, слышите? Он никогда бы не признался даже самому себе, что завидует ей, этой чертовой собаке, потому что сам он никогда ничего подобного не испытывал. А значит, он получался меньше и незначительнее.

Собака его не боялась.

— Слышь ты, дура, уходи, — пробормотал Бравин. — Я тебя пристрелю, слышишь?

– Помнишь, как мы познакомились? Я спросила насчет твоей суперской стрижки, и мы подружились. – Грейс умоляла Ли поделиться с нею всеми волшебными парикмахерскими зельями: ее волосы, что бы она с ними ни делала, все равно подвивались от нескончаемой нашвиллской влажности. – Раз-два, и готово. Мне было интересно, и я задала вопрос. Так что не надумывай ерунды, а просто поинтересуйся у него. Может, откажется, а может, и нет.

Собака даже и не подумала уйти. А еще говорят, лайки умные… Как волки. И похожи на волков как две капли… Он теперь и сам знает, что похожи. Даже клыки такие же.

— Иди отсюда…

– Я не такая, как ты.

Собака зарычала, и теперь он видел эти клыки совсем близко… Струя между ног стала сильнее и горячее. Он зажмурился и выстрелил.

Как раз в тот момент, когда эта чертова собака (или все-таки волк) прыгнула на него.

– Дело не в этом. Источник твоей тревоги не само решение, а то, что ты все время крутишь его в голове.

Бравин свалился на пол — это он успел почувствовать, да еще подумалось — как мешок с дерьмом, а потом оказался в черноте, и вокруг него плавали серые бесформенные тени, похожие на ту, которая только что была в нем, и эти тени были какие-то осклизлые, как огромные медузы, и еще — ему было нечем дышать…Он сам не знал, сколько он там времени болтался, только очнулся он оттого, что кто-то тряс его за плечо и оглушительно визжал:

– Спасибо, Йода. – Уголок ее губ приподнимается в намеке на улыбку.

— Ты, придурок, что натворил?

– Только подумай, что было бы, не заговори я с тобою в тот день, – шутит Грейс, игриво толкая Ли.

Он боялся открыть глаза, хотя знал, что голос это — Зинкин, но больше всего на свете боялся, что, когда откроет глаза, Зинка будет тоже серой и бесформенной, похожей на медузу, и без глаз, а самое главное — там будет эта собака…

Та расслабляется, опускает плечи.

— А… собака еще тут? — спросил он.

— Какая собака? Ты совсем сдурел?! — Зинка уже орала. — Ты чего с Шерри сделал, козел? Куда нам ее теперь? Ты вообще, что ли, без руля? Ты же УБИЛ ее! Тебя посадят теперь, мудила!

– Даже не представляю.

Убил… Эти слова отпечатались в сознании, и ему стало снова страшно, он открыл глаза…

Шерри лежала возле окна. Он помнил, что она там раньше не лежала. Сама доползла? Пыталась выпрыгнуть? Или — ее кто-то тащил?

– Вот видишь? Так что спроси Ноа.

— Зин, ты ее зачем туда перетащила? — спросил он.

– Ладно, – кивает Ли.

— Я? — Она зло рассмеялась. Как ворона каркнула. — Я вообще не рада, что мне в голову пришло сюда прийти… Надо мне еще во всю эту историю ввязываться…

— Значит, это собака ее пыталась утащить, — сказал Бравин.

– Сегодня же и спроси.

Он почему-то не мог оторвать глаз от Шерриного лица. Она улыбалась. Просто лежала, раскинув руки, точно собиралась кого-то обнять, и улыбалась себе… Или тому, кого хотела обнять.

И почему-то он сам не смог удержаться от улыбки.

– Вот же настырная. Хорошо, сегодня. – Ли что-то набирает в телефоне. – Даже напоминание сделала, так что не волнуйся. Довольна? – Она возвращает телефон в сумку. – Прости, если испортила утро. – Ли отворачивается к окну, от улыбки уже ни следа. – Просто подумала, вдруг хоть раз в жизни мне улыбнется удача. Вот и все.

— Ты чего, с ума съехал? — со страхом спросила Зинка. — Ты чего лыбишься? То про собаку какую-то спрашиваешь, то лыбишься…

— Собаку я пристрелил, — сказал Бравин.

Сердце Грейс сжимается, но она молчит.

— Да не было тут никакой собаки, слышишь?! — истерично завопила Зинка. — Лучше думай, что нам с твоей подругой делать… Не тут же держать, как восковую куклу…

– Нужно для начала спросить Мейсона насчет поездки. Вдруг он против.

– Какая хорошая мама. – Руки Грейс ложатся на сытый живот. – Прогуляемся?

— Надо «скорую», — проговорил Бравин. — Живая она… улыбается… ты не видишь, что ли?

– Где? По Зеленой тропе в Шелби Боттомс?

Зинка повертела пальцем у виска.

— Точно, крышу сорвало, — проговорила она зло. — Какая она живая, если — не дышит?

Им нравится этот парк. Когда выдается свободная минутка, они идут побродить по дорожке, что вьется вдоль реки с редкими рыбаками, минует бейсбольные поля и детские площадки, на которых измученные матери толкают качели со своими чадами, и наконец, нырнув под старые железнодорожные пути, приводит в настоящее царство зелени с густой сенью деревьев, зарослями бамбука и велосипедистами, кричащими «прочь с дороги!» зазевавшимся пешеходам.



Он с трудом дождался вечера. Он сам не знал, как его дождался. И что происходило в течение дня — Андрей просто не помнил. Кажется, утвердили его сценарий.

Его сейчас это мало волновало. Куда важнее была пропажа Волка.

В парке Грейс чувствует особую близость с Ли: никаких обязанностей, можно общаться, а можно спокойно молчать. Так что порой они даже не разговаривают. Созерцают ржавые рельсы и бегущую воду, любуются музеем природы, наблюдают за детьми на живописной игровой площадке с песчаными горами, доходят до тропы, которая, обогнув обширный собачий выгул, прямая как стрела, уводит к сверкающему озеру. Только на таких прогулках они обе чувствуют себя свободными.

Куда он подевался?

Андрей чувствовал — это связано с Шерри. Что-то случилось?

Ли бросает взгляд на часы.

Но — что могло случиться в таком обычном, таком реальном мире?

Мимо него неслись машины, на углу две маленькие веселые бабульки сворачивали торговлю семечками, собираясь домой, это был такой спокойный мир… Незыблемый.

– Я пообещала Ноа вернуться через полтора часа. У нас есть время?

Он даже не помнил, сколько времени он простоял на этом углу, дожидаясь Шерри. А ее все не было…

– Полно. Может, сперва по кофе?

Он позвонил ее подруге. Там не брали трубку.

– Не-а, лучше потом выпью.

Еще постоял, выкурил неизвестно какую но счету сигарету. Шерри не было.

И Волка не было.

Уже совсем стемнело, а он, Андрей, продолжал стоять, ощущая в надвигающейся на него темноте собственное одиночество.

– А я себе возьму.

И еще пошел снег. Крупными хлопьями, медленно. Он почему-то подумал, глядя на него: как будто клочья шерсти Волка. И еще он понял, что Волк ушел. Навсегда. Он сам не понимал, откуда вдруг у него появилась такая уверенность, но, когда на темном небе, в проеме между тучами, на секунду показалась луна, Андрею вдруг сильно захотелось задрать голову и громко завыть.

Она покупает обычный кофе и, взяв Ли под локоть, направляется к выходу. Здесь каждая садится в свою машину и едет к парку Шелби Боттомс неподалеку. Припарковавшись на полупустой стоянке, Грейс чувствует, как ее отпускает напряжение.

— Андрей? — услышал он за спиной голос и обернулся. Это была Вера Анатольевна. Он подумал, что с ней, наверное, что-то произошло. Куда-то исчезла вся ее вычурность. Она была даже одета просто. Вместо ее авантажных шляп — скромный берет. И пальто. И смотрела она как-то по-человечески, просто, потерянно.

Тайна назойливо напоминает о себе, и Грейс стискивает зубы. После отправки нескольких сообщений ей становится лучше. Сделав вдох, она заставляет себя улыбнуться и присоединяется к Ли у деревьев на тропе. Но хоть Грейс и улыбается, на душе у нее тревожно. Правда вобьет между ними клин, и, как ни старайся, исправить ничего не удастся.

— Как хорошо, что я тебя встретила, — улыбнулась она ему, и на этот раз улыбка была искренняя. Она на самом деле была рада. — Знаешь, невыносимо сегодня одиночество… Вот, даже ушла из дома. Чтобы среди людей…

И ему показалось, что она всхлипнула. Он взглянул на часы.

Оказывается, он стоит тут уже два часа.

Воскресенье

Она не придет.

«Она не придет», — ударило его как выстрел, опрокинуло в страшное, огромное, болотистое одиночество. Он утонет. Он не выберется теперь. Потому что…

Она не придет.

12

Он не знает, что случилось. Но скорее всего — ничего и не случилось. Зачем он ей, старый неудачник?

Ли

Сочиняющий глупые сказки про Волка и про Любовь, потому что — их нет, ни Волка, ни Любви, а ему просто хочется, чтобы это было, и он сочинил и себе сказку…

Может быть, он простоял бы тут до смерти своей, чтобы доказать самому себе, что это — не сказки, что все это есть.

Иногда Ли, проснувшись, не понимает, где и когда находится, словно ее жизнь нарезали ломтиками и перетасовали, будто карточную колоду.

Мимо проехала машина, из которой насмешливо проскрежетал голос:

— Счастье есть, его не может не быть…

Как правило, рука дремотно тянется за бутылкой на прикроватной тумбочке, но потом пальцы задевают ночник или телефон, и в голове мелькает единственная мысль: «Тогда».

И — ему стало смешно.

Старый кретин.

Такой Ли была тогда. Сколько раз она просыпалась по утрам с квадратной головой и единственным желанием: снять напряжение после вчерашних излишеств. И вообще, Ли – одно сплошное напряжение. Если это не вино, то работа, беспокойство, воспоминания – или попытки их избежать. Но сегодня, пробуждаясь, она первым делом думает не о Мейсоне и тянется не к вину.

— Андрей, ты кого-то ждешь, да? Мне уйти?

— Нет, — сказал он, бросая опустевшую пачку в урну с такой злостью, словно выкидывал свою опустевшую душу. — Пойдем-ка, Вера, посидим с тобой вон в том баре… Поговорим. Вспомним молодость. Это ведь только нам с тобой, Вер, кажется, что мы еще живем, дышим, что мы молодые… А они — они так не считают!

На уме у нее Ноа.

Вера удивленно посмотрела на него, и он почувствовал, что на языке у нее вертится вопрос, но она не решается спросить.

И так это было странно — видеть нерешительную Веру, что он ее пожалел даже больше, чем только что жалел самого себя.

Ли валяется в постели, рассматривая старый вентилятор на потолке. Ее взгляд перемещается к пятну от протечки рядом, недавно закрашенному, но все равно заметному, а затем перебегает к окнам спальни, на которых недавно завелся древесный грибок.

— Пойдем, — сказал он, обнимая ее за плечи, и все-таки, уходя, еще раз оглянулся — не бежит ли к нему из темноты Шерри, но увидел только холодную, насмешливую луну.

Она старается следить за домом, но он старый и к тому же не свой. Зато до подруг рукой подать: Кэрол – на Линкойя-Хиллс всего через несколько улиц, Грейс и Элис в Грин-Хиллс, районе побогаче, со школами получше, и только одна Ли снимает жилье. Впрочем, этот дом символизирует для Ли новую жизнь с Мейсоном, так что она им гордится.

ГЛАВА 10

Ли гладит соседнюю подушку. На ней никто не спал с тех пор, как в ее жизни появился Мейсон. Она будто вырубила выключатель, но в тот миг, когда напрасно открылась Ноа, этот выключатель щелкнул снова и теперь не хочет выключаться. Слишком живо она представляет, каково будет лежать в одной кровати с Ноа.

— Лиз, зачем ты это делаешь? Она же мертва… «Зачем я это делаю? — устало подумала Лиза и усмехнулась: — Самой бы понимать…»

Подкравшись на цыпочках к спальне Мейсона, Ли прикладывает ухо к прохладной древесине. Спит. У Мейсона проблемы со сном, несколько лет он даже страдал лунатизмом. Ли еще помнит, как вскакивала с кровати, когда сын поворачивал дверную ручку, пытаясь выйти на улицу, либо, ничего не соображая, являлся к ней и настаивал, что пора начинать занятия. Потом это сошло на нет: он только иногда мечется в постели, роняет голову с подушки и невнятно бормочет. Плохая или хорошая предстоит ночь, не угадаешь: это не зависит ни от сказок, ни от объективных причин. Впрочем, последнее время Ли начала давать ему мелатонин, и он вроде бы помогает.

И тем не менее почему-то, повинуясь внезапному порыву, продолжала бессмысленное действие — надавливала на грудь, массировала сердце, делала искусственное дыхание, пытаясь оживить эту девушку, не дать ей уйти.

Собственно, она знала, что этого хочет ее ребенок. И даже не он сам, а еще кто-то, большой, неведомый ей, но — ведомый ее ребенку, и все это она делает совсем не для этой девушки, а для самой себя. И для малыша.

Она одевается и ставит греться чайник. Когда Ли кладет в пустую чашку пакетик, ее взгляд падает на сад на заднем дворе и скользит дальше, к деревьям на краю участка, в чьих кронах, усыпанных набухшими цветочными почками, играет ветер. Недавно Ли посадила анемоны, маки и грядку лютиков и уже предвкушает великолепную награду, которую получит под конец весны.

— Лиз, кончай!

— Оставьте меня в покое.

— Бестолково ведь… Тебе любой медик скажет.

Сегодня у нее встреча. Не зная, что стоит за отказом Ноа, Ли как на иголках, но чтоб ей провалиться, если она сорвется на Мейсоне или снова начнет орать как припадочная. С утра в воскресенье график плотный, и все же Ли выкраивает для себя время. Как же достали все эти балаболки, необходимость кивать и поддерживать разговоры! Одна клиентка не может провести все лето за границей, потому что у малыша Билли научный лагерь, вторая не знает, куда потратить премию, третья – какой гидроцикл купить для прогулок по озеру Перси-Прист. Окрашивая непослушные седые волосы и умело подстригая секущиеся кончики, Ли всегда тактично выслушивает и улыбается, хотя в такие моменты хочет лишь одного: взять бутылку вина и пить, пока не почернеет во рту. Отказавшись от облегчения, которое давал алкоголь, расслаблявший узлы агрессии, разочарования и неудовлетворенности, как руки массажистки после марафона, Ли так и не нашла ему равноценной замены.

— Слушай, — не выдержав, огрызнулась Лиза. — Мне плевать, что скажут твои медики. Я делаю то, что…

Она осеклась.

Ли просит Ноа сегодня прийти чуточку пораньше. Он тут же присылает ответ, спрашивая, можно ли с нею кое о чем поговорить.

Они бы этого не поняли. Это и сама Лиза стала понимать совсем недавно.

Иногда надо что-то делать вопреки здравому смыслу. Да, именно так… И тогда случается чудо.

Ли перечитывает эсэмэску, и ее пальцы замирают над клавиатурой. Наконец она отсылает лаконичное «да». Неужели насчет Мейсона? У нее нет никакого желания обсуждать неудавшийся поцелуй.

А самое главное — ее дитя готово отдать этой девушке свое дыхание. Она не знает почему. Но лучше уж Лиза отдаст свое дыхание, но ее дитя пусть побережет силы.

И она продолжала и продолжала, не давая отчаянию говорить громко — несмотря на то, что девушка все не подавала признаков жизни, а «скорая» все не появлялась, да и дело не в «скорой», дело в ней самой, Лизе, и в этой девушке, которую надо было убедить вернуться…

Ли, позевывая, ждет, когда засвистит чайник. Минут через двадцать в заднюю дверь тихо стучит Ноа.



Шерри и Волк шли долго. Сначала они шли по темному коридору, и Шерри слышала злое шипение отовсюду — иногда ей казалось, что в углах прячутся серые, безглазые тени, похожие на медуз, но ей не было страшно, потому что Волк был рядом, и она знала — он их не подпустит.

Любопытно, что сказал бы Ноа, узнав, что сегодня она проснулась с мыслью о нем?

Потом они оказались перед дверью — самой обычной, Шерри даже испытала легкое разочарование, потому что ей казалось всегда, что эта дверь должна быть… Она не смогла найти слов, потому что для описания у нее и слов не было, такой воздушной, такой ажурной, такой сверкающей должна она была быть, ее волшебная дверь в небо…

А эта — была обычная. Такая же, как у Тони в квартире.

Даже старая. Местами торчали клочья ваты из порванной обивки, как будто ее царапали кошки. Или крысы. Или… эти, которые прятались по углам.

Волк прошептал ей:

— Теперь все зависит от тебя. Откроешь ее? Или вернешься?

Она бы вернулась, но только вместе с Волком.

— А ты? — спросила она. — Ты — вернешься?

— Может быть, когда-нибудь, — уклончиво ответил он. Ее не устраивало «когда-нибудь». И она покачала головой.

— Нет, я тогда тоже… когда-нибудь…

— Люди не возвращаются, если они не образы, — сказал Волк. — Пойми, я не настоящий.

— Ты настоящий, — сказала Шерри. — Это Бравин не настоящий. И такие, как он. Они просто мухи какие-то… А ты — настоящий.

И, подумав, добавила:

— Если ты не настоящий, то и я буду… образом.

Она совсем близко подошла к двери. Протянула руку.

— А Андрей? — почти крикнул Волк.

Рука замерла, только слегка прикоснувшись к двери. Она словно увидела перед собой Андрея — на темной улице, одного, всматривающегося в темноту, и еще она увидела, как со всех сторон обступают его серые тени, те самые, и если ее, Шерри, не будет рядом с ним, они его победят.

У них есть такое страшное оружие, самое страшное — одиночество.

Она обернулась.

Волк смотрел на нее, ожидая ответа.

В глазах у Волка жила боль неминуемой разлуки, но он был сильным. Она посмотрела туда, в сторону двери, и спросила: что мне делать?

Вернуться?

И тут же поняла, что она сама должна это сейчас решить.

Шерри подошла к Волку, села рядом с ним, обняла его за шею и спрятала лицо в белоснежной шерсти.

— Я не смогу без тебя, — прошептала она.

— Он тоже без тебя не сможет, — ответил он.

— Почему ты не хочешь вернуться туда со мной?

— Потому что мое время там вышло, — усмехнулся Волк. — И… не будь эгоисткой. Думаешь, мне легко в вашем душном и глупом мире? Я хочу быть свободным…

Она знала, что ей не следует ему верить, но — еще она знала, что, если она ему сейчас не поверит, там, внизу, в мире что-то будет не так. Эти серые, похожие на медуз, победят. И пускай они победят одного человека, но — ведь именно этот человек ей дорог!

Она обняла Волка еще сильнее и заплакала.

— Я… не хочу без тебя, — снова повторила она.

Он вздохнул И устало согласился:

— Хорошо, пойдем к двери. В конце концов, что нам какой-то один человек перед безграничной свободой и светом?

Шерри постаралась не думать о его словах. И кивнула, поднимаясь.

И в этот момент где-то далеко отчаянно заплакал ребенок.

— Что это? — остановилась она. Ты о чем? — спросил Волк.

— Слышишь? Ребенок плачет… Так горько, точно он… умирает сейчас.

— Ну и умирает, — откликнулся Волк. — Что нам какой-то один человек перед безграничной свободой и светом?

Шерри остановилась:

— Постой, он что, из-за моего решения…

— А ты как хотела? Конечно, все ведь взаимосвязано, просто люди этого не видят… У Бога нет ничего лишнего и случайного… Тем более — это ведь твой ребенок.

— Подожди, — остановила она его. — Как мой? Плачет — мой ребенок?

— Нет, твой умирает тихо. А плачет один еще не родившийся мальчик. Там, на земле. Наверное, он тоже умрет. Потому что ему незачем рождаться. Если на этом свете не будет твоей дочери — зачем ему жить?

Шерри замерла. Она смотрела на Волка и уже хотела ему сказать, что он сейчас рассказывает ей сказки и ничего нет, просто…

Но ребенок захлебывался в плаче. И Шерри стало так его жалко, потому что — если в темноте одиночества взрослый человек — это страшно, ну а совсем крошечное дитя? И она, Шерри, будет в этом виновата?

Она обернулась снова.

— Я…

Она уже хотела снова повторить: «не смогу без тебя», но Волк усмехнулся. И она сказала то, что он от нее ждал:

— Я… остаюсь.

И, поняв, что уже никогда больше его не увидит, никогда на свете, никогда — во времени, бросилась к нему снова, обняла, прижала к себе белую волчью морду и заплакала, выпуская вместе со слезами всю боль неизбежной разлуки.

— Иди же, — сказал он. — И… не оборачивайся…

Она кивнула, вытирая тыльной стороной руки слезы. И пошла прочь.

И только когда ее фигурка растаяла в темноте совсем, Волк завыл, прощаясь с ней, и с любовью своей, и с жизнью…