Дико заржав от страшной боли, лошадь попятилась, валясь на бок. Катон, увидев стремительно приближающуюся к нему землю, каким-то чудом успел скатиться с седла. Его не придавило, хотя падение едва не вышибло из него дух. Несчастная лошадь с оглушительным ржанием молотила воздух копытами, тогда как лесное страшилище, отбежав и на повороте взрыв короткими мощными ногами толстый слой палой листвы, опять нацелилось ударить ей в брюхо. Катон с трудом приподнялся, пытаясь восстановить дыхание и одновременно нашарить в густом папоротнике копье. Он вскинул голову и открыл рот, чтобы позвать на помощь, но его легкие смогли вытолкнуть через горло только сдавленный хрип. Затем в глаза ему бросился поблескивающий наконечник копья, он потянулся к нему и, схватив древко, развернулся к лошади. Та, лежа на боку, все еще била ногами, но лишь передними: задние были недвижны, и юноша понял, что у животного сломан хребет. Кабан, громко хрюкнув, рванул клыками конскую плоть, а Катон скрючился за поверженной жертвой, выставив перед собою копье.
— Катон! — В голосе Макрона звучало беспокойство. — Что происходит?
А происходило вот что — на глазах у Катона кабан вспорол бивнями лошадиное брюхо, а когда отдернул окровавленное рыло, то вытащил с ним из раны зацепившуюся за клык кишку. Потом налитые кровью кабаньи глазки уловили движение: зверь мигом повернулся и бросился к человеку.
— Дерьмо! — выдохнул Катон, перелезая через лошадиный круп.
Рассерженный вепрь подскочил к тому месту, где только что был его враг, но не смутился, а с храпом подпрыгнул и вновь устремился к Катону. Тот, в страхе оглядываясь и сжимая копье, уже бежал через чащу туда, где в подлеске виднелись просветы. Разъяренный кабан несся за ним как таран: в любой миг он мог настичь беглеца и располосовать ему спину.
Внезапно путь юноше преградил толстый ствол давно упавшего дуба, покрытый теперь зеленым, поблескивающим под дождем мхом. Без лишних раздумий Катон с маху перепрыгнул через него, но не удержался и грохнулся наземь. Теперь бежать было поздно. Перекатившись на четвереньки и быстро вскочив, он упер древко копья в какую-то кочку и выставил наконечник перед собой — над древесным стволом.
Вепрь шумно проломился к преграде, изготовился к броску и взметнулся ввысь — страшный, огромный, с окровавленным рылом и торчащими из открытой пасти клыками. Он стремился сбить врага с ног и потому всем своим весом сам напоролся на широкий зазубренный наконечник косо поставленного охотничьего копья. Острие пробило кабану грудь, проникнув вглубь, к жизненно важным органам зверя. Сила толчка вырвала древко из рук охотника за долю мгновения до того, как оно с треском переломилось.
Кабан, хрюкнув, свалился и отчаянно завизжал, пытаясь вскочить. Копье хрустнуло около наконечника, и из раны в щетинистой шее торчал лишь короткий обломок. Зверь бился, стараясь избавиться от него, разбрызгивая кровь по папоротникам и мху. Катон подхватил с земли древко и с силой вогнал его кабану в бок, налегая всем телом. Зверь завизжал еще громче и забил копытцами, попадая юноше по ногам. Тот, игнорируя боль, наваливался на свое оружие, вращая его из стороны в сторону и проталкивая все глубже. Животное теряло кровь, а с нею и силы, тогда как охотник, напротив, давил все сильнее, цедя сквозь стиснутые зубы:
— Подыхай, скотина! Подыхай!
Мощные ноги больше не дергались и не бились, они обмякли и замерли. Последовало еще несколько хриплых, свистящих вздохов, и кабан с последним содроганием испустил дух.
Катон медленно разжал побелевшие от напряжения пальцы и привстал на колени, дрожа от облегчения и возбуждения. Он сделал это — убил кабана, а сам жив и даже не ранен! Просто не верится. Юноша посмотрел на добычу, и ему показалось, что мертвый зверь выглядит меньше, чем во время схватки. Не намного, правда, но все-таки. Вот ведь обида. Потом, приглядевшись, Катон заметил торчавшие из полураскрытой окровавленной пасти клыки и вываленный между ними язык и вздрогнул.
— Катон!
Голос Макрона звучал в отдалении, со стороны смертельно раненной лошади, и в нем безошибочно угадывалась тревога.
— Я здесь!
— Держись, парень! Я иду к тебе.
Катон поднялся на ноги и услышал еще один возглас — уже оттуда, где находился царь. Он затаил дыхание и навострил уши. Крик повторился.
— На помощь! Убивают! На помощь!
Теперь Катон узнал голос Верики и сам, обернувшись, закричал во весь голос:
— Макрон! Сюда! Скорее!
Ноги путались в густом папоротнике, ветви хлестали по лицу, когда он, не разбирая дороги, несся на царский голос. Позади Макрон выкликал его имя.
— Сюда! — крикнул Катон через плечо, за что-то запнулся, но при падении успел инстинктивно выставить вперед руки, извернулся и тут же снова вскочил.
Как оказалось, запнулся он о Тинкоммия. Тот валялся во мху, схватившись за голову. Между пальцев сочилась кровь, глаза были затуманены. Его копье лежало у него на груди.
— Тинкоммий, где царь?
— Что? — Бритт потряс головой, явно плохо соображая.
— Царь?
Глаза Тинкоммия прояснились: он перекатился на бок и указал на узкую тропку:
— Туда! Быстрее! Артакс напал на него!
— Артакс?
— Скорей! Помоги! Спеши! Я сейчас встану… Артакс!
Не дослушав, Катон устремился по тропе, помеченной темно-красными пятнами на палой листве и папоротниках. Внезапно тропа вывернула на маленькую поляну, где локтях в семи от нее, под стволом старого дуба неподвижно лежал старый Верика с кровоточащей раной на голове. Над ним с увесистой корягой в руке возвышался Артакс. Когда центурион выбежал из подлеска, бритт поднял глаза и злобно оскалился:
— Катон! Прекрасно. Иди-ка сюда!
— Брось палицу! — крикнул Катон. — Брось сейчас же!
— Хватит с меня твоих приказов, — прорычал Артакс и уже было шагнул навстречу римлянину, но остановился и настороженно огляделся. — А где Тинкоммий?
Катон, воспользовавшись заминкой, бросился на него, и оба они, едва не грохнувшись на неподвижное тело царя, покатились по мокрой земле. Катон вскочил на ноги первым, успев лягнуть бритта подкованным каблуком сапога, угодив ему прямо в лицо. За хрустом переносицы раздался громкий крик боли, что, впрочем, не помешало Артаксу тоже вскочить на ноги и замахнуться дубинкой. Катон нырком ушел от удара и присел, готовясь к атаке.
Где же, и впрямь, этот хренов Тинкоммий? И не менее хренов Макрон?
— Ты заплатишь за это, римлянин! — прорычал сквозь зубы Артакс. — Предупреждаю, лучше не суйся!
Катон прыгнул вперед, но на сей раз Артакс был готов к нападению. Он отступил в сторону и огрел дубинкой противника по лопаткам. Центурион, из которого удар вышиб дыхание, рухнул наземь. Он видел, как кельт удовлетворенно кивнул, и ждал, что сейчас тот добьет его, сокрушив череп. Этого не произошло: Артакс повернулся к царю. Но не успел ничего предпринять: послышался тупой звук — и знатный атребат вскрикнул, пронзенный охотничьим копьем своего царственного кузена. Отброшенный силой удара в сторону, он упал, темное древко косо поднялось к небу. Тинкоммий, шатаясь, подошел к телу, схватился за копье, уперся ногой в ребра около раны и с поворотом вырвал зазубренный наконечник из груди Артакса. Потоком хлынула кровь, тело Артакса напряглось и дернулось, будто он силился встать. Тинкоммий каблуком припечатал кузена к земле, и тот на последнем издыхании протянул руку и вцепился в тунику Верики.
— Царь… царь…
Катон все еще лежал на земле. Воздух пока не шел в его легкие, а руки и плечи после удара совсем онемели, отказываясь повиноваться, и ему оставалось только смотреть, как Тинкоммий опускается на колени возле царя, выискивая в нем признаки жизни.
Затрещали ветви, и на поляну из лесной чащи вывалился Макрон, потрясая копьем, которое он готов был метнуть в любого, кто встанет у него на дороге. Растерянно оглядевшись, ветеран осадил коня, соскочил с седла, подбежал к Катону и перевернул его на спину.
— Ты в порядке?
— Сейчас отдышусь.
Макрон кивнул, потом взглянул на поверженного Артакса, так и сжимавшего в мертвой руке складку царской туники. Тинкоммий повернулся и холодно встретил его взгляд.
— Что тут происходит?
— Артакс… — пробормотал Катон. — Он пытался убить Верику.
— Как царь? — крикнул Макрон Тинкоммию. — Жив?
— Жив. Пока, — кивнул Тинкоммий.
— Ну ни хрена себе! — выдохнул Макрон. — Что же теперь будет?
ГЛАВА 25
— Как старик? — сразу спросил Макрон. — Есть улучшения?
Катон, присев на скамью рядом с другом, покачал головой. Он только что вышел из царской спальни, где римский медик ухаживал за царем под бдительным присмотром Кадминия. Макрон пил местное пиво и старался хоть чуточку обсушиться возле тлеющих углей жаровни. День сегодня выдался долгим и трудным во всех отношениях.
Назад в Каллеву охотничий отряд с раненым государем спешил под проливным дождем. До города добрались к сумеркам, промокшие и дрожащие. Трибун Квинтилл приказал Катону и телохранителям отнести Верику в царские покои, тогда как Макрон стремглав помчался на базу за лекарем. Квинтилл велел ему также поднять по тревоге когорту Волков и усилить охрану римского лагеря, а заодно и всего периметра Каллевы на тот случай, если кто-нибудь из недоброжелателей Верики решит воспользоваться весьма удобным моментом для смуты. Как только воины с наспех зажженными факелами разошлись по постам в ожидании новых вестей о царе, Макрон счел за лучшее присоединиться к Катону.
Пиршественный зал был заполнен людьми, толпившимися небольшими группами возле дощатых столов. Несколько телохранителей Верики несли караул у его личных покоев, обнажив мечи и пребывая в полной готовности отразить любую угрозу. Помещение полнилось шепотками и приглушенными голосами, все взоры то и дело обращались к входу в царскую спальню. Весть о ранении государя уже вышла за пределы его обиталища, распространилась по грязным городским переулкам, и все менее знатные жители Каллевы, вне зависимости от рода занятий и званий, тоже встревоженно ожидали каких-нибудь новостей.
Катон, в то время находившийся у царя, наблюдал, как медик удаляет кровь и грязь с раны на голове старика. Покончив с этим, лекарь шумно вздохнул, мягко прикоснулся к обесцвеченной коже под редкими волосами, а потом снова сел и кивнул командиру:
— Пока он жив и какое-то время протянет.
— А поправится ли? Каковы его шансы?
— Кто знает? С таким ранением он может с равным успехом или встать через несколько дней, или сойти в могилу.
— Понимаю, — пробормотал Катон. — Что ж, делай что можешь.
Царь лежал в постели, из-под наложенной на рану повязки выглядывало совсем бледное обострившееся лицо. Старик дышал, но грудь колыхалась так слабо, что он казался мертвее покойника.
— При любом изменении немедленно дай мне знать, — сказал Катон лекарю.
— Разумеется, командир.
Катон отступил от кровати, собираясь направиться к двери, выводящей в большой зал, но перед тем, как покинуть спальню, помедлил. Дверь в противоположной стене вела в палату приемов, и оттуда неслись разгоряченные голоса: там шло нестихающее обсуждение неслыханного доселе события и мер, какие должно принять в связи с ним. Затем Квинтилл громогласно призвал всех к молчанию. Юношу так и подмывало подойти ближе, чтобы хоть что-то расслышать, но присутствие лекаря остановило его. Выйдя в большой зал, он увидел сидевшего на ближней лавке Макрона и поспешил подсесть к другу.
— Никаких, значит, улучшений? А что говорит хренов медик?
— Немногое, — ответил Катон, сознающий, что его появление из царской спальни приковало все взоры. — Артакс сильно ранил царя. Тот потерял много крови, но череп цел. Он может выжить.
— Лучше бы ему так и сделать, — буркнул Макрон, оглядывая помещение. — А то у меня есть ощущение, что кое-кто из собравшихся был бы лишь рад смене власти. Далеко не все нас тут жалуют.
— Ничего странного, — пожал плечами Катон. — Но, думаю, они просто растеряны.
— Растеряны?
От удивления Макрон повысил голос, и многие лица, освещенные пляшущим пламенем развешанных по стенам факелов, повернулись к нему. Центурион придвинулся ближе к товарищу.
— Шайка растерянных кельтов? Ну надо же! Вот уж не чаял такого увидеть.
— Вряд ли их можно за это винить. Если царь умрет, они одним махом лишатся и его, и того наследника, которого он мог бы назвать. Взамен Артакса. Все может случиться, а имя преемника неизвестно. Советники Верики избирают кандидата в правители. Будем надеяться, что Квинтилл убедит их поддержать лояльного к римлянам человека.
— А где, кстати, он, наш лощеный трибун?
— Сейчас на совете, в палате приемов.
— Надо думать, распускает там перья?
— Вряд ли, — пробормотал Катон. — Перьями тут не возьмешь. Надеюсь, он не настолько туп, чтобы не понимать, чем чреваты последствия изменения отношений здешних жителей с Римом, и нагонит на атребатов достаточно страху, чтобы они проявили благоразумие. Для нашего и для общего блага.
Макрон помолчал, потом тихо спросил:
— Как думаешь, у него это выйдет?
— Кто знает?
— Есть ли соображения, кого они выберут?
— Тинкоммий, кажется, — кандидат очевидный, — ответил Катон после краткого размышления. — Или он, или Кадминий. Если совет склонится к миру с Римом.
— Я думаю так же, — кивнул Макрон. — Но, по мне, Кадминий получше.
— Кадминий? Не уверен, что мы хорошо его знаем.
— А ты считаешь, будто Тинкоммия видишь насквозь? — Макрон с вызовом покосился на друга. — Настолько, чтобы доверить ему свою жизнь? По мне, так нам вообще опрометчиво всецело полагаться тут на кого-то.
— По мне, тоже. — Катон запустил грязную пятерню в волосы и нахмурился: — Но мне все же кажется, если кому-то из них и можно верить, так только Тинкоммию.
— Нет. Я не согласен.
— Почему?
— Трудно сказать, — пожал плечами Макрон. — Просто есть чувство, что во всей этой заварухе с Артаксом что-то не так.
— С Артаксом? — фыркнул Катон. — Мне, например, всегда казалось, будто он что-то затевает, особенно после того, как я отделал его на плацу. Никогда ему не доверял… ни на кончик мизинца. И оказался, как видишь, прав.
— Здесь не поспоришь.
— Я, кстати, вообще понятия не имею, о чем думал Верика, когда провозгласил его своим наследником. Это было все равно что приговорить себя к смертной казни.
— Погоди, Катон, — покачал головой Макрон. — Ты сначала подумай. То, что совершил Артакс, совершенно бессмысленно. Верика стар, вряд ли он долго бы протянул. Почему бы Артаксу было просто не подождать своего часа?
— О, Макрон, ты ведь знаешь, каковы эти люди, — неприметным кивком указал Катон на расхаживавших по залу атребатов. — Они опрометчивы, нетерпеливы. Бьюсь об заклад: когда Артакс во время охоты заметил, что царь остался один, ему вдруг вошло в голову, что путь к трону можно и сократить. Нам повезло, что там оказался Тинкоммий.
— Ну… раз ты так считаешь.
— Пойми, во главе Каллевы Риму напрочь не нужен кто-нибудь вроде Артакса. У нас довольно хлопот с Каратаком, который никак не уймется, и нам теперь не хватает только беречь свои спины от изменивших свои симпатии атребатов. Нам в этом случае придется туго. Для нас Тинкоммий — замечательный выход. Но, впрочем, с другой стороны…
— Ну?
— Не могу отделаться от ощущения, будто все закручено круче, чем мы представляем. Кажется, дело далеко не закончено.
— Ой, да брось ты, Катон! — Макрон ткнул приятеля в плечо кулаком. — Ну когда тебе наконец перестанет во всем мерещиться только дурное? Сколько нас помню, у тебя на языке лишь одно: самое худшее еще впереди! Да кому это надо? Честно советую, возьми себя в руки, малыш. А лучше, возьми этот рог. Давай я налью. Ничто так не радует истинного мужчину, как дно осушенной им до капли посудины.
На миг Катона кольнула обида: ну сколько, в конце концов, можно называть его «малышом»? Ладно еще — полгода назад. Это, положим, было в чем-то и справедливо, но уж теперь-то он, как-никак, не простой оптион, а отнюдь не случайно представленный к своему званию центурион Второго прославленного в боях легиона. Но свою вспышку негодования юноша в то же мгновение подавил: нельзя, чтобы два римских командира демонстрировали хоть малейшие разногласия, да еще на глазах у сборища возбужденных бриттов. Поэтому он заставил себя осушить наполненный боевым товарищем рог, а потом, процедив сквозь зубы обычную для местного пива скапливавшуюся внизу жижу, поставил опустошенный сосуд возле готовно приподнятого Макроном кувшина.
— Вот так-то лучше, — улыбнулся в ответ ветеран. — Раз уж нам все равно надо бы подождать тут трибуна, так давай извлечем из этого побольше пользы.
Они сидели за дощатым столом и пили пиво, подставляя промокшее облачение восхитительному теплу, исходящему от жаровни, и постепенно над складками ткани стали струиться вверх тонкие завитки пара. Катон, куда менее крепкий на хмельное, чем друг, через какое-то время совсем разомлел и откинулся на стену, сонно моргающие глаза его вдруг закрылись, а спустя миг на грудь упал подбородок. Молодой центурион заснул.
Макрон удивленно разглядывал юного дуралея, но тормошить его не стал. По правде сказать, он испытывал при виде этого проявления слабости своего рода удовлетворение. Конечно, он совсем недавно от всего сердца поздравил Катона с новым званием, однако внутри себя все же считал, что его собственный опыт стоит намного большего, чем пусть даже ярко выраженные способности еще мало чего повидавшего человека. Нет, парень, разумеется, прослужил пару лет под Орлами, он, безусловно, смел и находчив — и, кстати, проявил это в самых отчаянных обстоятельствах, но ему ведь при всем при том еще не стукнуло и двадцати.
Даже в колышущемся оранжевом свете лицо юноши было безукоризненно гладким, не то что обветренные, задубелые, покрытые шрамами и морщинами физиономии старых служак, и недалеко ушедший от них в этом смысле Макрон испытал что-то вроде отцовской нежности, прежде чем запил это чувство добрым глотком пива, а после еще раз обвел помещение взглядом. Тревога и напряжение буквально висели в воздухе, а знатные бритты уже разбились на две примерно равные группы, прячущиеся в дальних, затененных углах просторного зала.
«А ведь не исключено, что парень прав, — угрюмо подумал Макрон. — Возможно, худшее еще впереди».
— Подъем! Просыпайся, центурион! Хватит дрыхнуть!
— Что? Что случилось?
Катон встрепенулся, когда чья-то рука резко встряхнула его за плечо. Глаза разлепились, он вскинулся и увидел склонившегося над ним трибуна Квинтилла. Макрон позевывал с заспанным видом, но он уже был на ногах, хотя зал за ним представлял собой сонное царство. Пламя в жаровнях почти угасло, и лишь от едва тлеющих угольков исходило красноватое слабенькое свечение, позволявшее различить на раскиданных всюду охапках соломы темные фигуры спящих людей.
— Проснулся, Катон? — спросил Квинтилл.
— Так точно, командир. Да. — Катон потер глаза. — Долго я спал?
— Скоро рассвет.
— Рассвет?
Вся сонливость мигом слетела с Катона, сменившись злостью на собственную расхлябанность. Макрон, увидев, как сердито наморщился лоб паренька, ухмыльнулся. Квинтилл выпрямился и устало почесал щетину на подбородке.
— Нам надо поговорить. Ступайте за мной.
Трибун резко повернулся и зашагал к царской спальне. Катон вскочил и вместе с Макроном поспешил следом. Телохранители расступились, пропуская в покои Верики римлян, и снова сомкнулись, едва дверь закрылась. Оказавшись в опочивальне, все трое непроизвольно воззрились на лежавшего под покрывалами старика. Он не шевелился, было лишь слышно слабое, хриплое, но размеренное дыхание.
— Что нового? — спросил Квинтилл.
Лекарь, сидевший на табурете рядом с кроватью, покачал головой:
— Он не приходил в сознание, командир.
— Как только в его состоянии произойдет перемена, к лучшему или к худшему — все равно, тут же мне доложи. Понял?
— Так точно, командир.
Квинтилл махнул центурионам рукой и направился в зал для приемов. Не считая большого стола, скамеек и резного деревянного трона, там было пусто.
— Садитесь, — распорядился Квинтилл, потом прошел к трону и без малейших колебаний уселся.
Макрон переглянулся с Катоном и поднял брови. Квинтилл оперся на стол локтями и свел пальцы домиком.
— Кажется, я убедил совет провозгласить Тинкоммия новым наследником Верики.
— Но, разумеется, мы все надеемся, что Верика выживет, — пробормотал Макрон, не убежденный в верности принятого решения.
— Это вне всяких сомнений, — кивнул трибун. — Он лучшая гарантия мира между Римом и атребатами.
— С Тинкоммием, командир, тоже все будет как надо, — заметил Катон.
— Надеюсь. — Квинтилл сжал ладони. — Но если случится худшее и Верика все же умрет, нам нужно будет действовать молниеносно. Всех, кто попытается выступить против нового государя, следует взять под стражу и запереть в нашем лагере, пока Тинкоммий не утвердится во власти.
— Ты полагаешь, командир, что за Артаксом стоят еще люди? — спросил Катон.
— Не знаю, что и сказать. Вот уж никак не думал, что он так поступит.
— Правда? — удивился Катон. — Почему же?
— Да потому, что он был на жалованье у Плавта, и я сомневаюсь, чтобы командующего порадовало известие о ненадежности его вложений.
— Артакс — наш агент? — изумился Макрон. — То есть он, конечно же, негодяй и все прочее, однако с виду всегда казался прямым человеком.
— Очевидно, это поверхностное впечатление, центурион. Факты говорят, что он был даже и не агентом, а коварным двурушником, — уточнил Квинтилл. — Или, по крайней мере, стал таковым под давлением обстоятельств. А возможно, то, что его объявили наследником Верики, просто ударило ему в голову, и он стал действовать сам по себе.
— Не исключено, командир, — пожал плечами Катон. — Лично я ему никогда не доверял. И боюсь, он не последний из бриттов, которых нам следует опасаться. Думаю, с уходом со сцены Верики можно ожидать определенного брожения в городе, касающегося наследования престола. Наверняка кто-то заявит, что Тинкоммий еще слишком молод и неопытен для управления целой страной. А кто-то, надо думать, и сам поглядывает на трон.
— Некоторые знатные атребаты могут воспротивиться воле совета, — согласился Квинтилл. — А кое-кто даже, если Верика уйдет в иной мир, возможно, решится поднять оружие против нового государя. Но с такими быстро разделаются ваши когорты. — Губы трибуна изогнулись в усмешке. — Ваши… э-э… Волки и Вепри.
Катон насмешку проигнорировал, слишком ошеломленный сутью обрисованной перспективы. Холодок нехорошего предчувствия пополз вверх по его шее к затылку.
— В нынешней ситуации, командир, это так просто не пройдет. Ты сам видишь, как тут все складывается: племя практически начинает раскалываться пополам. Наше вмешательство может усугубить положение.
— Не драматизируй, центурион. У тебя под рукой не какой-нибудь сброд, а солдаты. И они сделают то, что им скажут. Или, может быть, ты боишься, что не сумеешь призвать их к порядку? Что ж, это можно понять. Командование — удел настоящих мужчин, ты же пока еще почти мальчик. А с тобой что, Макрон? Твои-то люди тебе подчинятся?
— Так точно, командир, подчинятся. Поскольку знают, что мне лучше не перечить.
— Вот это по-боевому! — удовлетворенно кивнул трибун. — Рад слышать, что здесь все-таки есть командир, на которого можно положиться.
Катон во все глаза смотрел на трибуна, силясь подавить в себе гнев и пытаясь понять: оскорбили его или походя щелкнули по носу. В конце концов он решил хранить ледяное спокойствие, необходимое в схватке с врагами, раз уж трибун держит себя с ним как враг.
— Командир, меня и мою когорту тоже не стоит списывать со счетов.
Трибун смерил юношу взглядом:
— Надеюсь, Катон, надеюсь… Но на данный момент это только гипотетические прикидки. Верика жив, и, пока он жив, мы должны прилагать все усилия к тому, чтобы отношения между Римом и атребатами оставались такими, какими и были.
— Да, командир, — кивнул Катон. — В том числе нам не мешало бы позаботиться и о сохранении мира среди самих атребатов.
— Это само собой, центурион, — снисходительно улыбнулся трибун Квинтилл.
— Подонок! — ворчал Катон, возвращаясь с Макроном на базу.
Восходящее солнце еще не выглянуло из-за крыш обступавших кривую улочку хижин, воздух был сырым и промозглым, но даже в свете раннего утра юноша наконец мог оглядеть себя и воочию убедиться, насколько он грязен и как нуждается в смене одежды и в хорошем мытье. Но куда пуще грязи его бесил оскорбительный выпад трибуна. Эту обиду ничем нельзя было смыть.
— Да не переживай ты так, — рассмеялся Макрон. — Разнюнился, понимаешь, как брошенная невеста.
— Ты же сам слышал, что он говорил. Командование — удел настоящих мужчин! — повторил Катон, передразнивая Квинтилла. — Подонок! Самодовольный патрицианский выродок! Ничего, я ему еще покажу!
— Ну конечно, покажешь, а он посмотрит, — хмыкнул Макрон, но был удостоен такого испепеляющего взгляда, что тут же поднял вверх обе руки. — Прости, приятель! Это я просто сболтнул. Подумай лучше о чем-либо хорошем.
— Хотелось бы знать, где ты это хорошее видел?
Макрон никак не отреагировал на подковырку.
— А вот послушай, может, что-то поймешь. Верика пока с нами, а если он и протянет ноги, его есть кем заменить. Пусть я и не в восторге от твоего Тинкоммия, но он, по крайней мере, нас не предаст, как Артакс. Все могло обернуться хуже.
— Если могло, значит, еще обернется.
Для Макрона это было уже чересчур. Как бы ни нравился ему Катон, но постоянная мрачноватость этого малого действовала угнетающе на его жизнерадостную натуру. Он ускорил шаг и, преградив юнцу дорогу, сказал:
— Может, ты бросишь наконец свое пораженческое слюнтяйство? Мне оно начинает надоедать.
— Виноват, командир. Должно быть, нервы.
Макрон на мгновение напрягся и сжал свои волосатые лапищи в кулаки: его так и подмывало привести дурня в разум парой увесистых тумаков. Верное средство от нервов и от хандры. Но тут ему в голову пришла новая мысль. Центурион разжал кулаки, подбоченился и нарочито отчетливо произнес с неприкрытой издевкой:
— Знаешь, возможно, в конце концов, трибун прав. Если ты так переживаешь из-за пары грубых словечек, может, тебе и впрямь рановато командовать взрослыми мужчинами?
Прежде чем Катон успел что-то сообразить, его кулак сам собой врезался Макрону в челюсть. Ветеран покачнулся, но на ногах удержался и, восстановив равновесие, потрогал подбородок, а потом поднял брови, увидев на руке кровь, сочившуюся из разбитой губы. В глазах его полыхнул холодный огонь.
— Ты хорошенько подумал, на что нарываешься, парень?
— Я… извини, Макрон. Не знаю, как это получилось. Что меня дернуло, не понимаю, но я совсем не хотел…
— Но ведь полегчало? — криво улыбнулся Макрон.
— Что?
— Ну, чувствуешь себя теперь лучше?
— Лучше? Да я ужасно себя чувствую. Просто отвратительно. А с тобой все в порядке?
— Со мной все прекрасно. Болит, правда, хрен знает как, но бывало и хуже. Зато мы хоть на минутку забыли о нашем славном трибуне. Я прав?
— Ну, наверное, — пробормотал Катон, все еще пребывая в смятении. — Э-э… еще раз прости.
— Ладно, чего там, — отмахнулся Макрон. — Давай лучше вернемся на базу. Забудем трибуна, забудем все козни дикарского племени и найдем что-нибудь подходящее, чтобы поднять себе дух.
— Да-да…
Катон так и стоял столбом на дороге, но смотрел он сейчас не на Макрона, а куда-то вдаль, и вид у него был озабоченный.
— Расслабься, — хмыкнул Макрон. — Когда-нибудь, может, я тоже… Эй, что с тобой?
— Смотри!
Катон указал на восточную часть небосклона, сплошь позолоченную солнечными лучами.
Макрон повернулся, чтобы понять, куда смотрит юнец, и увидел на расстоянии нескольких миль пятнающие рассветное небо клубы черного дыма.
ГЛАВА 26
— Никак, обоз, — пробормотал Катон.
— Похоже на то.
— Что-то я не припомню его в расписании.
— Я тоже.
Макрон схватил его за руку.
— Давай. Быстрее!
Оба центуриона побежали на базу. Едва оказавшись за воротами лагеря, Макрон послал одного из караульных оповестить трибуна и Тинкоммия, а когда тот умчался по улочке, ведущей к царской усадьбе, повернулся к Катону:
— Собирай Волков, пусть строятся у главных ворот. Я подниму Вепрей и сразу же присоединюсь к вам.
— Есть, командир.
Припустив со всех ног к штабному корпусу лагеря, Катон влетел внутрь и, увидев набор сигнальных труб гарнизона, крикнул дежурному трубачу, чтобы тот, прихватив одну из них, бежал за ним к главным воротам атребатской столицы. Малый взбежал на вал, запыхавшись, изнемогая под весом тяжеленной изогнутой медной трубы, и ему поначалу пришлось отдышаться, отплеваться и продуть мундштук инструмента, после чего над городом разнесся резкий сигнал сбора, а бойцы когорты Волков тут же поспешили на звук.
Над базой прозвучал еще один сигнал, и, взглянув в сторону лагеря, Катон увидел, как воины когорты Вепрей выбегают из палаток и строятся на плацу. Перед зданием штаба появилась коренастая фигура Макрона: шлем, увенчанный алым поперечным гребнем, сверкал на его голове в лучах восходящего солнца. Бравый вояка был в полном вооружении, хоть сейчас в бой, и юноша ощутил укол недовольства собой: его доспехи остались на базе. Пришлось подозвать ближайшего бойца и отправить его за ними.
Ворота под караульным настилом со стоном распахнулись, и за городские пределы выступил первый солдат. Катон перегнулся через ограду, чтобы крикнуть Фигулу:
— Строй когорту снаружи.
Пока римские инструкторы расталкивали людей по местам и формировали маршевую колонну, Катон смотрел на столбы дыма, поднимавшиеся к уже совсем светлому небу милях в четырех-пяти от него. Над округой царило безветрие, и оно позволяло определить число источников возгорания. Судя по всему, решил юноша, горели подводы.
Когда последний из Волков занял свое место в строю, на валу, задыхаясь, появился бритт, которого Катон послал за своим снаряжением. Молодой центурион нахмурился, увидав, что ему не принесли на замену тунику, но тут уж ничего было поделать нельзя. Он надел через голову стеганый подкольчужник и потянулся за тяжелой кольчугой.
— Будет драка, центурион? — спросил боец, застегивая пряжку пояса.
— Если мы их перехватим, — ответил по-кельтски Катон. — Надеюсь, что будет.
Он заметил, что, услышав его слова, атребат улыбнулся, и подумал, что этому малому, видно, не терпится сразиться с врагом. Впрочем, центурион и сам вполне разделял его желание сокрушить сейчас хоть кого-то, однако после недолгого размышления нашел свои помыслы эгоистичными, продиктованными всего лишь стремлением доказать что-то щеголеватому и вконец допекшему его трибуну.
Как только была застегнута последняя пряжка, Катон нахлобучил на макушку войлочный подшлемник и надел поверх него центурионский шлем, поспешно затягивая ремешки щитков, прикрывавших щеки.
— Отлично! Дуй вниз! — бросил он воину. — Беги к своим.
Бросив быстрый взгляд в сторону ворот базы, он с удовлетворением увидел вытекавшую из ее ворот колонну, возглавляемую Макроном, после чего спустился по лестнице с вала, выскочил за городские ворота и побежал вдоль строя Волков.
— Фигул! Фигул! Ко мне!
Молодой галл подбежал к нему с пылающим от возбуждения лицом.
— Пусть пошевеливаются, — велел Катон, указывая на отдаленные столбы дыма, уже понемногу рассеивавшиеся по мере того, как спадала ярость огня. — Веди всех туда и готовь к быстрому маршу. Я вас догоню, как только переговорю с центурионом Макроном и трибуном Квинтиллом.
— Есть, командир!
Фигул отсалютовал и побежал к голове колонны, призывая людей к вниманию, а затем прокричал:
— Шагом марш!
Бритты уже привыкли к латинским командам, перевода им не потребовалось, а потому они разом тронулись с места и размеренно зашагали туда, где вдали что-то дымилось. Катон какое-то время смотрел, как они идут мимо, а потом устремился обратно к воротам. Послышался стук копыт: со стороны царской усадьбы галопом примчались Квинтилл и Тинкоммий. Оба в полном боевом вооружении. Они выскочили за ворота и осадили коней.
— Что происходит? — рявкнул трибун. — Докладывай!
— Дым, командир! — сообщил Катон, указывая на восток. — Похоже на захват одного из наших обозов.
Трибун бросил взгляд на уходящую по дороге когорту.
— А где Макрон?
— Выводит свою когорту из лагеря, командир.
— Хорошо. — Квинтилл потер руки. — Мы можем захватить разбойников со всей их добычей. Надо поторопиться.
— Командир, а не лучше ли сначала выслать разведчиков?
— Мы потеряем время! — взволнованно крикнул Тинкоммий. — Надо ударить по ним без заминок!
Квинтилл кивнул.
— Какая разведка, центурион, когда нам все ясно. Время дорого!
— Но… как быть с Каллевой? Мы ведь не можем оставить город без охраны, командир, да еще в нынешних обстоятельствах.
— Ну… а зачем нам тогда гарнизон? На базе есть люди. Пусть подежурят возле ворот. Пошли за ними. А нам пора двигаться!
Отмахнувшись от пытавшегося сказать ему что-то юнца, трибун картинно ударил пятками в конские бока и поскакал по дороге. За ним, не отставая, несся Тинкоммий.
Катон приказал ближайшему караульному бежать на базу и направить всех боеспособных гарнизонных служак на охрану главных городских ворот, а сам бегом полетел вдоль колонны и притормозил только возле штандарта, вздымавшегося впереди когорты Волков. Квинтилл и Тинкоммий уже ускакали к рассветному горизонту, их маленькие фигурки почти сливались со струями дальнего дыма.
Катон подстроился к шагу своих людей и пригляделся к новому знаменосцу. Вроде юнец, как и он сам, но отменно силен. Не жилист, как Бедриак, однако весьма мускулистый. Гора мышц, да и только.
— Тебя ведь Мандраксом звать?
— Так точно, командир.
— Так вот, Мандракс, держи древко прямо, чтобы штандарт был виден всюду, береги его как зеницу ока, и все будет прекрасно.
— Есть, командир.
Катон оглянулся и увидел появившуюся из ворот Каллевы голову когорты Макрона. Вепри почти бежали, чтобы догнать Волков, и перешли на размеренный маршевый шаг, лишь пристроившись к людям Катона. Макрон, обогнав всех, примкнул к приятелю.
— Где наш трибун?
— Он с Тинкоммием поскакал вперед посмотреть, что там.
— Надеюсь, они будут осторожны. Не хватает только, чтобы нас обнаружили.
— А заодно лишили еще одного наследника Верики.
— Вот уж верно.
— Слушай, Макрон, а, по-твоему, это умно?
— Что?
— Вывести из Каллевы сразу обе когорты?
— Мы уже их выводили. И у нас есть приказ Веспасиана: нападать на врага везде, где это только возможно, отгоняя его от линий снабжения.
— Да, но сейчас мы вроде бы припозднились, — буркнул Катон, кивая в сторону дыма.
— Не спорю. Но если мы накроем бандитов на месте и всех перебьем, врагов у нас в этом мире останется меньше. Уж эти, во всяком случае, точно не станут грабить наши обозы. По мне, так все польза.
Катон пожал плечами, решив держать свои соображения при себе.
Волки и Вепри продолжили движение по дороге, направляясь к редевшим дымкам. По прикидкам Катона, они отшагали примерно три мили, когда вернулись трибун и Тинкоммий. Макрон остановил всю колонну, а спустя миг оба всадника придержали коней и соскользнули на землю, запыхавшиеся и возбужденные.
— За следующим холмом… — прерывисто хватая ртом воздух, заговорил Квинтилл, — маленький обоз… Все перебиты… повозки горят. Налетчики еще там, мародерствуют. Мы их перехватим! Макрон, пошли разведчиков и две свои центурии в обход холма, чтобы перекрыть им пути к отступлению. Остальные построятся у подножия. Затем мы выступим вперед и возьмем их в клещи. Понятно?
— Так точно, командир.
— А ты, Тинкоммий, оставайся здесь с когортами и постарайся не лезть на рожон.
— Конечно, трибун, — усмехнулся Тинкоммий. — Постараюсь.
— Надеюсь. Теперь я отвечаю за то, чтобы ты, когда придет час, благополучно утвердился на троне. Дашь себя убить, а с меня будет спрос.
Тинкоммий нервно хихикнул. Трибун повернулся к Катону и ворчливо сказал:
— Приглядывай за ним. Не позволяй ему рисковать. Возлагаю ответственность за его безопасность лично на тебя, центурион.
— Понял, командир.
— Прекрасно.
— Командир? — окликнул Катон, когда Квинтилл уже повернулся к лошади.
— Что?
— Я о врагах, командир. Сколько их там?
Квинтилл мысленно подсчитал.
— Сотни две… может быть, с половиной. Не больше. А что? Для тебя это многовато?
— Никак нет, командир, — невыразительным тоном ответил Катон. — Просто удивляюсь, почему они до сих пор еще не убрались. Особенно при своей малочисленности. Должны же они понимать, что мы вышлем войска. Зачем им такой риск?
— Кто знает, центурион? Да и какая, собственно, разница? Значение имеет только то, что они здесь и у нас есть возможность накрыть их. Ну, инструкции ты получил. Давай действуй.
— Есть, командир! — отсалютовал Катон.
Макрон ринулся отдавать приказы, и вскоре две центурии Вепрей отделились от основного строя и пошагали наискосок через поле к отрогу указанного Квинтиллом холма. Сам трибун галопом поскакал прямо к склону и стал подниматься к вершине. Пока Катон готовил людей, Квинтилл спешился и, оставив на месте стреноженного коня, с осторожностью двинулся дальше, низко пригибаясь и втягивая в плечи голову, чтобы та не высовывалась из высокой травы.
— По крайней мере, хоть что-то он делает правильно, — пробормотал Катон.
— Он не очень-то тебе нравится, да? — спросил Тинкоммий.
— Не очень. Ему почти не приходится утруждаться, чтобы урвать ту славу, к которой он так стремится.
— Я думал, для вас плохи только кельты.
Катон повернулся к знатному атребату и посмотрел ему прямо в глаза:
— Видно, ты вообще нас не знаешь. В любом случае, ты слышал, что сказал трибун. Сегодня держись от драки подальше. Никакого героизма! Это приказ!
— Не беспокойся, — улыбнулся Тинкоммий. — Я помню свой долг.
— Хорошо.
Командиры центурий прошлись вдоль подразделений, повторяя приказы непривычно тихими голосами. Волки выстроились двойной шеренгой слева от дороги, оставшиеся четыре центурии Вепрей сформировали правое крыло фронта. Перед Катоном вздымался крутой склон холма, скрывая разгромленный обоз и налетчиков. Немного везения — и дуротриги попадут в клещи, им останется только попытаться прорубить себе путь сквозь ряды атребатов. Походило на то, что Квинтилл и вправду отхватит сегодня изрядный кус славы.
Как только обе когорты вышли на заданные позиции, Макрон извлек меч и махнул им вперед. Волки и Вепри зашагали по высокой траве, еще влажной от утренней серебристо поблескивавшей росы. Прижимая к плечам древки метательных копий, они подошли вплотную к холму и начали огибать его. Макрон с первой центурией Вепрей, сформированной из отборных бойцов, готовых скорей умереть, чем отступить хоть на шаг, занимал самое уязвимое место на краю правого фланга.
Катон перебежал налево, чтобы, как только откроется перспектива, первым увидеть, что находится впереди. Две центурии, посланные, чтобы замкнуть ловушку, уже давно пропали из виду. Чуть-чуть удачи, и они окажутся там, откуда им должно выступить, чтобы принудить неприятеля сдаться. Завидев их, грабители мигом поймут, что выхода у них нет. Правда, если атребаты не расправятся с ними на месте, лучшее, что может ждать пленных, — это пожизненное рабство, а недавний опыт столкновений с дуротригами подсказывал Катону, что, скорее всего, они будут стоять до конца. Дуротригов воодушевляли на борьбу с римлянами друиды, уверявшие варваров, что все погибшие противники Рима в загробной жизни будут щедро вознаграждены.
Когда строй обошел холм, Катон увидел обоз, точнее, то, что от него осталось. По большей части это были черные, обугленные остовы фур и телег, хотя некоторые повозки еще догорали. На земле тут и там валялись тела в красных туниках. Здесь же копошились налетчики. Небольшая толпа их сгоняла в стадо обозных тягловых животных. Один здоровенный малый сидел, подпирая косо поставленное змеевидное знамя, прочие расползлись по ложбине, обирая мертвецов. Казалось, никто из них не замечал двигавшуюся к ним когорту Волков, и Катон поначалу даже подумал, что скоропалительный план трибуна, может быть, и сработает. Однако не странно ли, что налетчики в упор не видят приближающихся атребатов? Перепились они, что ли? Трудно поверить, чтобы дуротриги даже не потрудились выставить хоть каких-нибудь наблюдателей, способных предупредить об опасности мародерствующий отряд.
Две когорты почти перекрыли горловину долины, когда грабители наконец встрепенулись. Катон, увидев, как резко выпрямилось змеевидное знамя, криком дал знать о том своим бойцам. Налетчики тут же схватились за оружие и повернулись навстречу Волкам и Вепрям.
— Ну, тут особой драки не будет, — пробормотал шедший рядом с Катоном Фигул. — Нас пятеро, а то и шестеро на одного: мы их задавим.
— Надеюсь, ты прав.
Но дуротриги изготовились к схватке с врагом: выстроившись глубоким полумесяцем, они подняли щиты и угрожающе потрясли копьями. Внимание Катона привлекло движение в стороне, справа, и он увидел Квинтилла, галопом скакавшего вниз по склону холма. Трибун догнал наступающие когорты и занял позицию позади центра строя, размахивая мечом и подбадривая бойцов громкими криками.