Она рассмеялась покровительственно, погрозила пальцем с длинным, устрашающим ногтем и, снисходительно понизив голос, проговорила:
— Шалун…
— Не без этого, Вера Анатольевна, — признался он, втайне досадуя, что не умеет краснеть по заказу. А то как бы вышло чудно — отрок, мучительно краснеющий рядом со стареющей гранд-дамой… Просто сюжет для картины. Неравный адюльтер, мезальянс, Дмитрий Воронов, соблазняемый Верой Анатольевной. Художник, которого пытается обольстить королева Елизавета.
Она выжидательно смотрела на него, так пристально, словно и в самом деле ожидала немедленного объяснения в любви с последующим предложением руки и сердца. «Приложением», — усмехнулся Дима, отметив про себя, что нынче он что-то горазд на афоризмы. Может, ему уже пора бросить изобразительное искусство и податься в изящную словесность, заменив ушедших на покой Станислава Ежи Леца и Элиаса Канетти?
— Картинки посмотрим? — поинтересовался он охрипшим голосом, тон которого тут же был Верой Анатольевной совершенно неправильно истолкован, судя по самодовольной улыбке, искривившей ее лицо.
— Конечно, Димочка, — прошептала она с оттенком интимности, глядя ему в глаза и обещая райское наслаждение.
«Лучше бы ты предложила мне „Баунти“, — тоскливо придумал Дима новый афоризм и, чтобы не видеть ее призывно-устрашающего взгляда, сел за компьютер, поскольку теперь старая прелестница оказалась за его спиной. Что, впрочем, не мешало Диме испытывать судороги ужаса от ее навязчивого дыхания в затылок.
В принципе, подумал он, она неплохая тетка. Просто все представления о том, как должны выглядеть аристократы духа, она вынесла из примитивных книжек плохих и средних авторов, которые долгое время навязывались обществу в качестве «великих». Поэтому ей отчаянно хочется выглядеть Анной Андреевной Ахматовой, а не получается у нее… На самом деле-то она напоминает скорее чекистку на заслуженном отдыхе. Хотя верит ведь, что на самом деле именно так и должна выглядеть поэтесса.
И стихи… Дима невольно вздохнул от жалости. Такие стихи банальные, и глупые какие-то, и — что самое важное, никак тетка не поймет, что после пятидесяти смешно писать чувственную лирику, лучше уж за философские этюды взяться… А она все косит под семнадцатилетнюю девочку, сама не понимая, как это смешно…
«Я вслед тебе смотрю, как ты уходишь к другой… С прелестным запахом невинности и грез…»
Дима, конечно, молчал и рисовал даже юную красавицу и кучерявого бонвивана, хотя его так и подмывало изобразить старую графоманку с ее казбечиной в зубах и себя на велике, стремительно удирающего от ее объятий куда угодно, хоть к черту на рога, и даже не надо никаких соблазнительных красоток, право слово…
И без красоток он готов покинуть немедленно общество Веры Анатольевны.
— Как хорошо, — выдохнула она. — И как же правильно вы угадали…Он от удивления даже потерял дар речи и чуть не хихикнул глупо. «Что угадал? Она себя вот такой видит?» Слава богу, он удержался вовремя от опасной второй части, но первая успела вырваться на волю и завертелась прямо перед его носом, опасная, грозящая ссорой с работодательницей.
— Что угадал?
Она, слава богу, не придала этому вопросу судьбоносного значения, и Дима понял, что работу он пока не потеряет.
— Вы угадали внешность моей души, — кокетливо проворковала она и коснулась Диминых рыжеватых кудрей своими красно-вампирскими губами.
«Словно смерть меня коснулась», — подумал Дима, мужественно перенося эту смелую ласку.
И еще он подумал, что страшно недоволен обликом этой «красавицы», которая кажется ему глупой, напыщенной и расплывчатой, и еще вчера он стоял, глядя в ее пустенькие глазки, и думал, что надо что-то изменить в ее облике. Потому что — даже с этим бонвиваном в кудряшках все было нормально, а вот красавица должна быть другой. Похожей на деву светлую. Сошедшую с небес. Смотрящую в небо так, точно там ей видно что-то, чего не может никак разглядеть ни Дима, ни остальные представители человечества. Но раз Вера Анатольевна думает, что вот так неуклюже и пошленько выглядит ее душа, то… Дима невольно засмеялся.
А Вера Анатольевна, зардевшись от удовольствия, уже присела в кресло и затянулась новой папиросиной.
— Сварите-ка кофейку, — томно протянула она.
Дима хотел возразить, что для этих целей в офисе издательства присутствует секретарша Ритка, но промолчал. Покорно отправился за электрическим чайником, достал банку растворимого кофе, и тут ему снова пришел в голову афоризм. «Даже кофе, о котором мечтал только что, становится отвратительным в компании с неприятным человеком».
Поэтому чашку он достал только одну.
«Вот уйдет наша Вера Анатольевна, — решил он, — я этого самого кофе вволю напьюсь. А сейчас не хочу».
Правда, тут же подумал: а уйдет ли она сегодня вообще?
Ведь она на пенсии. И у нее, похоже, теперь одно только дело.
Изводить бедного Диму Воронова своим неминуемым присутствием в его жизни. Ах, в недобрый час появился он пред ее распаленными, страстными очами. Лучше бы ей Вася повстречался, право… Надо поток ее сознания направить на Васю. Это ведь чудо как романтично — поэтесса и охранник… И ново. И свежо.
Только было уже поздно — поезд поэтессиных чувств тронулся, и «колеса ее любви» нацелились именно на несчастного Диму, оставалось только дождаться, когда они раздавят его.
ГЛАВА 2
Казалось, этот день никогда не кончится. Тоня так устала, что ей уже не в радость были покупатели, вдруг свалившиеся откуда-то в таком количестве, словно был совсем не октябрь, а начало апреля. И почему-то покупали солнцезащитный крем и масло для загара, как будто им сказали, что лето снова настанет вот-вот, а то, что небо серое, это ничего. Временное явление, как в июне. Тоня, конечно, понимала, что это просто те счастливцы, которые растягивают себе лето, уезжая в солнечные края, где и слыхом не слыхивали об осенних дождях и неминуемом снеге.
Элька скучала рядом, положив голову на все тот же старый «Космополитен». Ее свитера и юбки почему-то никого сегодня не интересовали, а купальники старый азербайджанский хрыч Фарид почему-то не привез. Наверное, ему еще не сообщили, что осень и зима отменяются. Впрочем, куда больше скучала бедная Ритуля в музыкальном отделе — но для нее скучать было привычно. К музыкальным инструментам независимо от времени года народ особенно не тянулся. Ритуля подумала даже, не научиться ли ей с горя играть на арфе, но утешение было в одном. Ритуля уже давно позаботилась о себе, выбив у хозяина твердый оклад, не зависящий от продаж.
Она как-то сразу заподозрила, что продаж не будет. Правда, однажды ей повезло — какая-то группа закупила у нее целую партию инструментов, перед этим подвергнув ужасному истязанию громкими завываниями гитар и барабанной дробью. Ритуля все стерпела и в этот день горько пожалела о своем «окладе».
Обычно они болтали с Тоней, потому что с Элькой болтать было скучно и противно, но сегодня Тоня была занята.
У Тони не иссякал поток покупателей.
Тоня даже похудела от усердия.
И вообще подумала, что скоро начнет заговариваться.
«Нет, — думала она. — Я вообще к концу дня исчезну. Умру от усталости».
Потом выдалась свободная минутка, уже ближе к вечеру, и Тоня решила, что все закончилось.
«Все, — пообещала она себе. — Больше не стану связываться с Шерри. В конце концов, это ее день. Кто знает, вдруг она и выручку сегодняшнюю с меня потребует?»
Эта мысль показалась ей ужасной, потому что вместе с этой чертовой выручкой, плодом ее усилий, набиралась вместе с накопленными деньгами как раз необходимая для покупки роликовых коньков сумма.
Не то чтобы эти дурацкие роликовые коньки были так Тоне нужны, и нужны они были даже не Тоне, а Пашке, но в конце концов, если уж пришлось сегодня работать…
Когда в зале появился этот нелепый тип в старых джинсах, Тоня не обратила на него особого внимания, решив, что он по Риткину душу. Именно так вот, на Тонин взгляд, должны одеваться несчастные музыканты. Может, арфу даже купит, подумала она, отвернулась от него и вновь предалась мечтам о Пашкиных роликах.
Но тип направился прямо к ней, нахально разрушая все ее надежды на покой.
«Ну вот, — уныло подумала она, наблюдая за ним, — скорее всего, спросит сейчас дешевый лосьон после бритья… И мне придется объяснять ему, что самый дешевый стоит сто девяносто рублей… Он вытаращит на меня глаза, пожует сердито губами и начнет возмущаться. Как будто цены я и устанавливаю… И вообще — именно я и окажусь виновата в том, что он пришел сюда. А какого черта надо было ползти на второй этаж, если внизу отдел косметики и там можно купить дешевый „Арко“?»
И джинсы у него были старые, и плащ выглядел жутко. Какой-то нелепый, мешковатый. К джинсам вообще подошла бы больше куртка.
Странный тип.
Меж тем странный тип замер, беспомощно и близоруко щуря глаза, стал рассматривать выставленные за стеклянной витриной изящные флакончики духов, и особенно его заинтересовала пятицветная коробочка с пятью разными флакончиками, подарочный набор за баснословную, на Тонин взгляд, сумму.
— Пожалуйста, — начал он, оглядываясь на Тоню, — будьте так любезны…
Она изобразила на лице учтивость и живой интерес, догадываясь, что получилось у нее это так себе… Говорить ей не хотелось. Она сегодня так наговорилась на косметическую тематику, что к концу дня была похожа на выжатый лимон и стала врагом косметической продукции вообще.
— Да? — сказала она, удивляясь, что ей удалось выдавить из себя даже это.
— Покажите вот тот набор…
Тоня с сомнением и жалостью посмотрела на его унылый прикид и тихо сказала:
— Это подарочный набор. Он стоит пятьсот рублей. Для нее сумма была неподъемной. Но дяденька почему-то испуганно отшатнулся и пробормотал:
— Да, не пойдет…
— Дорого, — согласилась Тоня. — Хотя, с другой стороны, там целых пять флакончиков…
— Вот и я говорю, что ей это покажется дешевкой, — вздохнул странный тип. — Она не оценит…
Он перешел к стойке, где покоились дорогущие духи, и стал рассматривать их, низко наклонив голову и бормоча что-то себе под нос.
Он явно не собирался уходить. Тоня даже на часы посмотрела, но рабочий день заканчивался только через сорок минут и намекать странному покупателю, что здесь не выставка, и вообще отдел закрывается, она права не имела.
Придется терпеть.
Он все равно ничего не купит, а если и купит… На последние деньги. Порадовать молоденькую пигалицу, которой хочет пустить пыль в глаза. Вот какой, мол, я богатый и крутой… Что ж, за все удовольствия надо платить.
Она и сама не могла понять, почему этот мужик ее так раздражает. Если бы появился бритый гоблин, увешанный золотом и унизанный перстнями, с тупой физиономией, это было бы нормально. И лоснящийся чиновник тоже был бы к месту в своем желании выкинуть тысячу-другую государственных баксов на какую-нибудь крашеную куклу. Но не этот интеллигентный с виду дядька, начинающий лысеть, с беззащитным прищуром умных глаз…
Может, Тоне просто стало обидно за него? «Скорее всего, какой-нибудь учитель. Или преподаватель университета, — думала она, и раздражение постепенно уступало место жалости. — Получил денежку и теперь норовит ее выкинуть на мерзавку с крашеной башкой и отсутствием мыслей… А завтра жрать будет не на что…»
Она так прониклась сочувствием к глупцу, что не выдержала:
— Да купите вы эту коробочку! Откуда она узнает, сколько они стоят, эти духи? Они хорошие. «Ив Роше», между прочим. Старая известная фирма. А если она всякими «Кензо» предпочитает душиться, то она попсовая…
Он заинтересованно посмотрел на нее, и она отметила, что глаза у него странные. Красивые. И почему-то покраснела.
— Почему? — спросил он, не отводя взгляда.
— Что почему? — сердито буркнула она, наоборот, стараясь не встречаться с его глазами.
«И чего влезла, — отругала она себя мысленно. — Твои, что ли деньги?»
— Почему попсовая?
Он продолжал смотреть на нее с лукавым интересом, с легкой улыбкой на губах, которая удивительно ему шла.
— Потому что этими духами все душатся, — сказала Тоня, удивляясь собственной дерзости. — Как надо крутость показать, так непременно этими духами и надушатся… А чем «Ив Роше» хуже? Сами убедитесь, какой тонкий аромат…
Она достала коробку и открутила крышечку.
— Вот, — протянула странному покупателю флакон. — Ведь правда же, удивительная смесь? Такая почти неуловимая и окутывающая… А аромат должен именно окутывать… И еще… — Она убрала флакон в коробочку. — Если ваша дама хочет, чтобы ее запах существенно отличался от запаха, скажем, какой-нибудь заведующей оптовым складом, лучше брать духи малоизвестные… Наша Нина Иванна, толстенная и грубая дама, только дорогущими духами и пользуется…
Он слушал ее и улыбался.
— А какими, если не секрет? — спросил он.
— «Нина Риччи», — еще гуще закраснелась Тоня.
— Тогда давайте мне эту самую «Нину Риччи», — кивнул он. — И эту коробочку тоже…
Она вздохнула. Все-таки не пошли впрок ее наставления…
Он заплатил деньги и снова остановился рядом с ней.
— Эта Нина Иванна очень противная? — спросил он доверительно.
— Да нет, — сказала Тоня. — Просто она обычная, как половник… И надменная.
Он рассмеялся.
— Значит, эти духи то, что надо, — сказал он. И протянул ей набор из пяти флакончиков: — А это вам.
Она от растерянности открыла рот и попыталась впихнуть ему назад странный и неуместный подарок:
— Нет, что вы… Зачем это? Я не могу…
— Можете, — сказал он, продолжая улыбаться. — Потому что…
Он не договорил.
Тоня не успела сказать ничего, так быстро он повернулся и вышел прочь. Оставив ее с неожиданным подарком и глупой улыбкой, непонятно откуда появившейся на лице.
Он и сам не знал, зачем это сделал.
Сначала купил для Лоры подарок. И еще подарок. И духи. И цветы. Все подарки были нарочито банальными. За те годы, которые они с Лорой прожили вместе, Андрей уже научился великому искусству унижать подарком. Подчеркивать серость адресата.
Раньше, в первые годы брака, он в самом деле хотел порадовать ее, немного поражаясь тому, что порадовать Лору можно только «легкой промышленностью». То есть — тряпки, духи, дорогое белье… Если цветы, то непременно розы. А если повезет, — импортные, похожие на искусственные, или — орхидеи…
Лора всегда пыталась подчеркнуть свое сходство с этим бледным цветком, нежным и изысканным.
Она просто мечтала выглядеть именно так.
И сначала у нее это получалось. Тоненькая фигурка, мечтательные, грустные глаза, белокурые локоны…
После рождения Аньки все исчезло.
Оказалось, что фигура у Лоры массивная, с широкой костью, а волосы — темно-русые. И на орхидею она перестала походить совершенно. Наверное, все-таки надо иметь внутреннюю «орхидею», усмехнулся он про себя. А там нет вообще цветка. Все просто и примитивно.
Да, Лора не любила книги. Если она что-то и читала, это были исключительно «полезные» книги — здоровье, косметика, прически, диеты… и секс. То, что найдет практическое применение. То, что поможет Лоре вернуть облик орхидеи…
Он прикрыл глаза. «Боже, как стыдно, — усмехнулся он. — Я брюзжу, как старик. Я сам себя пытаюсь убедить, что не люблю ее. Свою жену. Бедную, запутавшуюся девочку, которая могла бы быть орхидеей, если бы не ошибочные представления об этом нежном и беззащитном цветке. Я бы должен сейчас умереть от жалости к этой девочке, а я пытаюсь мысленно ее уничтожить».
И все же он не мог уже снова полюбить ее, увидеть в ней ту хрупкость, которая пленила его много лет назад. Теперь она слишком изменилась. Даже кость стала шире.
Интересно, подумал он, останавливаясь на красный свет рядом с магазином «Дикая орхидея». А если бы она не посмотрела в юности фильм Залмана Кинга, любила бы она этот странный, нежный цветок?
И тут же перед глазами возникла маленькая продавщица с темными, собранными на затылке в хвостик волосами…
Он невольно улыбнулся, вспомнив нежную округлость щек, быстрый взмах длинных, темно-коричневых ресниц, удивление в больших, зеленоватых глазах.
И этот румянец на щеках, так украсивший ее полудетское личико…
«Орхидея», — подумал он, улыбаясь и почти забыв о Лоре.
Случайный подарок для его фантазии.
Образ, рожденный самим Богом, и образ, на который ему дали полюбоваться, запомнить ее случайные черты, чтобы воплотить в новом своем… «проекте»? Он ненавидел это обозначение.
И сериал тоже.
Новый фильм.
Длинный, загадочный, с маленькой героиней, похожей на Тави Тум, и на Режи — Королеву Ресниц, и на всех гриновских героинь, любимых Андреем всю жизнь…
И с Волком.
Он почти увидел ее, эту девочку, за которую Волк был готов отдать жизнь. Почувствовал ее теплое дыхание. И — несмотря на то, что эта маленькая продавщица была слишком хороша собой, а та, нужная ему девочка должна была обладать неправильными чертами лица и быть некрасивой, но прелестной, он почувствовал, что сможет теперь найти ее облик. В этой девушке из магазина было что-то от его героини. И, почувствовав это, он уже начал придумывать и ее…
Ах, как жалко, подумал он, трогая машину, что в жизни ему такие девушки встречаются нечасто! И случайно… А может быть, тут же нахмурился он, при ближайшем рассмотрении маленькая Ассоль окажется той же Лорой?
Все, что ни делается, исключительно к лучшему, вздохнул он, выезжая с городской магистрали в сторону Волги, где располагался его дом.
Их с Лорой дом.
Их любовное, черт его побери, гнездышко…
Он почувствовал, как сжалось сердце. Подстреленная на лету птица, усмехнулся он. Как в недавно увиденном фильме — летящая стая, а внизу охотники, и вот — сухие щелчки выстрелов, и птицы падают… Они пролетели огромное расстояние, стремясь обрести покой хоть на некоторое время, — и обрели вечный покой…
Никто никого не может обвинить. Птицы существуют для полета. Охотник существует для убийства летящей птицы. У каждого свой смысл существования.
И все-таки интересно, подумал он, а эта девушка в магазине — кто она? Охотник — или птица?
И недовольно поморщился, поймав себя на том, что мысли его снова вернулись к ней, а потом — улыбнулся…
Он не позвонил.
Шерри все еще не теряла надежды, стараясь не отходить далеко от телефона. Но Бравин не звонил.
Время, которое сначала текло медленно, убыстряло бег и теперь летело, превращая час в минуту…
Бравин не звонил.
В душе у Шерри начала подниматься паника. Она старалась не смотреть на часы. Она пыталась найти себе занятие, чтобы не думать о телефоне, молчаливом и безжалостном, но все ее занятия оставляли голову пустой и свободной. Она покрасила ногти на ногах и руках в темно-вишневый цвет. Ногти казались совершенно черными. Потом она зачем-то смыла макияж и снова накрасилась — продолжая при этом неотступно думать о Бравине. О телефоне. О том, что с ней теперь будет.
С этого дня у нее ничего не оставалось. Ни Бравина, ни квартиры, ни средств к существованию. Маленькую зарплату Шерри не могла посчитать средством к существованию. Скорее — к прозябанию. Вопрос «куда я денусь и как мне теперь быть?» не оставлял Шерри в покое. Когда она отправилась на кухню выпить кофе, вопрос последовал за ней и остался, не давая бедняге отрешиться от гнетущей реальности.
Она так измучилась, что была уже готова сама броситься к телефону, набрать бравинский номер и сдаться ему на милость, презрев остатки гордости. Искушение было так велико, что Шерри уже с трудом справлялась с собой.
— Скорей бы уж Тоня пришла, — бормотала она. — Если она будет ругать меня за то, что я все-таки позвонила Бра-вину…
Будет, усмехнулась Шерри, представив себе рассерженную Тоню. «Как ты могла, он же подлец, нельзя так унижаться…»
Она посмотрела снова сначала на часы, потом на телефон, потом снова на часы и, вздохнув, отпила из чашки обжигающий глоток кофе.
— Вот придет Тоня, — сказала она себе. — Посидим с ней, обе грустные, брошенные, несчастные… И станет нам хорошо. Поплачем, поговорим… Ну, поживу я у нее какое-то время, потом найду квартиру… А сдаться — всегда успеем.
И, решив так, с удивлением обнаружила, что паника исчезла и на губах появилась улыбка, и перестал ее волновать Бравин с его подозрительным молчанием, и телефон тоже…
День угасал, а работы было еще много. В принципе так было всегда. Дима уходил последним. В офисе оставались только он и охранник. И наступала благословенная тишина.
«Самое главное, что наша сексуально озабоченная старушка уйдет», — подумал Дима. Пока Вера Анатольевна не спешила. Она делала вид, что увлеченно рассматривает Димины иллюстрации, иногда издавала одобрительный возглас и долго смотрела в Димин затылок, призывая его обернуться. Когда же ей это не удавалось, она недовольно причмокивала вампирскими губами и щурилась, бормоча себе под нос, что это — «из рук вон плохо».
Диме было наплевать, что она думает. Его раздражало ее присутствие. Диму подмывало резко обернуться и спросить ее, чего она, собственно, ждет. И чего она хочет от него. Впрочем, он догадывался, чего именно. Задать такой вопрос было чересчур рискованно. Лучше промолчать. А то нарвешься на томный, многозначительный взгляд, и — не дай бог! — придется объясняться…
Поэтому Дима стоически терпел ее присутствие, стараясь не думать о ней. Пусть себе сидит. Пусть причмокивает. Пусть шепчет себе под нос мантры-заклинания.
Провожать-то ее он не пойдет, это пусть не надеется.
Видимо, последнюю мысль она уловила.
Поднявшись, посмотрела на часы и поинтересовалась:
— А вы, Димочка, домой не собираетесь?
— Нет, — буркнул он, не отводя взгляда от монитора. — Работы много… Надо успеть до завтра…
— Ну что ж, — протянула печально Вера Анатольевна. — Не судьба… Хотела вас пригласить на чашечку кофе… С коньяком.
«Боже ты мой, — подумал Дима. — Она хоть сама-то понимает, как это убого?» А ей сказал:
— Спасибо, как-нибудь в другой раз…
Она кивнула.
— Счастливо вам, Димочка, управиться… с работой…
— Спасибо, Вера Анатольевна…
«Шла бы ты скорее, оставила меня в покое».
Она замешкалась у выхода, обернулась и, обволакивая его томным взглядом, проворковала:
— До свидания, милый. До завтра…
Когда за ней закрылась дверь, Дима откинулся в кресле и выдохнул с облегчением:
— Слава богу…
Теперь можно было немного расслабиться.
Теперь можно было, подождав немного, отправиться домой.
Работу он сделал уже час назад…
Тоня и сама не знала, что с ней происходит. «Экая ты глупая, — думала она улыбаясь. — Какой-то дяденька подарил тебе духи на бедность, а ты и рада…»
И все же эта разноцветная коробочка грела сердце, и все вокруг казалось таким же разноцветным и радостным, как эта коробочка с духами, и Тоне хотелось сохранить это ощущение тепла и эту улыбку, пусть даже глупую…
Кто-то толкнул ее по дороге, проговорив что-то типа «двигаться надо, а не торчать тут как столб», но Тоня почему-то не отреагировала, только испугалась за благословенную коробочку с духами, покрепче ее прижала и пошла к остановке.
По дороге остановилась и увидела Бравина — он стоял в распахнутой куртке, прислонившись к машине. «Надо ему сказать, что Шерри нет», — подумала Тоня, но решила — не стоит, пусть себе постоит, подождет, так ему и надо! Уж к Бравину сострадания не стоит проявлять ни в коем случае.
Из дверей вышла девица и осмотрелась. Потом улыбнулась Бравину и быстро направилась к нему.
Тоня с этой девицей еще не успела толком познакомиться, да как-то и не стремилась. Девица была новенькая. Поставленная в «золотой и драгоценный» отдел, она и сама там стояла с видом «золота и драгоценности», всем своим видом источая надменность и презрение к окружающим. И только со своими клиентами она менялась, подобно хамелеону, становилась подобострастной и изогнутой в раболепном порыве. О, не со всеми — она словно вычисляла тех, которые могли бы, при желании, скупить весь отдел оптом. Вместе с продавщицей. На тех, кто победнее, девица посматривала с учтивым превосходством и скукой.
Дальнейшее показалось Тоне страшным сном, потому что Бравин ее поцеловал и распахнул дверцу машины, и девица забралась туда царственно, как владелица и Бравина, и машины, и целого мира…
И самым страшным в этом тандеме было рабское положение Бравина. Не то чтобы Тоня за него переживала, нет — она даже испытала нечто напоминающее ликование и подумала, что так ему и надо, этому животному. Но — воспоминание о том, как это самое раздавленное сейчас животное обращается с Шерри, словно вымещая на ней злобу за собственное теперешнее положение, заставило Тоню испытать и злость, и боль обиды за подружку, и жалость к ней.
Тоня немного постояла, провожая их ошеломленным взглядом, и подумала: что же теперь будет делать Шерри, дурочка Шерри, свято уверенная, что Бравин — ее, навеки?
Ей даже еще больнее стало там, глубоко внутри, и голова закружилась…
«Потом, — подумала она. — Я потом соображу, что делать… Или — пусть все образуется само?»
Она пошла дальше, и теперь ей казалось, что она несет что-то тяжелое, даже плечи ссутулились.
Мимо неслись машины, с фасада супермаркета хищно улыбалась белокурая красотка с ослепительными зубами, рекламирующая почему-то не зубную пасту, а краску для волос. Напротив нее куда-то устремился актер Хабенский в «Ночном дозоре», а Тоня наконец-то остановилась возле остановки своего автобуса, и ей казалось, что она живет своей жизнью и в своем маленьком мире, и нет там места ни для машин, ни для красотки этой саблезубой, ни для актера Хабенского… Только для Тони, для маленькой разноцветной коробочки и для мелкого Пашки. И для несчастной, глупенькой Шерри, которой кажется, что она любит этого самодовольного индюка, и которая будет сильно-сильно переживать и горько плакать, когда увидит этого надменного козла, раболепно изогнувшегося перед надменной «золотой» куклой.
Она покрепче прижала к себе разноцветную коробочку и даже прикрыла глаза, чтобы уйти от этих невеселых мыслей, и привычно стала придумывать свое «несбыточное», про дом на зеленом холме, и внизу было озеро, тихое-тихое, и небо было с медленно плывущими розоватыми облаками. Тоня сидела на берегу озера и рассматривала в чистой, прозрачной воде золотых рыбок. А из дома на холме доносились смех Пашки и голос матери и еще чей-то голос, мужской, незнакомый… И Тоня невольно улыбнулась, так все было хорошо в ее придуманном, тихом мире.
Автобус появился в конце улицы. Тоне даже стало немного грустно, что сейчас она вернется в привычный мир, к Шерри, войдет в свою малогабаритную квартирку, увидит привычное желтое пятно на потолке кухни, старую плиту с навсегда поселившимися на ее поверхности пятнами… Убогость этого мира была так несовместима с разноцветным миром Тониных грез, что ей стало грустно нестерпимо, как будто она ударилась о что-то твердое, и стало больно оттого, что ничто никогда не изменится к лучшему. «Все будет так, исхода нет» — тянутся нескончаемой серой чередой дни, работа-работа-работа! Ей захотелось вдруг громко закричать — она почему-то связала нескончаемую безнадежность будней вот с этой блондинкой, у которой были хорошие зубы. Как будто именно она и явилась причиной Тониной тоски.
«Да при чем тут она? У нее тоже жизнь скучная. Может, ей до смерти надоело сначала позировать, а потом на себя пялиться? И — кто знает, не чувствует ли она ежеминутно ненависть к себе людей, у которых не все в порядке? Не только с зубами, а с жизнью вообще?»
И — что случилось, Тоня? А ничего особенного…
Просто в очередной раз споткнулась о реальность, грустно усмехнулась она про себя. Мечтала бы поменьше, реже витала б в облаках, проще жить стало бы. Веселее. И как там Шерри? Позвонил ли ей уже Бравин? Тоня и не сомневалась, что позвонил, ему ведь Шерри необходима. Чтобы рядом с кем-то ощущать себя значимым и сильным. Люди, подобные Бравину, думают, что сила именно в этом. В унижении другого… Она вдруг вспомнила ту девицу, с которой он был, и ей стало не по себе. Как она скажет об этом Шерри? И надо ли ей об этом говорить?
И как вообще ей надо себя вести, если Бравин уже сидит у нее дома, с наглой своей мордой, прекрасно зная, что Тоня ничего не скажет своей подружке, дабы не расстроить ее?
Кто-то толкнул ее, продвигаясь внутрь, пробормотал «извините», и Тоня невольно обернулась. «Бывают же такие глаза», — невольно улыбнулась она, встретившись взглядом со взглядом молодого человека, только что вошедшего на остановке. «Такие яркие. Как… один из цветов там, на заветной коробочке. Из разноцветного мира».
И она невольно улыбнулась ему, а он — ей…
— Ничего, — почему-то покраснела Тоня. — Народу очень много…
— Час пик, — улыбнулся он ей, глядя на нее очень внимательно. — Никуда не денешься…
И пошел дальше. Странный, с рыжеватыми волосами и такими яркими, зелеными глазами…
«Как будто он живет в моем придуманном, разноцветном мире, — подумала Тоня. — Вышел оттуда ненадолго и сейчас снова там исчезнет…»
Она даже оглянулась, пытаясь увидеть его еще раз. Он стоял. И все-таки Тоне стало грустно. Потому что он сейчас исчезнет, растворится, и вообще — он из другой реальности. Не Тониной…
Она теперь даже знала, как выглядит тот жилец ее сказочного дома, чей голос она слышала. Именно так. И голос… Тоня испытала смятение, поняв, что голос, который она так часто слышит там, в ее белом доме на зеленом холме, именно такой.
Объявили Тонину остановку, и она пошла к выходу.
И когда она оказалась на улице, снова оглянулась, и ей показалось, что он тоже смотрит на нее с грустью. Или ей это снова придумалось?
Придумалось, решила Тоня. И пошла по дороге к дому, все же прижимая к себе пакетик, в котором пряталась маленькая разноцветная коробочка, хранящая в себе путь в другой мир…
Он остановился у двери. «Точно это и не мой дом, — усмехнулся про себя. — Не мой».
И, парализованный непонятным чувством страха, замер, пытаясь совладать с собой. «В конце концов, — напомнил он себе, — это я строил этот дом. Этот мир. Здесь ведь все — на моих плечах. Это мои гонорары — в каждом кирпичике. В каждом витражном стеклышке. В каждом диковинном растении…»
Но — и сам прекрасно знал, что только одно «диковинное растение» обладает неограниченными правами и на дом, и на сад, и на самого хозяина…
Лора.
Лорина тень мелькнула в окне, на минуту замерла там и тут же исчезла. Она не хотела, чтобы он ее видел.
Он заслонился, как щитом, подарком и букетом роз и шагнул к двери. Прекрасно понимая, что это его не спасет — он так и останется для нее приносящим дары данайцем.
Что-то сломалось в их отношениях раз и навсегда. Он же не слепец, он видит это.
Более того — он это чувствует, и, может быть, это самое страшное. То, что с каждым мгновением капля за каплей уходит из его души любовь, и он видит это, но ничего не может изменить.
От него это уже не зависит…
Дверь раскрылась, и Анька бросилась к нему с порога:
— Па…
Он схватил ее, поднял, прижал к себе крепко-крепко и зажмурился, вдыхая Анькин сладкий запах, слушая ее лепет, чувствуя себя наконец-то счастливым.
«А вот ей-то я ничего не принес, — подумал он с раздражением. — Потому что ее любовь не измеряется в потребительских единицах. Но боже, почему она должна страдать от этого?»
Он прижимал ее к себе все сильнее, чуть не плача от счастья, от близости этой «женщины своей жизни», и, когда поднял глаза и столкнулся взглядом с Лорой, стоящей на пороге, он был уже защищен от холодного и цепкого взора. Он был уже готов. Он даже смог улыбнуться ей тепло и ласково, снова воруя частицы любви у Аньки.
Она стояла и улыбалась одними губами, глаза же оставались странно безучастными. Раньше, в самом начале их знакомства, эта безучастность казалась ему таинственной грустью, возвышенной печалью — да мало ли какая ерунда придет в голову влюбленному мужчине. Потом он понял, открыл для себя, что это — взгляд человека, обращенного внутрь себя. Все остальные эмоции — просто попытка вежливости, не более того…
Тем не менее он отпустил Аньку и подошел к Лоре.
— Здравствуй, родная, — сказал он, целуя ее в губы, и, отстранившись, восхищенно добавил: — Как же ты хороша, радость моя…
«Хоть эта часть игры близка к правде, — отметил он про себя. — Она ведь и в самом деле хороша».
Этого у нее не отнять. Она умела преподнести себя, проводила много времени в салонах, великолепно владела искусством визажистки. Она служила своему телу, вспомнились ему слова из какого-то романа, и тело служило ей, оправдывая ее существование под небом, ибо ничего другого у нее попросту не было…
Он снова поймал себя на том, что его мысли саркастичны и он словно зол на нее, зол, неизвестно за что, впрочем… Известно. За ее присутствие в его жизни.
Боже! Когда это случилось? Когда ненависть пришла на смену любви и — была ли любовь вообще?..
Ему стало так грустно и так жалко их обеих, и маленькую рыжую девочку, и эту красивую, холеную женщину. И самого себя…
— Я люблю тебя, — прошептал он едва слышно, но — верил ли он произнесенным словам?
Она улыбнулась, на минуту ему даже показалось, что она услышала то, что он ей сказал, но он тут же вспомнил, что весь этот ритуал — только часть игры, не более, и ему стало легче. Как, осознав, что его положение безнадежно, больной успокаивается…
— Ох, чуть не забыл…
Он достал свои «данайские дары», протянул их ей, она изобразила радость, хотя теперь уже привыкла к этому, и они изобразили «по сценарию» жаркие и страстные объятия.
Для Аньки.
Он украдкой посмотрел на нее.
Девочка стояла, грустно наблюдая за плохо сыгранным спектаклем, и он вдруг ощутил, как ей хочется сейчас заплакать от этой фальши, но и она вынуждена принимать участие в этом спектакле.
И не в силах прекратить это, только вздохнул коротко и подмигнул своей единственной зрительнице, как бы намекая ей, что потерпеть осталось совсем немного, бездарная постановка вот-вот закончится…
Она по привычке достала ключи. Ее мысли все еще витали далеко, в мире, где она, Тоня, была не скромной продавщицей из магазина французской косметики. И куча бытовых проблем ее не одолевала. Она… На секунду она вдруг задумалась, а чего же она хочет, и сама удивилась, что все ее мечтания сводятся к одному. Теплу в доме. Уюту. Тихому, безмятежному покою. И — любви, не важно, кто ее будет любить, лишь бы… Она вздохнула, считая эту часть своих мечтаний самой невыполнимой. Лишь бы ее и Пашку любили…
Понимали.
Жалели, когда Тоне было плохо. Понимали, что Тоня устала, и просто гладили ее по плечу или ничего бы не делали, пускай… Просто — один взгляд, полный нежности и заботы. Один-единственный взгляд! Неужели она так много хочет?
Она почувствовала легкую боль в груди — ах, как бы было это хорошо, если б выполнимо.
Вздохнув, чуть не вставила ключ в замочную скважину, но вспомнила, что дома Шерри, повертела ключ в руке и позвонила в дверь.
За дверью тут же раздались быстрые шаги — Шерри ждала ее, и Тоня попыталась определить по шагам Шеррино настроение. Как она? Порхает от радости как птичка — и это значит, что невыносимый Бравин объявился, или она печальна, потому что… Тоня вздохнула. Если Бравин появлялся, то он еще лгун и лицемер. Ко всем его неприятным качествам — это просто кошмар какой-то получается, а не предмет страсти! И как Шерри могла его любить?
Но тут же в глубине ее сознания появился вопрос к самой себе — а как ты, Тонечка, могла любить своего драгоценного Алекса, который, если посмотреть, был куда хуже этого Бравина? Как ты могла его любить, жить с ним, тащить на себе помимо своих проблем еще и проблемы всей их семейки, мучить себя и Пашку постоянным общением с этими странными людьми, как ты могла? Тебе ли судить Шерри?
В это время открылась дверь, и Тоня, к счастью, была вынуждена отвлечься от этих правдивых размышлений о самой себе.
Шерри выглядела измученной, и лицо у нее было опухшим, с красными пятнами. «Значит, она плакала, — подумала Тоня. — Она плакала, и — одно из двух: или Бравин позвонил и рассказал ей всю долбаную правду, или он так и не удосужился набрать телефонный номер. Второй вариант мне нравится больше».
Она знала, что правда, горькая правда, неминуемо всплывет, не оставляя Шерри шанса сбежать от нее, но все-таки предпочитала отодвинуть этот момент истины на далекое «потом». Хотя бы — когда Шерри не будет уже воспринимать так остро все связанное с Бравиным.
В глазах подруги мелькнула радость, но Тоне все же показалось, что еще в Шеррином взгляде спряталось разочарование — как будто она все-таки ждала не Тоню…
Бравина.
Ах, Шерри, глупенькая Шерри, покачала она головой и подумала: «До чего хорошо, что я уже никогда не испытаю этого идиотского чувства влюбленности…»
— Привет, — сказала она и улыбнулась.
Шерри улыбнулась ей в ответ, кивнула и только тут увидела Тонину разноцветно-счастливую коробочку.
— Что это? — поинтересовалась она.
— Это?
Она и забыла, что так и несет в руках этот маленький кусочек иной жизни. Детскую мечту, которой никогда не суждено воплотиться. Маленькую, такую маленькую, что даже обидно становится — вот так, Тоня, и мечты у тебя должны быть совсем маленькие…
Крошечные.
— Это…
Она уже хотела сказать, что это ей подарили, но посмотрела на потухшие глаза подруги и пожалела ее быстрее, чем пробудился разум.
— Это тебе, — сказала она, с некоторой поспешностью протягивая коробочку с духами Шерри.
Шерри застыла, не сводя с чудесного подарка глаз, нервно облизнула губы и, подняв наконец-то огромные, изумленные глаза, переспросила:
— Мне?
Тоня кивнула.
— Тебе, — тихо повторила она.
— Но… почему?
Конечно, Тоня могла бы еще соврать, что это ей передал Бравин, или еще какую глупость сморозить, но она вовремя одумалась — уж такого счастья она этому толстому уроду не устроит!
— Просто так, — сказала она, стараясь не смотреть на уходящий в другие руки кусочек волшебства. — Это… бракованные… Там с коробкой что-то было. Списали. Я…
Врать дальше ей не хотелось. Да Шерри и не напрашивалась. Она просто счастливо улыбнулась, обняла Тоню и прошептала:
— Спасибо… Это так… чудесно. Правда, это ведь дорогие духи?
Тоня что-то пробормотала, отчаянно краснея, и подумала: «Тоня, ты просто дура, потому что завтра Шерри выйдет на работу и сама узнает, что никто никаких духов не списывал…»
И плевать, решила Тоня. Может, она внезапно нашла пятисотку. И решила вот так ее потратить… Мало ли что ей пришло в голову.
И что из того, что Шерри узнает?
Главное — чтобы никто не сообщил ей «приятную новость» о Бравине.
По крайней мере, пока она не придет в себя.
Он уже давно ловил себя на мысли, что собственный труд ему неинтересен.
Когда творчество продается, оно перестает быть наслаждением, подумал он и невесело усмехнулся.
А что делать? Где найти выход?
Дима рассмеялся и встал. Потянувшись, он посмотрел на экран. Там улыбалась пухлогубая красотка. И почему-то Диме она совсем не нравилась. Он даже подумал, что никогда не купил бы рекламируемые косметические средства, будь он женщиной. Его бы оскорбило такое видение женской красоты. Почему-то он подумал, что лицо той девушки, которую он сегодня случайно увидел, мельком, было бы более кстати…
Может быть, она не такая красавица, на взгляд «новых глашатаев красоты», усмехнулся он. Но — эта беззащитность, эта тихая улыбка… Бог мой, скоро их совсем не станет! Все женщины будут подражать образу Вампиреллы. И он, Дима Воронов, приложит свою руку к созданию нового «имиджа».
Как просто — надо заменить одно слово другим, и смысл бытия тускнеет…
Имидж — образ. Образ — имидж…
Одно слово — требовательное, насыщаемое душой, а второе…
Жалкая тряпочка-бикини, наполняемая только общим выражением лица.
Он открыл бар, достал бутылку «Шардонне», плеснул в стакан вина. Снова усмехнулся.
«Шардонне» в граненом стакане».
По радио снова говорили о заложниках и террористах. О страхе, боли, ненависти, — о том, что испокон веков называется емко и страшно — «зло» или «зло под солнцем», а потом снова включили рекламу — сразу, после рассказа о детях-заложниках. И кто-то по радио беспечно вопросил: «Маня, ты куда?», а Маня эта в сотый раз отправилась покупать шкаф-купе, и Дима уже не мог вспомнить, про что пелось в этой песенке раньше. И куда Маня ходила раньше, когда еще не было этих шкафов.
Эта рекламная песенка и Димины мысли были такими неуместными и отвратительными, именно сейчас, когда там, где-то далеко, несколько сотен детей были в руках упырей с человеческими лицами, этого «зла под солнцем». И Дима подумал, что «зло» плодится и размножается именно потому, что из этого мира неслышными шагами уходит красота. А вместо нее — этой вечной, тонкой красоты — рождаются гомункулусы, денатурированные красотки, и чем дальше удаляется оскорбленная этой заменой красота, тем меньше у мира шансов спастись…
И он, Дима, помогает плодить этот отвратительный денатурат.
Это ведь его творение, глупая красотка, которая плевала на все несчастья мира, заботясь только о состоянии своих зубов.