— Пришельцы… — прошептал он, — пришельцы… они допрашивали меня… пытали… избивали меня… я вырвался…

Результаты поразили нас. Крейсер оказался сильно поврежден, один эскадренный миноносец потоплен, были уничтожены или повреждены транспортные суда грузоподъемностью 30 000 тонн. Семь рулевых торпед вернулось непосредственно на базу, расположенную к северу от Анцио, шесть других, вынужденные спрятаться на плацдарме, присоединились к остальным на следующий день, семь из двадцати пилотов посчитали погибшими.

— Бедный мальчик, за что они вас так? — запричитала женщина. — Грубые дикари! Скорее — входите внутрь. Спрятаться можно в подвале.

Позже нам не удавалось застичь неприятеля врасплох, так как враг был наготове. «Негры» и «Куницы», используемые на Средиземном море или в проливе Ла-Манш, сразу же обнаруживались, так как у них были заметны защитные купола кабин. После определения скорости и направления течений наши моряки спускали на воду большое количество куполов, чтобы ввести в заблуждение неприятеля. Тот начинал обстреливать эти купола, думая, что это торпеды, а тем временем настоящие торпеды приближались с противоположной стороны.

Схватив Майкла за рукав форменной рубашки, старушка как могла принялась тащить его вверх, потом подтолкнула к двери. Исполненный благодарности, Майкл Вайерман ввалился внутрь.

Адмирал Дёниц решил лично познакомиться с тринадцатью оставшимися в живых рулевыми из Анцио. Они получили из его рук заслуженные награды. Он попросил меня, чтобы я прибыл на торжество с четырьмя добровольцами из Фриденталя, участвовавшими в атаке. Стало быть, я удостоился чести и удовольствия побеседовать с человеком, являвшимся последним руководителем «немцев, которые хотели объединиться».

4

Немного позже, в апреле 1944 года, анализируя снимки портов юго-восточной Англии, сделанные с воздуха, мы поняли, что вторжение близко. Сравнивая эти снимки со сделанными несколькими неделями ранее, мы открыли новые и интригующие детали: длинные ряды прямоугольников, напоминающие бассейны.

Миссис Леммон поджала свои пухлые губки. Потом медленно и осторожно, не позволяя охватившему ее сердце восторгу проявиться наружу, нагнулась и подняла с пола соусник с молоком. Вспомнив о скрывшейся в испуге кошке, она начала звать:

Нам стало понятно, что это сборные элементы портового оборудования — искусственные порты давали возможность союзникам производить высадку на широком фронте. По моему мнению, для проведения операции подобного рода лучше всего подходили пляжи Нормандии. Адмирал Хейе вручил мне выводы экспертов военно-морского флота, содержащие десять возможных мест высадки десанта, оцененных от 1 до 10 согласно шкалы вероятности. В итоге десант был произведен в трех местах, считавшихся наиболее безопасными.

— Кис, кис, кис, киска, вот молочко, вот…

Во Фридентале я взялся за работу вместе с моим небольшим штабом. Подготовленный нами план был представлен в служебном порядке главнокомандующему оперативного района «Запад», тогда фельдмаршалу фон Рундштедту. Мы предложили сформировать спецподразделения, состоящие из моих «Jagdverbände» («Охотничьих частей»). Они непрерывно ожидали бы войска вторжения в десяти названных пунктах на побережье пролива Ла-Манш и Атлантического океана. В случае десанта их задачей было обнаружение штабов противника и парализация их работы с помощью спецопераций, направленных против офицеров и средств связи.

Потом глубоко и облегченно вздохнула — как по ее мнению и полагалось вздыхать в таких случаях — кошка вывернула из-за картонной коробки, за которой отсиживалась, и, подняв трубой хвост, на стройных лапках подбежала к хозяйке. На смену первому испугу к пожилой леди уже приходило светлое и радостное возбуждение. Именно такие истории случались с героинями предпочитаемых ею любовных романов.

План вернули через продолжительное время в служебном порядке. В главном командовании «Запада» ознакомились с ним и признали верным, о чем свидетельствовало приложение к основному документу. Хотелось бы процитировать вывод этого документа:

«…Однако же приготовления, которые необходимы для выполнения вашего плана, не могут быть сохранены в абсолютной тайне. Нашим подразделениям, находящимся на этих участках побережья, могли бы стать известны их цели.

По правде говоря, героини ее романов в подавляющем большинстве своем предоставляли убежище симпатичным офицерикам из пришельцев, преследуемых злобными агентами Центавра, с небольшими приемлемыми вариациями; противоположное же не встречалось никогда. Миссис Леммон помнила об этом. Но ее истосковавшаяся по романтике душа готова была броситься на встречу, хоть чуть-чуть приближающуюся к каноническим формам, поскольку самое первое, что она поняла — если упустить сейчас эту возможность, то другая уже может никогда не представиться вновь — и сообразив это, она была согласна почти на любую перестановку героев. Выдав этого мальчика властям, она бесспорно могла ненадолго прославиться. Но взяв его под свою защиту, она растягивала удовольствие на гораздо большее время — по сути дела, речь шла о конспирации, тайном уходе и прочих приятных вещах в течение многих дней, а возможно недель. О том же, какой могла оказаться расплата за эти недели безвозмездного самопожертвования, она конечно сейчас не думала, чтобы не портить момент.

Принимая во внимание то, что данные приготовления могли бы посеять в наших подразделениях сомнения относительно надежности «Атлантического вала», необходимо отказаться от вашего плана полностью». Подпись неразборчива.



Миссис Леммон все еще сидела на стульчике над лакающей молоко кошкой, поглаживая бедняжке спинку, когда в ее альков с ружьем наперевес ворвался солдат-пришелец.

Лиддел Харт, генерал Эмиль Уэнти в произведении «Die Kunst des Krieges» (т. III)[161] и другие историки признают, что Гитлер думал, что десант высадится на полуострове Котентин и в связи с этим приказал фельдмаршалам фон Рундштедту и Роммелю «охранять Нормандию».

Этот солдат входил в подразделение военной полиции быстрого реагирования, частично снятого по тревоге с охраны одного из стратегических объектов города, и сейчас выполнял спешно разработанный план прочесывания близлежащих к штабу кварталов. Пришелец уже несколько лет не участвовал в боевых операциях, но его батальон был составлен из проверенных и бывалых ветеранов, особо устойчивых морально и мало общающихся с местным населением. Солдат имел вид самый что ни на есть решительный и угрожающий и хорошо знал суть своей работы — с минимальным риском для собственной жизни вспугнуть беглеца и выманить его на открытое место. Одним прыжком оказавшись в центре алькова, он опустился на одно колено, вскинул винтовку и сквозь прорезь прицела осмотрелся во все стороны, готовый всадить пулю в любое живое существо.

Фельдмаршал Роммель не мог охранять Нормандию 6 июня 1944 года, потому что днем ранее он выехал из Ла-Рош-Гион, чтобы провести время с семьей. Роммель вернулся на свою квартиру лишь 7 июня после обеда.

Кошка подпрыгнула на месте и мгновенно куда-то умчалась. Даже не думая о том, что может привлечь на себе огонь, миссис Леммон с трудом выпрямила спину и поднялась на ноги. Только отличная отточенная за многие годы боевой службы реакция солдата-пришельца спасла ей жизнь. В аналогичной ситуации Майкл Вайерман наверняка придавил бы спусковую кнопку и убил бы старушку на месте.

Но ведь 1 июня полковник Гельмут Майер, командир разведподразделения 15-й армии, охранявшей побережье от Роттердама до Кан, перехватил и расшифровал послание Верлена, передававшееся дважды, чтобы уведомить некоторые французские группы Сопротивления о близости десанта: «Рыдание осенней скрипки укачивает мое сердце в монотонном страдании».

Вздрогнув, солдат еще раз окинул взглядом альков. Будь он не опытным старым бойцом, а новичком первого или второго года службы или окажись у него хотя бы малейшие подозрения в том, что беглец мог скрыться в этом направлении, он наверняка зашел бы в магазинчик и обыскал его. Но сейчас он не стал этого делать.

Майер сразу же предупредил командующего 15-й армией, генерала Ганса фон Сальмута, который в свою очередь сообщил об этом фельдмаршалу фон Рундштедту. Единственным человеком, которому не сообщили эту информацию, был главный заинтересованный в ней, генерал Фридрих Долльман, командующий 7-й армией, охранявшей побережье в Кан. Необходимо добавить, что 6 июня ни один командир корпуса этой армии не находился на своих позициях. Все они были вызваны в Кан с целью «обсуждения ситуации».

— Я чуть не убил вас, слышите! — хрипло выкрикнул он и с облегчением выбежал из алькова и скрылся где-то на улице.

На позиции находился только начальник штаба Долльмана генерал Макс Пемзель. 6 июня в 2.15 ночи он позвонил в штаб фельдмаршала фон Рундштедта и сообщил о вражеском десанте. Через полчаса фельдмаршал позвонил в ответ, чтобы проверить сообщение еще раз, так как он не верил, что началась «крупномасштабная операция». Он ожидал, что десант произойдет между Гавром и Кале, поэтому снова уснул.

Прищурив слезящиеся глаза, миссис Леммон долго смотрела пришельцу вслед. Теперь ей казалось, что она подозревала это всегда — о да! конечно она это знала — эти пришельцы слишком хороши, чтобы оказаться такими на проверку.

Гитлеру сообщили о вторжении только лишь «поздно утром». Йодль, начальник штаба вермахта, поверил Рундштедту. Он считал, что в Нормандии противник осуществляет обманный маневр. Гитлеру и Йодлю не было известно, что Роммель отсутствует на месте и что за несколько дней до 6 июня эскадрильям Люфтваффе, защищавшим западное побережье, был дан приказ покинуть аэродромы и перебазироваться вглубь континента. Ранним утром 6 июня против сотен самолетов противника в воздух поднялись два немецких истребителя. Первый пилотировал полковник Йозеф Приллер, а второй — сержант Водарчик.

Глава 6

7-я армия располагала только одной, 21-й бронетанковой дивизией, находившейся в Кан. Она без приказа перешла в контрнаступление в направлении Курсоль-сюр-Мер и прорвала британские позиции, где воцарился хаос. Однако не получив подкрепления, 21-я бронетанковая дивизия вынуждена была отойти.

1-я бронетанковая дивизия СС лейб-штандарте «Адольф Гитлер» (из I бронетанкового корпуса СС) под командованием Сеппа Дитриха, располагавшаяся в Беверлоо (Бельгия), 12-я бронетанковая дивизия СС «Гитлерюгенд», расположенная в Лизье, 17-я танковая дивизия гренадеров СС, расквартированная в Сомюр и Ньор, а также учебная танковая дивизия, расположенная в Ле-Мане и Орлеане, были подняты по тревоге слишком поздно или вообще не подняты. Задержка в районе Парижа двух сильных танковых дивизий: 2-й (генерала фон Люттвица) и 116-й (генерала фон Шверина), которые 6 июня находились в Амьене и на восток от Руана, была очень серьезной ошибкой штаба Рундштедта. 116-я танковая дивизия еще в половине июля находилась в районе Дьепа. В своей книге Хайнц Гудериан задает вопрос, имела ли задержка и разрозненность в действиях политические причины, и цитирует по данному вопросу статью, написанную генералом Лео Гейером фон Швеппенбургом[162] и напечатанную в 1950 году ирландским журналом «Косантуар». Автор утверждает в ней, что фельдмаршал Роммель «держал свои дивизии в резерве, ожидая заговора 20 июля, направленного против Гитлера». Не только бронетанковые подразделения, которые могли столкнуть союзников в море, проявляли пассивность. Две недели после высадки, когда в Нормандии происходили ожесточенные сражения, семь пехотных дивизий в боевой готовности находились севернее Сены, ожидая воображаемого врага.[163]

1

Многие историки утверждают, что операция «Overlord» («Повелитель») была «неотразимой». Я с этим не согласен. Первая «V-1» упала на Англию лишь 12 июня 1944 года, когда было уже поздно. Что касается десанта, то генерал Уэнти может писать о счастливом стечении обстоятельств и «почти невероятных событий». Согласно данным Лиддел Харта, Монтгомери в своих «Мемуарах» явно грешил против истины. В действительности, пишет сэр Безил, «в начале высадки поле, отделявшее успех от неудачи, было очень узким».

Достаточно было того, чтобы высшее немецкое командование находилось в штабах и действительно желало сражаться. Этого не случилось. Объясню почему.

Внутри магазинчика были и жилые комнаты, была там и крохотная ванная — грязноватое, в потеках ржавчины, с кислым запахом местечко, прямо у подножия спускающейся в заставленный всякой чайной всячиной подвал. Прижавшись животом к раковине и с шипением втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, Майкл частично смыл, частично содрал со щек и лба липкую засохшую корку крови. После того как кровяные полосы исчезли, на лбу его во всей красе проявилась широкая ссадина, почти разрез, на который, по правилам, нужно было обязательно наложить несколько швов. Под глазами у него, там, где из лопнувших в момент удара капилляров под кожу вылилась и свернулась кровь, набрякли здоровенные черные мешки. Осколки костей разбитого носа, казалось, втыкались прямо в лобные доли его мозга.



Я вынужден раскрыть некоторые факты, чтобы изложить содержание наиболее важных операций, проведенных солдатами из Фриденталя на воде и под водой. Мы с адмиралом Хейем решили, что мои специалисты будут работать на реках и озерах, а военно-морской флот займется операциями на море.

Некоторое время он рассматривал себя в мутноватое зеркало, испуганно и завороженно наблюдая за тем, как свежая кровь течет по лбу узкими маслянистыми дорожками из длинного пореза, между отвернутыми вниз краями которого виднелась бело-розовая кость черепа. Господи Боже мой, что я сделал с собой? Как я до такого дошел?

Мне приходилось участвовать в подготовке наших «людей-лягушек» в Вене, в недоступном тогда для публики Диана-Бад, в офицерской школе войск СС в Бад-Тёльц и в Тироле и Венеции, где нас поселили в покинутом монастыре на одном из островов лагуны. Подготовка была очень интенсивной. Мы экспериментировали с различным оружием, но прежде всего с тем, которое дало возможность герцогу Валерио Борджио взорвать 19 сентября 1941 года три танкера на рейде Гибралтара. Это был невероятный подвиг людей, обслуживающих торпеды. Аквалангисты, одетые в непромокаемые комбинезоны, ласты и снабженные кислородными аппаратами, пользовались не только описанным ранее снаряжением. При помощи специальных присосок они размещали на стабилизаторах вражеских кораблей в четырех или пяти метрах ниже ватерлинии мины замедленного действия.

Ему было здорово больно, но он был рад боли, он приветствовал ее. Очутившись наконец в относительно безопасном месте, он тотчас же перестал заботиться о том, поймают его вообще или нет. Будь в этом мире хоть немного справедливости, ничего такого с ним не случилось бы, подумал Майкл. Пожилой незнакомой женщине не пришлось бы пускать окровавленного беглеца к себе в дом, гаражному капралу не пришлось бы идти на всевозможные унижения, чтобы снабдить врага нации транспортом, и что самое важное, молодой пришелец-часовой был бы сейчас жив.

Моими аквалангистами командовал с 1943 года хауптштурмфюрер Виммель, оставивший ради «Фриденталя» дивизию «Бранденбург». Это был действительно мужественный и хладнокровный офицер. В 1940–1941 годы под его командованием находилось специальное десантное подразделение, действовавшее в зоне Гибралтара. Он потопил несколько британских судов; с помощью испанских рабочих ему удалось подложить в подземелье, где находились склады с оружием, мощную бомбу замедленного действия. Она была спрятана в металлическом корпусе, похожем на крупнокалиберный английский снаряд. Ее действие вызвало бы взрыв тысяч крупнокалиберных снарядов с большим ущербом для крепости.

Что за невероятные законы правят вселенной, где человек доброй воли и возвышенных устремлений становится убийцей с лицом не хуже чем у самой Смерти? Кто и где решил, что побег Майкла Вайермана будет стоить другому живому бытию жизни?

Виммель никогда не узнал, почему заряд не взорвался. Известно только, что в последнюю минуту один из людей, помогавший ему при транспортировке взрывчатого вещества, предал. Его подговорили или подкупили? Это очень вероятно. Начиналась игра на большие ставки.

Он заслуживал наказания, он был убежден в этом, и только невыносимая боль могла быть принята как достойная его злодеяний кара. Он ступил в коридор подобно хищнику, оставившему свое логово ради охоты и, глядя, в свете всего случившегося, сейчас назад, Майкл представлялся себе самому настолько мелким и эгоистичным, что выразить эти переживания обычными словами он просто не мог.

Испытание прошло 5 декабря 1940 года и, конечно же, не было речи о его повторении. Оно было связано с путешествием Януса-Канариса[164] в Мадрид (4–8 декабря 1940 года), во время которого он долго беседовал с генералом Франко (7 декабря), «безуспешно убеждая того приступить к войне на стороне Германии».

Необходимо признать, что Гитлер не мог выбрать худшего посланника.

Где тот мир, в котором можно было бы оправдать нападение на разумное существо и его убийство путем внезапного жестокого удара, сопровождаемого звуком ломающихся хрящей, который будет преследовать его теперь всю жизнь? Этот звук и сейчас отдается эхом в его ушах — он слышит этот хруст, словно молодой пришелец опять и опять в муках и хрипах гибнет подле него. Нет закона и права, по которому людей можно заставлять производить такие уродливые и отвратительные звуки. Он голыми руками лишил этого человека всех достоинств живого существа, лишил судьбы. И для чего? Для того только, чтобы он, Майкл Вайерман, мог еще немного порезвиться на свободе. И кто же такой этот Майкл Вайерман, чтобы за час его свободы следовала такая цена? Что за печать проклятия лежит на нем?

Фельдмаршал Монтгомери в свое время спланировал самую крупную воздушно-десантную операцию второй мировой войны, названную «Market Garden» («Огород»). 17 сентября 1944 года три корпуса британской армии форсировали канал Мёз (Маас) — Скальда в направлении Клеве, Неймегена и Арнема. Одновременно 9000 самолетов и 4600 планеров доставили 35 000 человек, 2000 транспортных средств, 568 орудий и 5200 тонн снаряжения в район Сона, Вегеля, Клеве, Неймегена и Арнема.

Он начал задумчиво перебирать содержимое примитивного шкафчика-аптечки над умывальником. Он отлично понимал, что очень скоро пришельцы оставят свои попытки немедленной его поимки, догадаются, что он сумел найти или получить где-то убежище, и начнут уже другие, более медленные, основательные и планомерные поиски, которые приведут их к нему рано или поздно, если он будет медлить и останется так близко к штабу, который конечно же станет отправной точкой расширяющихся зон обысков по площадям.

И что теперь? — закричал он самому себе. Что за мир меня окружает, и кто такой в нем я, и что это за правила, которые соединили нас в одно? Где впервые я сделал неверный шаг, где взяла начало эта цепочка ужасных ошибок?

Для нас это было огромной неожиданностью, так же как и превосходство противника. Однако Монтгомери недооценил, как он сам признал, боевые качества II бронетанкового корпуса СС генерала Вильгельма Биттриха, переброшенного из Нормандии. Немецкие солдаты оказывали врагу ожесточенное сопротивление. Десантные подразделения Монтгомери, сражавшиеся под Арнемом, на север от Неймегена, требовали подкреплений. С целью перехода реки Ваала, южного притока Рейна, части, идущие к ним на выручку, должны были пройти по мосту в Неймегене. Все налеты немецких бомбардировщиков на этот мост закончились неудачно, так как его противовоздушная оборона была очень эффективной. Его необходимо было взорвать любой ценой. По приказу фюрера я поручил хауптштурмфюреру Виммелю эту нелегкую миссию. После ее выполнения он получил Рыцарский крест.

Человек менее чувствительный, чем Майкл Вайерман, и более спокойный постепенно сумел бы вычислить отправную точку этой последовательности и найти ответы на другие вопросы. Человек грубый и равнодушный не стал бы думать об этом вообще. За исключением Майкла Вайермана, почти любой человек либо пришел бы к какому-то выводу, либо решил обойтись без него. Но любой из этих людей наверняка не оказался бы на месте Майкла, человека редкостной и печальной судьбы.

Вот ход операции. После одиночной ночной разведки, — несомненно, рискованной, так как противник захватил по обеим сторонам моста плацдарм длиной примерно в семь километров — на следующую ночь спецподразделение под командой Виммеля, состоящее из двенадцати боевых водолазов, прибуксировало четыре мини-торпеды, поддерживаемые поплавками. С помощью цепей они разместили заряды на мостовых быках, показанных Виммелем, вставили дистанционные взрыватели и открыли клапаны пневматических поплавков.

Именно здесь, в убогой ванной, Майкл Вайерман в очередной и последний раз почти решился сдаться. И сдайся он, мир так и не узнал бы ничего о том, что случилось с ним. Тысячи похожих на него молодых и не очень молодых людей доходили до того же предела, что и он, останавливались перед этим пределом, задавали себе те же самые вопросы, что и он, а потом канули, растворяясь в океане извечной пассивности. И лишь некоторые из этих тысяч решались на следующий шаг.

У подразделения было десять минут и десять секунд для отхода. Мост взорвался в тот момент, когда на нем находилось примерно десять вражеских танков и грузовиков. Через несколько минут на обоих берегах сделалось светло, так как неприятель начал прочесывать течение Ваала. В конце концов наших людей обнаружили и троих из них ранили пулеметной очередью. Товарищи поддерживали их в воде. Все вернулись на наши позиции, хотя это и удалось им с трудом.

Бездумно и больше под влиянием рефлексов, Майкл начал залечивать свои раны. Он свернул из ваты шарики и засунул их в ноздри, потом обернул сломанный палец тремя слоями лейкопластыря. После этого он как мог привел в порядок лоб, то есть смазал края раны йодом и быстро залепил ее заранее вырезанной полоской пластыря. Тут ему пришлось потрудиться, потому что на мокрой от крови и воды коже пластырь отказывался держаться и всякий раз отваливался, но, снова и снова вытирая окрестности раны насухо и быстро прижимая туда нашлепку из пластыря, он таки сумел соорудить нечто, удерживающееся на месте. С неровно приклеенным ко лбу пластырем он выглядел не менее уродливо, чем без него, но теперь он мог хотя бы вымыть как следует лицо. Оставалось придумать, что сделать с ребрами, и он как раз стаскивал с себя грязную армейскую рубашку, когда в дверь ванной нерешительно постучали.

Операция «Market Garden» («Огород»), целью которой был захват Рурского бассейна, закончилась провалом. После четырех суток ожесточенных боев мы взяли в плен 10 000 человек.

— Да? — ответил он сильно в нос и сам удивился своему голосу.

Мне хотелось бы еще обратить внимание на тот факт, что немецкие медицинские службы бронетанкового корпуса СС эвакуировали из Арнема гражданское население во время обстрела города британцами. Было даже заключено перемирие для эвакуации раненых солдат. Старший лейтенант-врач из 9-й дивизии СС Эгон Скальба, капитан-врач Уэррэк из 1-й британской воздушно-десантной дивизии, а также их санитары перевязывали на месте или же эвакуировали раненых, очень многочисленных с британской стороны. Эта гуманитарная акция происходила позади немецкой линии обороны.

— Вы все еще в ванной? — спросила его старушка сквозь дверь. — У вас все в порядке?

— Да.

Без огромного англо-американского превосходства в артиллерии, пехоте и, прежде всего, в авиации, операция «Market Garden» («Огород») обошлась бы Монтгомери еще дороже. Он в своих «Мемуарах» говорит об «эпопее под Арнемом». Там утверждается: «С этих пор для солдата будет большой честью сказать: «Я воевал под Арнемом»».

Что ему с ней делать? Как долго ему можно будет здесь оставаться и можно ли положиться на эту женщину вообще?

— Вам ничего не нужно?

Англичане и американцы удерживались перед Неймегеном до 8 февраля 1945 года (почти пять месяцев). Несмотря на использование больших сил и средств, их объединенные операции «Veritable» («Настоящий») и «Grenade» («Граната») закончились неудачно. «Grenade» («Граната»), имевшая целью овладение плотиной на реке Рур, была начата слишком поздно; мы еще раньше вынули засовы, и в течение двух недель все окрестности были затоплены.

Она хочет помочь ему? Чудно, он об этом совсем не думал. В своих мыслях он всегда был один-одинешенек.

— Да, нет… хотя — у вас нет случайно широкого пластыря?

Необходимо добавить, что в сентябре 1944 года Верховное главнокомандование вермахта опасалось, что из-за нашего сопротивления западные союзники могут нарушить нейтралитет Швейцарии и войдут на территорию Германии в районе Базеля. По приказу главнокомандования вермахта мною были предприняты необходимые меры, чтобы при возникшей необходимости уничтожить в этом городе мост через Рейн. Это было оборонительное мероприятие, имевшее целью предоставить нашему командованию время для подготовки оборонительных позиций по обеспечению безопасности границы в этом месте. Всем было известно, что «нейтральная» Швейцария облегчала разведывательную деятельность агентов противников Германии: советских, американских, британских, чешских и немецких, готовящих заговоры или же шпионящих против родины, таких как Ресслер и Гизевиус. В Швейцарии руководитель представительства Службы стратегических исследований[165] Аллен У. Даллес чувствовал себя как дома. Его службы действовали открыто, не скрывая своих намерений и беспокоясь не больше, чем многочисленный персонал «Красной капеллы».

— В аптечке должен быть. Вы еще не смотрели там? — живо отозвалась старушка.



— Боюсь, что такой пластырь мне не подойдет.

Майкл открыл дверь ванной, и пожилая леди торопливо отступила в глубь коридора.

Среди различных подразделений во Фридентале находилось «Jagakommando Donau» («Охотничья рота Дунай») под командованием представленного уже хауптштурмфюрера Виммеля и унтерштурмфюрера Шрайбера. С осени 1944 года в Румынии они осуществляли смелые партизанские операции на реках. Дунай уже в Вене достигает ширины 400 метров, в Будапеште он имеет 950 метров, а у румынских «железных ворот» — 1500 метров. Днем наши боевые лодки укрывались в многочисленных ответвлениях этой реки.

Операция на Дунае имела кодовое название «Forelle» («Форель»). Должен сказать, что меня наполняло чувство гордости за то, что мне выпало защищать эту старую реку, у которой еще ребенком мне довелось провести много счастливых дней.

— Кажется, у меня сломаны ребра.

Красная Армия находилась еще в Румынии, и мы часто нападали на ее конвои. Наши боевые водолазы делали все возможное для сдерживания противника, использовали моторки, наполненные взрывчатым веществом, а также плавающие мины. Ценные для неприятеля баржи-цистерны также топила наша замаскированная флотилия частных яхт, вооруженная орудиями калибра 20 мм, пулеметами, оборудованная импровизированной броней, а также имеющая усовершенствованные двигатели. Во время операции «Форель» мы потопили суда грузоподъемностью примерно 13 000 брутто-регистрационных тонн, принадлежавшие к войскам Сталина.

— Ах, Боже мой! Боже мой!

Все большие реки живут своей жизнью, но Дунай — это отдельный мир. Старые яхтсмены, спонтанно оказывающие услуги нашему пиратскому флоту, превосходно знали его. Днем они прятали шлюпки в каком-либо рукаве реки, в стоячей воде, или же в заливе какого-нибудь островка, а с наступлением сумерек начинали действовать.

Возбужденно-театральная реакция женщины насторожила Майкла. Глядя на нее, он никак не мог сообразить, что кроется за ее участием — желание задержать его до прихода полиции и получить награду или искреннее сочувствие.



Старушка просияла.

В начале декабря 1944 года, когда по приказу фюрера я готовился к поездке на Западный фронт, мне стало известно, что защитники Будапешта ведут кровопролитные бои, чтобы вырваться из окружения, в котором они оказались после захвата города Секешфехевара войсками маршала Малиновского. Обеспечение осажденных по воздуху оказалось невозможным. Штаб вермахта поручил мне отправить медикаменты и боеприпасы по Дунаю. В то же самое время я узнал, что произведенный в бригаденфюреры СС (генерал-майоры) мой бывший командир, Иоахим Румор, руководит обороной города.

Я приказал использовать наше самое быстроходное и вместительное судно, за которым плыл буксир. На судно, после удаления перегородок, загрузили 500 тонн продовольствия, медикаментов, боеприпасов и бочек с бензином. О ходе операции, проводимой в новогоднюю ночь 1944 года, меня информировали только по радио.

— Я схожу в аптеку и куплю вам пластырь! Это здесь рядом, за углом.

Два этих судна должны были пройти через двойную советскую линию обороны; им удалось прорваться лишь через первую блокаду. После краткой перестрелки ранним утром они оказались между двумя линиями, в семнадцати километрах от Будапешта. Суда продвигались в зимнем тумане по одному из притоков реки, когда рулевой увидел появляющиеся перед ним остатки взорванного моста. Ему удалось на волосок обогнуть препятствие, но оба судна сели на мель. Пользуясь скоростной моторкой, два человека из команды счастливо достигли Будапешта, где передали соответствующую информацию осажденным. В течение четырех ночей большинство запасов, начиная с медикаментов, было перегружено на малые шлюпки и переправлено в окруженный со всех сторон Будапешт.

— Нет! — моментально выкрикнул он, горячо и решительно. — Они могут…

Майкл замолчал.

Уже в первый день застрявшие на мели суда привлекли внимание вражеского дозора. Но и это было предусмотрено. Членом экипажа был русский доброволец, опытный антисталинист. Он объяснил командиру дозора, что «суда выполняют очень секретную миссию». Показал ему фальшивые, по-русски написанные документы и дал несколько бутылок спиртного, а также довольно много сигарет. Дозор удалился.

— У вас нет случайно изоленты?

На корабле нельзя было уплыть. Также не могло быть и речи о плавании на шлюпках против течения Дуная. Поэтому экипаж судна, принимавший участие в операции «Форель», присоединился к защитникам Будапешта и разделил их трагическую судьбу.

— Изоленты? Конечно, есть! Сами видите, этот дом такой старый. Пришельцы давно уже хотят снести его, да все никак не соберутся. Трубы все время текут. Мне то и дело приходится оборачивать их изолентой.

Мой друг Румор, раненый в боях, не желая сдаваться живым в руки неприятеля, покончил жизнь самоубийством. Из 10 000 немецких солдат, окруженных в столице и способных сражаться, только 270 смогло присоединиться к нам. О спецподразделении, принимавшем участие в операции «Форель», написал Эрих Керн из газеты «Дойче Boxe Цайтунг» («Немецкая еженедельная газета») выходящей в Ганновере. Наверняка ему удалось найти несколько уцелевших человек, которые вернулись из плена в СССР.

— Спасибо, вы очень добры.



Не стоило напоминать пожилой леди, что она преступила закон, сейчас этот момент лучше было обойти молчанием. Пришельцы наверняка уже следят за теми, кто покупает в аптеках предметы первой помощи; преследователи без сомнений уже обнаружили в разбитой машине следы его крови.

В середине марта меня вызвали в Верховное главнокомандование вермахта. Генерал Йодль приказал мне уничтожить мост Людендорфа на Рейне в городе Ремагене. Все историки, писавшие о второй мировой войне, упоминали об этом мосте в Ремагене. Его заминировали и должны были взорвать 7 марта после отхода нашей отступающей тяжелой артиллерии. Но взрыватель не сработал, и мост разрушили только наполовину. Меня должны были сразу же уведомить; однако же маршал Геринг заверил, что его авиация возьмет это задание на себя. Точно так же, как и в Неймегене, наши бомбардировщики на пикирующем полете не попадали в цель из-за очень сильной противовоздушной обороны. 10 марта 20 000 американцев прошло по мосту Людендорфа через Рейн.

Не успел Майкл решить, может ли он отпускать старушку от себя или нет, как та торопливо засеменила куда-то в конец коридора и скрылась из глаз. Неосторожность и доверчивость могут дорого ему обойтись, подумал он.

Тогда его уничтожение было поручено расчету самоходной мортиры типа «Карп», стрелявшей снарядами калибра 540 мм. Их выстрелили пять или шесть штук, после чего мортиру необходимо было отвести назад для ремонта. Из Нидерландов было послано несколько ракет «V-1», но также неудачно. Наконец, вызвали нас. Я обратил внимание генерала Йодля, что порученная миссия является очень трудной. Задание необходимо было выполнять вплавь в воде, температура которой не превышала 7–8 °C, а вражеский мостовой плацдарм был гораздо больше, чем в Неймегене; он растянулся на 16 километров к югу от моста. 17 марта операцию осуществили боевые водолазы из «Охотничьей роты Дунай», прибывшие на самолете из Вены. Ими командовал унтерштурмфюрер Шрайбер, человек дерзкий.

Хозяйка ушла, и он снова остался один. И глядя на себя в зеркало в маленькой пахнущей сыростью ванной комнатке, где негде было укрыться от пули и некуда было бежать, он вдруг понял, что теперь его жизнь полностью зависит от женщины, которой он в жизни не доверился бы и которая прямо сейчас занята чем-то, о чем он понятия не имеет.

Наши товарищи погрузились морозной ночью в Рейн с торпедами, использовавшимися уже в Неймегене, и им потребовался почти час времени, чтобы достичь Ремагена. Шрайбер тогда отметил, что мы были правы, предвидя самое худшее, — неприятель возвел уже два новых понтонных моста. Подразделение выполнило свою задачу: мост Людендорфа был выведен из эксплуатации. При этом погибло 28 американских солдат. Шрайбер решил уничтожить и понтонный мост, находящийся рядом, но наши водолазы были запеленгованы с помощью лучей CDL («Canal Defense Lights») («Канальный защитный свет»), источник которых невозможно определить. Шрайбер потерял троих человек, в том числе двоих из-за переохлаждения. Остальные, совершенно измученные, были схвачены американцами.

Эта мысль почему-то не испугала его. Он негодовал; был просто взбешен неуклюжестью мира, в котором то и дело попадал в зависимость от милости капризных истеричек, где во имя спасения жизни приходилось лгать, а слово правды влекло за собой неминуемую гибель; возмущен тем, что ждать от этого мира милости за содеянное добро так же глупо, как пытаться вычерпать океан наперстком.

Я полагаю, солдат должен быть убежден, что его обязанностью является повиновение. Миссия подразделения Шрайбера сегодня может казаться абсурдной. Тем не менее, представив все трудности этой операции генералу Йодлю, я не колебался при вызове добровольцев для ее выполнения. Унтерштурмфюрера Шрайбера и его водолазов не в чем упрекнуть.

К тому времени когда старушка наконец вернулась, ничего особенного с Майклом Вайерманом не случилось; не было рядом с ним ни камеры фотографа, ни репортера с блокнотом, чтобы увековечить момент истины для будущего мира. Он просто стоял в тесной ванной совсем один и ждал.

Мы понимали, что для Германии было бы, безусловно, лучше, если бы англо-американские войска продвигались быстрее, чем армии Сталина. Иногда забывают, что мы не могли прекратить боевые действия на Западе, потому что противники ожидали безоговорочной капитуляции на всех фронтах, и все подразделения, на Востоке и Западе, вынуждены были бы сразу же прекратить боевые действия.

После того как старушка ушла за изолентой, он снова прикрыл дверь. Вернувшись, она робко постучала.

В случае подписания акта капитуляции в марте 1945 года погибли бы миллионы немецких солдат и гражданских лиц, так как ни на Западе, ни на Востоке неприятель не мог дать приют и тем более прокормить огромные массы пленных и беженцев. Пока необходимо было сражаться и защищать территорию на Востоке, находящуюся под угрозой оккупации Красной Армией, чтобы как можно больше людей эвакуировать на Запад. Наши подразделения и гражданское население могли перемещаться с востока на запад до полночи 9 мая, позже советского плена удавалось избежать только благодаря хитрости или обману. Если бы подобная ситуация возникла на два месяца раньше, миллионы людей умерли бы от холода и голода, а армии Вейхса, Шернера и Рендулица почти полностью были бы сосланы на советский Восток.

— Я принесла вам ленту. Вы еще здесь?

Адмирал Дёниц подчеркивает, что с 23 января до 8 мая 1945 года только немецкий морской флот эвакуировал в западную зону из Курляндии, Восточной Пруссии, Поморья и Мекленбурга 2 404 477 человек, в основном женщин и детей.

— Да, я тут, — отозвался он спокойно. Потом открыл дверь и взял из рук старушки бобину с изолентой.

В Ремагене не сработал взрыватель, и 20 000, а затем 35 000 американских солдат перешло по мосту Рейн. Что они делали потом? Ждали. Танки генерала Ходжисс на севере и 3-й армии генерала Пэттона на юге должны были соединиться недалеко от города Кобленца, но только после начала наступления фельдмаршала Монтгомери, который был назначен Эйзенхауэром верховным главнокомандующим вооруженных сил союзников. Следовательно, прорыв обороны в Ремагене не был использован. Монтгомери перешел Рейн гораздо севернее лишь 24 марта во главе 21-й группы армий, состоящей из канадской 1-й армии, британской 2-й армии и американской 9-й армии, в состав которых входило двадцать шесть дивизий, в том числе две воздушно-десантные, против пяти немецких дивизий, истерзанных и раздробленных снарядами трех тысяч орудий и бомбами, сбрасываемыми очередными волнами «либераторов».

— Извините, не могли бы вы помочь мне?

После форсирования Рейна вблизи города Везеля 28 марта войска 21-й группы армий остановились. Возникло (и не только у нас) впечатление (если не уверенность), что с начала марта Монтгомери на севере, а Брэдли и Пэттон на юге имели приказ ждать, пока армии Жукова, Конева и Малиновского не прорвут фронт на Востоке. В своих «Мемуарах» Монтгомери жалуется, что его «сдерживал» Эйзенхауэр. Он доказывает, что американцы и британцы могли «занять Вену, Прагу и Берлин раньше русских». Эти слова подчеркнуты им. Он также очень верно подметил: «Американцы не понимали, что военная победа не имела большого значения, если имелся политический проигрыш». Я разделяю эту точку зрения.

Майкл поднял руки и начал медленно поворачиваться кругом, а старушка принялась сосредоточенно обматывать его грудную клетку липкой лентой спускаясь по спирали.

Зато Пэттон, наверное, не располагавший такими мощными средствами, как Монтгомери, сетует на чрезмерную медлительность английского маршала. Действительно, возникает вопрос, почему последний ждал до 24 марта, чтобы начать наступление на Рейне, и почему он остановился 28 марта после форсирования реки? Ведь сопротивление практически отсутствовало. Потери 9-й американской армии генерала Симпсона, которая, как отмечает Лиддел Харт, «представляла собой половину пехоты 21-й группы армии, составили всего лишь 40 убитых».

Ему важно было узнать эту женщину как можно лучше, и потому время от времени он внимательно рассматривал ее лицо. Он заметил два симметричных пятна румян на каждой ее щеке, следы помады на морщинистых губах, пудру на сухой и увядшей коже. Седые кудряшки старушки были подкрашены голубым, и это ему показалось немножко странным. Но вид у пожилой леди был на удивление ладный и какой-то «удобный», и потому Майкл успокоился, решив, что подобные косметические причуды среди землянок нормальное явление.



Старушка выглядела совершенно обычно и естественно, и это почему-то смутило его. Если бы только она смогла узнать, что я только что думал на ее счет, то наверняка ужасно бы рассердилась, подумал Майкл. Что-то неприятно-жалостливое сквозило во всем облике пожилой леди, скорее даже не в ней самой, а в том, с какой легкостью он мог видеть и понимать все ее слабые стороны. Хотя, конечно, он мог и ошибаться.

Сейчас приблизимся к реалиям Восточного фронта. Позволю себе, как бывшему солдату, сделать несколько замечаний. Часто подвергалось критике упорство Гитлера, с которым он отказывался издать приказ «гибкого отступления», предлагаемого генералами на Востоке с декабря 1941 года. Бесспорно то, что Гитлер совершил серьезные ошибки при оценке военной ситуации, но он совершил их по причине, прежде всего, неверной информации.

Генералы, командующие на фронте дивизией или армейским корпусом, имеют склонность сводить к минимуму собственные потери. Когда их рапорты попадают в штаб, там их дополнительно приукрашивают. Приведу пример. Летом 1944 года моего старого друга и самого лучшего летчика бомбардировочной авиации Ганса-Ульриха Руделя (2700 победных вылетов), принял Гитлер, а затем Геринг, получивший от фюрера четкий приказ запретить Руделю дальнейшие полеты. Полковник прибыл прямо с Восточного фронта, и Геринг, познакомив его с решением Гитлера, которое, впрочем, Рудель не принял к сведению, сообщил ему «важную новость»:

Но так или иначе, какая разница? Если он прав, то не его вина в том, что она такая, как есть. А если он ошибается, то неужели его ошибка может стоить того, чтобы остановиться и отказаться от всего, вместо того, чтобы действовать так, как ему сейчас кажется правильным? За всю свою жизнь он совершил немало ошибок, и теперь, если он хочет все-таки выжить, он должен что-то сделать. И конечно ему предстоит ошибаться и дальше, так чего же бояться сейчас? От него не убудет. А кроме того… кроме того… эта мысль посетила его впервые… может ведь оказаться что он прав, прав совершенно и во всем. И если это так, то сделать с этой женщиной то, что сделал бы он с ней, решив, что поступил изначально неверно, было бы ужасной ошибкой. Они уже зависят друг от друга — но их возможности не равны, потому что он подготовлен к бегству от пришельцев лучше, чем она. Теперь он в ответе за нее.

— На вашем участке фронта организовали мощное контрнаступление при поддержке 300 танков. 60 танков 14-й дивизии перейдут в наступление…

Между тем Рудель днем раньше беседовал с генералом, командовавшим 14-й дивизией, и тот сообщил ему, что не располагает ни одним боеспособным танком. Услышав об этом, Геринг сначала не поверил и начал звонить, чтобы уточнить данные. Вскоре он узнал, что полковник Рудель говорил правду, и вместо прогнозируемых 300 танков в бой можно было ввести только 40.

Майкл поворачивался кругом и кругом, все время стараясь, чтобы натяжение ленты на бобине в руках женщины не ослабевало, рассматривая и изучая ее лицо в те короткие интервалы, когда это было возможно. Она не подняла на него глаз, ни разу. Все внимание женщины было сосредоточено на синяках Майкла, на ее лице отражался весь ужас переживаемой ею дешевой драмы. Уж не думает ли она, спросил себя Майкл, что в каком-нибудь потайном углу ванной спрятана сейчас камера, посредством которой миллионная аудитория завороженных телезрителей может наблюдать ее эмоциональный накал? Ее наигранная манерность — все эти театрально-утрированные эмоции — все это полностью подавляло и скрывало собой первородный страх и искреннее волнение, которое она несомненно должна была сейчас испытывать. Должна была, но забыла в приятной суматохе.

Великое наступление отменили.

Я был свидетелем подобной сцены в сентябре 1944 года. Мне пришлось провести три дня в Верховном главнокомандовании вермахта и каждый день участвовать в двух совещаниях, называемых «обстановка в полдень» и «обстановка вечером» (22.00), на которых обсуждались военные действия на Восточном фронте.

Бобина размоталась полностью. Майкл перестал поворачиваться и прижал и разгладил конец ленты на боку. Потом напряг мышцы, испытывая бандаж на прочность, уже полностью ушедший в свои мысли. Его глаза машинально продолжали исследовать лицо женщины, но голова его была занята вопросами, совершенно к ней не относящимися.

В течение первых двух дней я наблюдал, как на подготовленной заранее карте с отмеченными на ней частями на юго-востоке, Гитлер проводил «военную игру», тщательно используя имеющиеся данные.

Он думал о том, что если его рассуждения правильны, то не логика правит вселенной Человека. Когда он произносил про себя слово «логика», то имел в виду свою веру в триумф правды над ложью; в то, что благое деяние неизменно влечет за собой вознаграждение героя и еще большее упрочение веры; а также в то, что где-то во вселенной обязательно существует такая вещь, как Справедливость. Та самая Справедливость, которая, если человек живет с ее именем на устах и все свои усилия направляет на упрочение ее принципов вокруг себя, в конце концов воздает ему по заслугам его деяний.

Когда речь шла о части фронта, не касающейся некоторых присутствующих офицеров, они обычно выходили в прихожую и ждали, пока их вызовут. В первый день мне пришлось невольно стать свидетелем дискуссии между двумя офицерами с темно-красными лампасами штабистов.

— Тебе хорошо известно, — сказал первый, — что из трех дивизий, находящихся на северо-востоке, две являются, собственно говоря, полками, а третья навряд ли может выставить два батальона. Это не получится…

Не думал он в тот момент о том, как мог высокоразумный, взрослый человек, взрастивший его, позволить ему пропитаться до мозга костей идеей о том, что успех есть традиционно-условленная награда, и что Справедливость можно представить в виде некого набор колесиков и винтиков в особом игральном автомате, слот-машине, в которую нужно бросить немного отваги, верности и доброй воли, и та обязательно одним из своих благожелательных поворотов выдаст достойный игрока и его планов приз.

— Это, несомненно, не получится, — заметил второй, — но ни ты, ни я ничего не можем сделать!

Ему даже в голову не приходило то, что благодарность придет, и если не к ним, так к их детям, во что верят обычно неудачники и люди рухнувших планов и надежд. Здесь, в старушкиной ванной, он не мог знать о том, что после того как милитаристская уверенность политиков начинает шататься, повсеместно просыпается вера во вселенские моральные принципы свободы, равенства и тому подобного. Человек отдельно взятый мог признать свое поражение путем ухода в мир безумия или путем самоубийства, этими двумя вечными исходами невезучих. Но мировые причины и следствия касались не индивидуальностей, а всех разом; Человек мог крикнуть: «Довольно!» — и погрузиться в долгое ожидание завтрашней революции, в душе представляющейся ему таким же явлением природы, как и восходящее над горизонтом солнце.

Я удалился, чтобы этого не слышать.

На третий день, когда Гитлер задал конкретные и трудные вопросы на счет дивизий-призраков, он, наконец, понял, что его обманывали.

Потом, через много лет, Майкл Вайерман обращался в своих мыслях к подобному кругу вопросов, но в этот момент в ванной он не думал, а просто шалел от взрывающегося в его голове одного открытия за другим. Он осознавал происходящие внутри него великие перемены, но как и человек, оказавшийся в центре кольца фейерверков, он больше всего был увлечен зрелищем самого взрывающегося огня и какофонией сопровождающего это действо треска, не пытаясь вообразить себе изначальный процесс смешения пороха или же терпеливо проследовать сквозь мрак лет далеко назад по запальному шнуру, к самому моменту падения на него роковой искры.

— Но ведь позавчера, — выкрикнул он, — я издал приказ, принимающий во внимание существование дивизий, которых, как мне стало известно, нет! Те, кто находятся на фронте, наверняка думают, что эти приказы бессмысленны! Почему вы так меня обманули, господа? Почему? Я хочу и требую, чтобы мне говорили правду, потому что это касается жизней наших мужественных солдат!

Ни о чем таком он не думал. Вспоминал он мать, то, как она читала ему из красивых земных книжек интересные истории и сказки, как потом рассказывала о старых добрых временах.

Гитлер не корчился от бешенства и не бросался на стену. Только лишь его хриплый голос был полон гнева и отчаяния.

И воспоминания эти причинили ему такую боль, что он оскалился словно охваченный небывалой яростью, чем очень испугал миссис Леммон.

Я уверен, что если бы он приказывал отступать на Востоке во всех случаях, предложенных генералами, то сегодня не было бы не только Германии, но советская армия оккупировала бы всю Европу.

— Ах! — снова воскликнула она. — А вы совсем не так молоды, как показались мне.

И совсем уже смутившись, она прошептала:

С 20 июля 1944 года немецкому солдату стало известно, что его предали. У нас уже был случай убедиться в этом, и мы еще увидим, до какой степени это доходило. В марте 1945 года вермахт потерял на Западе наступательную силу, а вид руин наших городов, несомненно, не улучшал боевой дух наших солдат. У наших рабочих как в Рурском бассейне, так и в Силезии было больше энтузиазма, и потому неприятель застал их на рабочих местах. Никто не сможет опровергнуть тот факт, что немецкий народ, втянутый в войну против самых сильных держав мира, самоотверженно сражался в течение пяти лет.

— Тогда мне… в общем, мне показалось, что вы совсем еще мальчик…

В начале марта 1945 года Уинстон Черчилль пересек на автомобиле в обществе маршалов Брука и Монтгомери нидерландскую границу и въехал на территорию Германии. Он специально вышел из автомобиля, чтобы помочиться на заканчивающуюся там «линию Зигфрида» и побудил обоих маршалов повторить его поступок. Они согласились. Фотографам запретили увековечивать этот «подвиг», который не красит виконта Эль-Аламейна. Джон Толэнд, описавший это событие в книге «The last 100 days»[166], уверял меня в его правдивости.

Вот это его действительно сразило наповал. Как и все люди, он нес в себе собственный мысленный образ, который конечно же имел довольно приблизительное сходство с реальностью, но оказывал немалое влияние на его оценки собственных возможностей. К примеру, у него была привычка вспоминать лица, словно бы глядя на них снизу вверх. Привычка эта не имела никакого отношения к тому, что ростом он превосходил только половину встречных людей. Аналогично этому собственное лицо стояло перед его мысленным взором в виде карикатуры; огромные круглые уши и острые угловатые челюсти раза в полтора превосходили свои истинные пропорции, предоставляя ослабленному и бесхарактерному изображению носа, глаз и рта занимать оставшееся небольшое место. И не отметь он когда-то самого себя мысленно эдакой парой поразительных знаков различия, то вполне вероятно мог бы давно уже решиться отпустить усы, или завести трубочку, или как-то по особому зачесать волосы, или придумать что-то еще личное и отличительное — не просто из подражания остальным, а просто для более четкого самоосознания.

Мне это напомнило размышления лорда Байрона насчет караульного Наполеона на острове Святой Елены: «Если будете проходить мимо могилы Хадсона Лоуи, не забудьте на нее помочиться».

Но вот сейчас это сказала ему она — как ее, между прочим, зовут — миссис Леммон?

— Прошу прощения, как ваше имя? — спросил он.

— Что? Ах, да… я миссис Эвелин Леммон.

Глава шестая

— Очень приятно.

Запланированные операции, оставшиеся мечтами

Эта женщина только что сообщила ему, что по его ушам и нижней челюсти с подбородком она опознала в нем «не мальчика уже», за которого приняла его сначала — вот это действительно был шок. Конечно, если только сейчас на его лице не появилось нечто новое — тогда все понятно. Что-то такое, чего там не было, когда он смотрел на себя в зеркало в последний раз.

Так что же она увидела? Единственное, на что можно было грешить, это его гримаса, страшный оскал. Итак, именно этот оскал лишил его в глазах старушки отметин детскости. Но даже совсем маленькие дети иногда хмурятся и сердятся. Значит то, что появилось на его лице, не имеет никакого отношения к детям?


^{Цель операции «Франц» в Иране — Я встречаю настоящего «человека с золотым пистолетом» — Рузвельт, Черчилль и Сталин в Тегеране — Недостаток информации делает невозможным нападение на руководителей союзников — Рассказ о задуманной операции «Weitsprung» («Прыжок в длину») — Как это использовали Советы: «защитили» Рузвельта и изолировали Черчилля — Свидетельства Аверела Гарримана, сэра Кеннета Стронга и лорда Морэна — Операция «Ульм»: цель Магнитогорск — «Цеппелин»: организация не является проведением операции — Опасная утопия «Werwolf» («Оборотень») — Гиммлер придумывает новую операцию: после Магнитогорска, Нью-Йорк — Хаджи Амин Мухаммед аль-Хусейни, великий муфтий Иерусалима, герой из «Книги тысячи и одной ночи» — Нефтепровод Ирак — Средиземное море — «Волк не завыл» в Виши — В погоне за маршалом Тито: почему не удался «Rösselsprung» («Ход конем») — Мы держим в заключении Черчилля, а штурмбаннфюрер Бек торгует с партизанами — Фальшивые фунты стерлингов: как мы их использовали в Италии — Сокровища СС — Муссолини в Швеции! — Испытания автомата в нашем парке.}


Конечно, это так. В этом есть смысл, и в этом все дело. Но тогда его открытие означает, что мужчина приобретает всеми узнаваемые отличия взрослого от ребенка только тогда, когда вдруг понимает, что все, что ему рассказывали об устройстве мира в детстве, на самом деле ложь. И именно такой вот гнев, замешанный на негодовании и крушении иллюзий, подстегнутый зудящей памятью обо всех глупостях, порожденных упомянутой ложью, и является тем, что, достигая лица человека и отображаясь на лице, придает ему условный признак того, что называется «мужественностью»? Неужели ярость и злость — в чистом виде, а не истолченные в ступке переживаний в порошок более мягких эмоций — и есть те негласные пароли для всех уходящих из сказочного мира детства? А жесткость и злоба — это то, что потом впитывается в нас для закрепления и сохранения мужских характерных отличий? Сверху все прикрывается маской поддельной учтивости, и готово дело. Спокойное внешние принятие мира таким, как он есть, а внутри тайные замаскированные никогда не заживающие раны, получаемые наверняка всеми и все время растравляемые обязательными периодическими выплесками затаенной тоски по чему-то лучшему, чем показное примирение и невинность?

Операция «Франц», проходившая, когда я принял командование батальоном «Фриденталь», не была фантазией. Речь шла о направлении в Иран военных инструкторов и советников, которые смогли бы вовлечь в борьбу кашгарских воинов и иные горские племена, отсоединившиеся в 1941 году после вынужденного отречения от престола Резы Шаха Пехлеви в пользу его сына, Мохаммеда Резы.

Все это время, пока он думал, миссис Леммон молча смотрела на него. Он же не обращал на нее внимания, забыл. Из-за этого затянувшегося молчания, которое очевидно должно было закончиться произнесением каких-то решающих слов, старушка разволновалась и сделалась еще больше неуверенной.

В то время советские части оккупировали Северный Иран, одновременно 3–4 британские дивизии, двигаясь от Персидского залива, заняли южную часть этой страны, имевшей огромную площадь 1 648 000 квадратных километров. По иранским железным дорогам шло снабжение русских через Абадан, Тегеран, Тебриз, также как по кавказским железным дорогам через Тбилиси или Баку. Вскоре иранцы пережили третью, самую легкую, американскую оккупацию. Ни советские, ни британские солдаты не пользовались симпатией у туземцев. В декабре 1942 года начались беспорядки, а в феврале 1943 — волнения. В обоих случаях были применены кровавые репрессии для их подавления.

— Могу я… могу я еще чем-то вам помочь?

Мы не подстрекали к беспорядкам в больших городах, таких как Тегеран (750 000 жителей), Тебриз (220 000) или Исхафан (200 000), зато мы откликнулись на просьбу кашгарского вождя, способного вести партизанскую войну, которая могла бы задержать в Персии определенное количество дивизий неприятеля, а также отрезать линии снабжения русских, по которым в СССР поставлялось важное сырье: нефть, никель, марганец, а также английские и американские материалы.

— Что? А — нет, нет, ничего не нужно, — отозвался он задумчиво. У него не было еще никакого плана. И он был очень занят.

Какой-нибудь другой человек мог бы решить, что на этом все его дела, имеющие отношение только к самому себе, на этом закончились. По сути дела он должен был к этому моменту уже уяснить себе, что если мир таков как он есть, то ему лично ничего другого не остается, как успокоиться и постараться взять от мира столько, сколько в его силах, поскольку вряд ли у кого-нибудь здесь найдется время помогать ему в таком личном деле. Имелся и другой вариант, по которому он, решив, что уж если мир уродлив и неприятен, делает вывод, что несомненно где-то должна существовать злобная сила, свернувшая мир в свое время с изначального пути добра и чистоты. И после этого он мог либо отдаться делу уничтожения возможно большего числа мировых злобных сил, либо решить жить дальше, оставив все, как есть, но остерегаясь этих сил. Возможно, если бы он решил ждать, то вскоре был бы удален с арены мировых страстей этими самыми сверхчеловеческими силами, сметен ими и уничтожен или же подхвачен и унесен дальше неудержимым локомотивом истории. Мог он так же избрать и иной путь, вступив в ряды какой-либо из сторон, выражающей собой одну из этих сил, дабы путем возвышения в ее среде преодолеть ее и освободиться естественным путем.

Годом ранее группа армий фельдмаршала Листа потерпела поражение на Кавказе. Отрезанные от поставок боеприпасов и продовольствия, австрийцы и баварцы из 4-й горной дивизии вынуждены были остановиться на южном склоне, в 20 километрах от Сухуми. Однако же военный флаг рейха развивался на вершине Эльбруса (5663 метров), покоренной капитанами Гротом и Геммелером, старшим сержантом Кюммлером и горными стрелками из 1-й и 4-й дивизий. Признаюсь, эта символическая победа, одержанная моими земляками 21 августа 1942 года, взволновала меня.

Но ни на одном из этих путей Майкл останавливаться не стал. По сути дела, ни о чем таком он даже не думал. Любой человек, зашедший в своих рассуждениях так же далеко, как Майкл, не мог не увидеть всю претенциозность и дешевую мишуру мира, очевидно целенаправленно созданного таким. И по сути дела, от этого понимания Майкл Вайерман мог прямиком перейти к захватывающей дух и парализующей идее о том, что уж если он сумел забраться в своих рассуждениях в такие дебри, то вывод из этого может быть только один — он лучше своих собратьев (возможно совсем немного, но все же), поскольку те, если бы уразумели то же самое, что и он, наверняка уж начали бы строить свои жизни по-другому.

Сейчас речь шла не о вершине, а о горном массиве под таким же названием, расположенном между Каспийским морем и Иранским плоскогорьем, у подножия которого находился Тегеран.

Но Майкл Вайерман не имел никаких оснований считать, что способен проникать взглядом в суть вещей дальше и глубже собратьев. Слишком многое в его жизни говорило как раз об обратном.

Сначала мы сбросили с парашютами двух офицеров и трех унтер-офицеров из моего подразделения в сопровождении перса. Нами был использован «Юнкерс-290» из «Боевой эскадрильи 200» Люфтваффе,[167] который с трудом поднялся в воздух с аэродрома в Крыму.

Сейчас он сделал вывод совершенно другой, а именно что если и все остальные кроме него способны понимать, что становление характера мужчины опирается на столь жалкие основы, то единственное объяснение тому, что мир до сих пор еще таков, как он есть, состоит в том, что понимание это приходит ко всем слишком поздно. Люди попадаются в ловушки многолетних привычек — в садняще-самоискалеченных, до предела суженных и огражденных жизней, которые они до сих пор вели — после этого конечно никакого разговора о возврате или же бегстве идти не может. Остается только топтание на месте, и «уже слишком поздно что-то менять», и возможности, потерянные прежде, чем их удается осознать, и слишком хорошо и удобно утоптанная неверная дорожка. Впереди остается совсем уже маленький кусок жизни, который хочется прожить с максимальным комфортом, пускай даже все вокруг идет вкривь и вкось — и одна лишь надежда на то, что надежда эта уже впитана детьми с молоком матери, что отпрыски уже набиты высоким идеализмом под завязку и что никакие потрясения и печали не смогут ударить по ним так, чтобы выбить эту дурь вон из башки.

Стартовая дорожка оказалась очень короткой. Поэтому мы уменьшили груз, который должны были сбросить с нашими инструкторами. Однако мы не забыли об охотничьих ружьях и пистолетах «Вальтер» с прикладами и рукоятками, инкрустированными серебром и золотом для персидских вождей. Десант осуществили очень темной ночью вблизи большого соленого озера, расположенного на юго-востоке от Тегерана. После четырнадцати часов ожидания нам сообщили по радио, что наши посланцы достигли цели.

Майкл Вайерман глубоко вздохнул. Он все теперь знал, все понял сам, дошел до всего своим умом. Он был немного удивлен, но и рад тому, что самостоятельно сумел выстроить такую непростую цепочку рассуждений. Он снова прошелся по ней шаг за шагом, просто для того, чтобы лишний раз убедиться в своей правоте, но во всей своей жизни он не нашел ничего, что могло бы поколебать его уверенность, лишь только одни подтверждения.

Я ограничился подготовкой оперативных групп, так как руководство операцией «Франц» поручили доктору Грэфему, шефу одной из групп VI управления Главного управления безопасности рейха. Я опасался, что моим специалистам на месте придется иметь дело с очень сильным противником — объединенными силами русских и британских специальных служб, поэтому без энтузиазма готовил солдат для отправки в неизвестность. Я всегда чувствовал ответственность за своих людей, и хочу добавить, что если бы предвидел все бюрократические интриги, подлость и издевательства, испытанные мной во время первых месяцев во Фридентале, то я не принял бы предложенную должность.

Итак, от ужасной сложности на старте, на финише он пришел к великой простоте.

Я такой же, как все, сказал он себе, и сомневаться нечего!

Во время операции «Франц», которую можно определить как удавшуюся только наполовину, мы, к сожалению, не могли обеспечить солдат необходимым снаряжением. У нас не хватало «Юнкерсов-290» дальнего радиуса действия. Авария одного из этих самолетов сделала невозможным очередной сброс семи войсковых инструкторов. Поэтому то обстоятельство, что наш центр в Тегеране был обнаружен, сыграло нам на руку. Только одному из агентов Шелленберга удалось сбежать и добраться до Турции, откуда он нас и предупредил. Операция была приостановлена, а наши посланцы оставались среди мятежников до конца войны. Один из офицеров совершил самоубийство, чтобы не попасть в руки советских спецслужб. Агенты, попавшие в плен во время прорыва в Турцию, вернулись в Германию только после 1948 года.

Он тепло улыбнулся миссис Леммон и протянул ей руку.

— Рад познакомиться с вами, миссис Леммон, — проговорил он. — Очень вам за все благодарен. Меня зовут Майкл Вайерман. Думаю, пришло время нам друг другу помочь.

Операция «Франц» привела в состояние боевой готовности несколько вражеских дивизий. Русские и британцы опасались всеобщего восстания беспрерывно поднимавших мятежи персидских племен. Иранцев, борющихся с советскими частями, безжалостно преследовали; многие из них погибли. В 1956 году в Дюссельдорфе в гостинице «Брайденбахер Хоф» я имел удовольствие случайно встретить одного из кашгарских племенных вождей, которому удалось скрыться в Риме. У него еще был пистолет с золотой рукояткой, который я ему послал. «Эта вещь одна из немногих, которые мне удалось спасти вместе с жизнью», — сказал мне иранец во время ужина.



2

В начале ноября 1943 года меня вызвали в ставку фюрера, где я узнал, что в конце этого месяца в Тегеране произойдет встреча на высшем уровне. Сталин, Рузвельт и Черчилль будут находиться там в течение трех или четырех дней.

— Вайерман… — припоминая что-то, повторила миссис Леммон. Потом зажала рот рукой. — Ох!

Возможно, что информация была получена от камердинера сэра Хьюго Нэчбела-Хьюгессена, посла Великобритании в Анкаре, югославки Элизы Базны, работавшей под псевдонимом «Цицеро». Я предполагаю, что Вальтер Шелленберг с энтузиазмом обдумывал возможности осуществления операции против враждебной Германии «Великой тройки».

Конечно, идея атаки на Тегеран была очень соблазнительной. Удастся ли она? Как? Необходимы были точные данные о непосредственном месте встречи, а также о находящихся там войсках союзников.

Конечно же, она помнила эту фамилию. И в этом всамделешном романе, участницей которого она сейчас была, такое совпадение не могло быть случайным. О том, в каком родстве этот Вайерман состоит с тем Вайерманом, за которого она голосовала двадцать лет назад, миссис Леммон понятия не имела, но если бы такого родства не существовало, это было бы нарушением всех негласных правил ее романов.

Наш «корреспондент» в Тегеране, капитан Абвера, сообщил мне эти данные через Стамбул. Успех данной операции представлялся очень сомнительным. Очевидно, что столица Ирана находилась в руках трех враждебных нам держав, спецслужбы которых, политические и армейские, были настороже. Для удара по Тегерану требовалось 150–200 отлично подготовленных солдат, самолеты, специально оборудованные транспортные средства, тщательное изучение местности и систем безопасности неприятеля. Детали нам не были известны, поэтому шансы на успех практически исключались. Этот проект необходимо было признать утопией. Я представил свое мнение Гитлеру и Шелленбергу; Гитлер согласился со мной.

Мысли старушки Майкл Вайерман конечно же прочитать не мог. Но он ясно увидел, что его узнали, он увидел, как задрожали руки миссис Леммон, и что ему теперь делать, не знал. Нужно было срочно отвлечь ее и занять ей голову чем-то другим. К примеру, подумал он, так или иначе нужно узнать, что происходит снаружи. Оставалось убедиться, что, оказавшись на улице, миссис Леммон не броситься прямиком в полицию, чтобы заявить на своего странного гостя.

В конце августа 1965 года мировая пресса перепечатала фрагменты детективного романа, опубликованного в советском журнале «Огонек». Приведу краткое содержание этого скверного романа.

— Я хотел попросить вас выйти наружу и посмотреть, не осталось ли моей крови на ступеньках лестницы, — твердо проговорил он. Моральных прав пребывать на свободе сейчас у него было не больше, чем раньше, но поскольку стало ясно, что в мире полным-полно людей, совершающих проступки, о которых потом можно только горько сожалеть, и после продолжающих жить как ни в чем не бывало, то сдаваться ему было еще рано, и тем более не было причин думать, что среди миллиардов живущих он был единственный правый и верно понимающий все. Сказать же, что в нем проснулся и заработал на полную катушку простой инстинкт самосохранения, означало выпустить из внимания тот факт, что интеллект его был все-таки развит достаточно высоко и обо всех инстинктах в себе он знал преотлично и в любой ситуации включал их в расчет собственных возможностей. Разобраться во всем было совсем несложно — для этого нужно было провести простую интерполяцию от выведенного им уже центрального принципа простоты.


«В Тегеране плохие нацисты хотели убить или же похитить Сталина, Рузвельта и Черчилля. Операция была поручена мне, Отто Скорцени. Командиром мерзкого спецподразделения, перед которым стояла эта задача, был молодой штурмбаннфюрер, Пауль фон Ортель (не существовавший в природе). Тем временем товарищ Лаврентий Берия, самый высокий начальник советской службы безопасности, был начеку. Все нацисты в Иране были разоблачены и ликвидированы в конце ноября 1943 года. Самое время!»


Миссис Леммон мгновенно виновато вспыхнула, смущенная своей нерешительностью.

В «Женевской трибуне» в декабре 1968 года упоминалось о другом романе, написанном настоящим демократом, советским шпионом высшего класса, Ильей Светловым, «принятым в национал-социалистскую партию по поручению Рудольфа Гесса» под именем Вальтера Шульца. Он был сброшен над Тегераном. После невероятных перипетий ему удалось сорвать планируемое покушение на «Великую тройку», названное операцией «Weitsprung» («Прыжок в длину»).

— Конечно, конечно, — заторопилась она, еще раз бросив оценивающий взгляд на нагрудный бандаж Майкла. — Я сейчас посмотрю и сразу вернусь.

Через два года в «Трибуне международного вестника» («International Herald Tribune») (17 ноября 1970 года) был опубликован этот романтический рассказ о Светлове-Шульце вместе с моей фотографией, сопровождаемой подписью: «Экс-полковник СС Отто Скорцени, который должен был выполнить план немецкой ставки», несмотря на то, что ни представители «Женевской трибуны», ни какой-либо иной газеты не беседовали со мной об этой операции.

Она торопливо зашаркала туфлями по коридору к выходу.

Глядя старушке вслед, Майкл уже не беспокоился о том, вернется ли она или нет. Она вернется, он был уверен в этом. Он добился в точности того, что хотел, и с удовольствием это сознавал, и хотя не понимал еще, почему все прошло с такой легкостью, все же был рад тому, что это оказалось возможным. По всему выходило, что он дал ей нечто, что ей уже давно и очень сильно хотелось получить — заполнив этим пустоту ее жизни. Внезапная мысль о том, что человек может быть настолько неудовлетворен своей жизнью, что даже такой тип как он, притом в трудной ситуации, сразу же воспринимался как обещание чего-то лучшего, поразила и удивила Майкла. Но он не был бы человеком, если бы не получил в то же время от такой мысли удовольствие.

В конце февраля 1968 года во Франции была опубликована книга Ласло Хаваса «Assassinat au sommet».[168] Автор взял на себя труд разыскать меня. Я должен сказать, что, по крайней мере, информация, касающаяся моей личности, в его рассказе представлена честно; по моему мнению, эту операцию выполнить было невозможно, и он это подтвердил. Однако Хавас также пишет, что в действительности немецкий удар по Тегерану был приведен в движение, но он не удался. Думаю, что в будущем мне не придется больше делать каких-либо заявлений по этому вопросу.

Но что теперь? Куда он пойдет дальше, и если он уйдет, что станет с миссис Леммон?

Нельзя требовать от историков и летописцев, которые интересуются в течение многих лет этими проблемами, чтобы они были современными Ксенофонтами. (Этот генерал в Древних Афинах, являвшийся также историком и философом, воевал в Персии. В своем «Походе Кируса» он описал великолепное отступление 10 000 греческих воинов под его личным командованием.) Несмотря на это, необходимо задать вопрос, почему мировая пресса старательно размножила абсурдную информацию советского журнала «Огонек».

Он осторожно продел руки в рукава солдатской рубашки. Теперь ему нужно все обдумать — разработать некий приемлемый план, который мог бы включать в себя и его, и хозяйку чайного магазинчика. Так что же у него имеется в активе?

Единственный серьезный анализ мнимой операции «Прыжок в длину» был опубликован 6 января 1969 года в газете «Санди Таймс». В лондонском еженедельнике прежде всего было сказано, что сэр Александр Кадогэн, статс-секретарь в министерстве иностранных дел Великобритании в ноябре 1943 года, пишет в своих мемуарах, что во время конференции в Тегеране «русские якобы обнаружили заговор». Его скептицизм очевиден.

И куда он может податься? Что у него еще осталось?

Аверелл Гарриман, тогдашний посол Соединенных Штатов, отвечая на вопросы репортера «Санди Таймс», заявил: «Молотов сообщил мне, что в окрестностях находится много немцев [лгун] и необходимо учитывать возможность заговора. После конференции я встретился с Молотовым и спросил у него, существовал ли заговор в действительности. Он заверил меня, что по причине определенных слухов были предприняты далеко идущие меры предосторожности. Однако он никогда не подтвердил существование заговора».

То, что миссис Леммон вернулась, он заметил только тогда, когда она дотронулась до его рукава.

Мне кажется, что самое верное мнение по вопросу мнимой операции «Прыжок в длину» имел сэр Кеннет Стронг, ставший со временем руководителем всех служб британской разведки: «Я полагаю, что русские использовали этот «заговор», чтобы убедить Рузвельта поселиться в вилле, находящейся на территории советского посольства в Тегеране. Можете быть уверены, что она вся была нашпигована микрофонами».

— Все в порядке, — чуть слышно выдохнула она. — Там нет никакой крови.

— Спасибо вам, — проговорил Майкл. — А чем заняты пришельцы?

Лорд Морэн, доктор Черчилля, сопровождал премьера в Тегеране. В своих мемуарах, в главе «Как Сталин нашел союзника 28 ноября 1943 года», он объяснил, что американское представительство, в котором должен был жить президент Соединенных Штатов, было удалено от находящихся по соседству посольств Великобритании и СССР. Когда Молотов упомянул о возможности покушения на Рузвельта, президент поселился в вилле, расположенной по соседству с посольством СССР. «Безусловно, у него будет хорошая охрана, — писал доктор, — так как вся прислуга — это сотрудники руководимого Берией НКВД». А главная мысль лорда Морэна была следующей: «Черчилль со злостью выразил протест, когда один из нас скептически высказался насчет так называемого немецкого заговора. Уинстон Черчилль был единственным человеком, верующим в этот заговор. Сталин не боялся за безопасность президента Рузвельта. Он хотел находиться рядом с ним и сделать невозможными его тайные контакты с британским премьером».

— Я не видела ни одного, — ответила она. — Но с улицы слышны свистки и там бегают какие-то люди. Пару раз проехали машины с сиренами.

Майкл чуть насторожился.

Нам известно, что Сталин нанес визит Рузвельту, когда тот поселился в вилле. Тогда американский президент заявил русскому диктатору, что он надеется, что вскоре Малайя, Бирма «и другие британские колонии» овладеют искусством самостоятельного управления своими странами. Рузвельт также подсказал своему «братишке», что не стоит дискуссировать с Черчиллем об Индии… Лорду Морэну стало известно об этих деталях от Гарри Хопкинса, советника и доверенного человека Рузвельта.

— Да, я тоже слышу, — подтвердил он и с удивлением заметил, как огорчилась миссис Леммон, словно он только что выговорил ее за то, что она тратит время на что-то несущественно важное и так понятное. По сути дела, в звуках, доносящихся с улицы, разобраться было совсем нелегко. Здесь, в глубине магазинчика, все эти звуки слабели, и человек, погруженный в свои мысли, мог просто не обратить на них внимания.

Некоторым журналистам, специализирующихся почти всегда на восхвалении СССР и НКВД, очень пошло бы на пользу чтение мемуаров лорда Морэна.

Но вечно тратить время на объяснения и утешения он не мог. Времени и так уже осталось слишком мало. Кроме того, не было заметно, чтобы старушка пыталась как-то выказывать обиду или досаду. На ее лице было написано только покорное согласие со своими недостатками, действительными или вымышленными. До чего же мы с ней похожи! — неторопливо приводя свои мысли в порядок, подумал Майкл. В мире нет ни особых, ни выдающихся людей, есть просто люди думающие и нет. Он много думал и теперь понимает миссис Леммон гораздо лучше, и если впредь станет относиться к ней так же, как и к себе, и ожидать от нее того же, что и от себя, то вполне вероятно, что они поладят очень даже хорошо.

Операция «Прыжок в длину» существовала только в воображении писак, находящихся с правдой не в ладах, или «попутчиков» большевиков. В Тегеране Сталину удалось изолировать Черчилля, который вынужден был согласиться со всем, что ранее определили его собеседники.

— Я в толк не могу взять, к чему там весь этот шум, — вопросительно подала голос старушка.

3 июля 1958 года лорд Галифакс рассказал за чаем лорду Морэну анекдот следующего содержания. Когда он был послом Великобритании в Вашингтоне, его часто приглашали на ужин многочисленные сенаторы-республиканцы. Один из них сказал ему: «Все присутствующие в этом зале считают Рузвельта диктатором худшим, чем Гитлер или Муссолини».

— Думаю, что пришельцы устраивают на улицах кордоны для проверки документов, — ответил он рассудительно, перебрав в голове различные возможные ответы и придав голосу спокойный и вдумчивый тон. — Так всегда делается — сначала устанавливается контроль за передвижением по улицам. Потом, после того как все кварталы оцепляются и изолируются друг от друга и беглец уже не может ускользнуть незамеченным, начинается планомерная облава и обыски.

В Потсдаме в июле 1945 года Черчилль сказал своему доктору: «Я на коленях умолял американцев, чтобы они не отдавали русским такой большой части Германии. Но президент уступил. Я спрошу Сталина: «Может, вы хотите владеть всем миром?»

Таковы были его теории. Он мог говорить об этом вполне безразлично. В этом был особый эффект — спокойная задумчивость, абстрактные теоретизирования на темы принципов работы военной полиции, более чем туманные для хозяйки чайного магазинчика — и снова это оказался безошибочный ход. Майкл Вайерман делал то, что тысячи героев романов миссис Леммон делали до него. Имея представление о существовании кордонов не большее, чем его пожилая слушательница, он говорил с полной уверенностью в собственной правоте не хуже опытного актера, читающего текст с листа сценария.

В конце моих размышлений об операции «Прыжок в длину» я добавлю, что, без сомнения, швейцарская «Красная капелла» сообщила «Директору» в Москве о моем визите в Верховное главнокомандование вермахта. Вероятно также то, что им было известно о моем негативном отношении к идее удара по Тегерану. Однако же случай оказался очень выгодным для Сталина: ему удалось практически «заключить в тюрьму» Рузвельта в советском посольстве, создавая видимость защиты его от опасностей, и таким образом изолировать Черчилля.

Он был настоящим и живым — живым и находящимся прямо тут, рядом, и миссис Леммон участвовала в представлении со всем жаром откровенного, лично выстраданного.

Майкл быстро скользнул взглядом по лицу старушки и увидел ее широко раскрытые глаза, загипнотизированные своим героем и полностью забывшие о его сомнительном виде и странной задумчивости.

Я понимаю, что все вспомнили о мнимой операции «Прыжок в длину» в тот момент, когда в 1965–1968 годы на высоком уровне в западных разведслужбах возникали многочисленные скандалы. Началась «эпидемия» самоубийств. Филипп Тирод де Восджоли, бывший сотрудник французских тайных служб, раскрыл факты о советской сети «Сапфир». Дело было настолько серьезным, что президент Джон Ф. Кеннеди лично написал письмо генералу де Голлю. Однако необходимо вспомнить, что «хороший друг» Берия и советские спецслужбы сорвали «убийство во время встречи на высшем уровне» и сохранили жизнь чемпиона демократии Франклина Рузвельта. После многократного принятия присяги и обещаний во время избирательной кампании, что «я не пошлю за океан ни одного американского солдата!», 5 ноября 1940 года лидер демократов в третий раз был избран президентом Соединенных Штатов.

Это было лишь очередным откровением в цепи прочих, и, сообразив это, Майкл решил, что если он будет так же продолжать удивляться и впредь каждому из них, то проведет только за этим занятием весь день. Он был доволен — даже весел — от того, что явился объектом такого безоговорочного преклонения. Но обдумывать детали и копаться в причинах он уже устал. От усталости он валился с ног, все его тело болело, он попросту был испуган. И теперь к прочим его опасениям прибавились так же связанные с обязанностью не разочаровать ожидания его нежданной спутницы.



Сейчас самым важным было унести отсюда ноги, пока закинутый пришельцами трал не стянул его горло слишком туго. И если он не заберет миссис Леммон с собой, то ей наверняка не поздоровиться.

Спланированная рейхсфюрером СС Гиммлером операция «Ульм» была нелегкой. Речь шла об уничтожении больших доменных печей Магнитогорска, а также одной или двух электростанций, снабжающих электроэнергией громадные металлургические и химические комбинаты этого региона.

Все снова стало предельно ясно и очевидно. Он должен покинуть Филадельфию как можно скорее, и для этого ему нужно составить план, в котором участвовала бы миссис Леммон. Он мог даже не спрашивать ее, хочет ли она идти с ним или нет. Она должна была идти, у нее не было другого выхода — Майклу Вайерману в голову не пришло спросить ее саму об этом и недосуг было вдаваться в детали о том, почему она такая, какая есть, и как можно убедить ее в необходимости бросить магазинчик, дом и добро — все эти ловушки и оковы, которые удерживали ее на наезженной жизненной колее.

Мне никогда не представлялся случай увидеть Магнитогорск, расположенный за Уралом. Наиболее полными данными о советской тяжелой промышленности располагала разведслужба Люфтваффе, которая в 1940–1941 годы, когда наше господство в воздухе было бесспорным, сделала превосходные снимки.

Если бы Майкл завел с ней такой разговор, то вскоре узнал бы, что она уже давно вдовствует и живет сейчас на доход от страховки покойного мужа и денег с магазинчика, и что в связи с преклонным возрастом было решено что классификацию ей проходить бессмысленно, и что вот уже несколько лет ее преследует кошмар о том, что она не успеет умереть прежде, чем перестройка Филадельфии докатится до ее дома и магазинчика, которым она владела вот уже тридцать лет. В своих кошмарах она видела себя в незнакомом месте — она силилась наладить там привычный быт, но ничего не могла узнать вокруг, называла свое жилище домом, но ничего похожего на дом в привычном понимании нигде не видела, пыталась устроить себе на причитающиеся деньги обычные развлечения семидесятилетних — бинго, картишки, поездки во Флориду — в общем, тщетно старалась наладить привычную рутину. Она хотела начать все заново, сделать все как было когда-то, начать не с начала, а как в начале — чтобы жить самой, а не ожидать жизненных перемен от других — чтобы делать что-то самой, не позволяя манипулировать собой другим — конечно, в пределах возможного.

С 1942 года группа VI «С»[169] VI управления РСХА и соответствующие подразделения Абвера осуществляли параллельно со службами Люфтваффе и подразделениями «Иностранных армий Восток», под командованием будущего генерал-майора Рейнхарда Гелена, широко задуманную акцию по сбору информации под условным названием «Цеппелин».

Миссис Леммон сказала Майклу Вайерману:

— Именно из-за таких людей, как вы, я и начала читать эти книги. Книги про таких людей как вы. — Но в тот момент он был слишком занят своими мыслями, чтобы суметь увидеть смысл за этим робким признанием.

Из числа 5 000 000 русских пленных, после предварительного отбора, было допрошено примерно 100 000 человек. Инженеры, архитекторы, профессора, интеллектуалы, квалифицированные рабочие и прочие снабжали нас богатой информацией, на основе которой можно было составить достаточно реалистическую картину огромной России, ее промышленности и ментальности тамошних очень неоднородных национальных групп. Что касается Магнитогорска, то именно благодаря «Цеппелину»[170] я смог воссоздать план города и главных промышленных комбинатов.

Вежливо выслушивать комплименты у него сейчас не было возможности — поджимало время. Роскоши позволить себе ждать, когда другие принесут ему свободу или смерть или когда слова миссис Леммон заронят в его душу сомнения, он больше не мог.

Мне удалось ознакомиться с функционирующими там охранными системами. Например, стало известно, что ночью в Магнитогорске большую роль играли сторожевые собаки. Однако все эти данные не продвигали вперед моей подготовки, так как у меня все равно не было возможности быстрого уничтожения чего-нибудь в районе Урала. Вальтер Шелленберг, прочитав телеграмму с угрозами от Гиммлера, выпытывал меня об операции «Ульм».

Я искренне ответил ему, что она является просто абсурдной. У меня было намерение написать рапорт в этом же духе.

3

«Вам лучше воздержаться от подобного заявления, — сказал он. — Позвольте дать вам совет, вытекающий из моего опыта, — чем несерьезнее или абсурднее кажется вам идея начальника, тем с большим энтузиазмом вы должны с ней согласиться и признать гениальной. После этого в течение четырех или пяти месяцев вы должны имитировать бурную деятельность, ожидая, пока «верхушка» предоставит новый план, еще более экстравагантный, чем прежний, о котором уже забыли. Вскоре вы будете иметь репутацию человека, которого никто не остановит и на которого можно положиться, тем более что, не предпринимая никаких действий, вы не потерпите поражения».

— Как вы собираетесь бежать? — несмело поинтересовалась у него миссис Леммон.

— Я не…

После этих слов я перестал удивляться тому, что Шелленберг при Гиммлере и Гейдрихе сделал блестящую карьеру.

«Я не знаю» — хотел сказать он, но эти слова могли поколебать ее веру в него и ни он, ни она не могли себе этого позволить.



«Это ли моя единственная причина?» — подумал он раздраженно. «А если ответ будет отрицательным, то не означает ли это, что я никудышный лидер?»

В ноябре 1944 года, накануне наступления в Арденнах, когда мне приходилось работать днем и ночью, Гиммлер вызвал меня в свою новую ставку, находящуюся в Гогенлихен. Мы сидели вокруг большого круглого стола: Гиммлер, доктор Кальтенбруннер, Шелленберг, обергруппенфюрер Прюцман и я. О чем была беседа? На востоке 13 октября пала Рига, а советские армии после захвата 20 октября Белграда, заняли румынскую Трансильванию и бомбили предместья Будапешта. Это уже была непосредственная угроза для Третьего рейха.

«Франц Хамиль», — с улыбкой сказал он себе, — «вот когда пригодился опыт общения с тобой».

— Необходимо создать движение сопротивления, — сказал Гиммлер, — и Мартин Борман уже придумал ему название, по-моему мнению, немного странное, «Вервольф» («Оборотень»).

Пора было серьезно обо всем подумать — что-то можно было оставить на потом, но забывать ни о чем не следовало — подумать необходимо обо всем и все тщательно взвесить и если нужно, сделать надолго частью себя — о том, что в начале было массой сомнений, но соотносительно с чем любое произнесенное слово и действие будут мерой смысла и полезности.

Я начал задумываться над целесообразностью своего присутствия в этом обществе; смотрел и слушал молча. У всех были серьезные лица. Шелленберг, как обычно, энергично поддакивал шефу. Я не верил в эффективность этого «Вервольфа», так как любое движение сопротивления должно быть организовано на больших пространствах, иметь конструктивные и реальные политические цели, а также поддерживаться мощными средствами. Стратегия «Вервольфа», наверное, могла бы быть с успехом применена в Китае, Иране, России или на Балканах, но не в стране, имеющей многочисленное население на ограниченной территории, пересеченной железнодорожными и сухопутными магистралями, и, кроме того, без возможности получения помощи извне. Великой иллюзией была надежда на то, что англичане или американцы окажут нам в 1945 году помощь против Советского Союза.

— Я не думаю, что это так уж сложно, — вот что сказал он ей.

Но как именно он собирался вывести их из города и каким образом мог он сформулировать план, так чтобы внешне не было видно его усилий, словно бы тот мгновенно вспыхнул в его голове сам собой, как, потом это представляли ей и другим дюжины и дюжины его биографов? — вот в чем была загвоздка.

Мы, наверное, смогли бы использовать подобное движение в горах и лесах альпийского редута в течение некоторого ограниченного времени, — создать в Альпах последний бастион для продолжения войны с политической целью, чтобы выиграть время и переместить наших солдат и гражданское население с востока на запад. В противном случае «Вервольф» неизбежно вызовет кровавые репрессии со стороны оккупационных армий неприятеля, и вряд ли это принесет пользу стране. Движение сопротивления подобного рода имело бы значение только в том случае, если бы одновременно с ним произошел бунт всех европейских народов, уже находящихся под советским ярмом или непосредственно подверженных опасности большевизации.

И тогда он применил новый и, как ему казалось, оригинальный ход.

Я не верил в «Вервольф», поэтому мне пришлось поинтересоваться у Гиммлера, будет ли поле деятельности моих подразделений по-прежнему находиться за пределами Германии. Он это подтвердил. Организатором данного движения назначили обергруппенфюрера Ганса-Адольфа Прюцмана. Как и следовало ожидать, деятельность «Вервольфа» закончилась безуспешно. Любой здравомыслящий немец может только радоваться этому. К счастью, мы можем записать эту операцию в число задуманных, но не реализованных.[171]

— Давайте проанализируем ситуацию, — заговорил он тоном вежливого педанта, словно решив специально потратить время на то, чтобы все хорошенько растолковать своей собеседнице. Он с удовольствием увидел, как старушка с готовностью кивнула.

Во время того же совещания у Гиммлера был поднят вопрос о новом оружии. Я неосторожно высказался, что, по мнению адмирала Хейе, возможно оборудовать некоторые подводные лодки пусковыми установками «V-1». Услышав эти слова, Гиммлер вскочил с кресла и стремительно подбежал к карте мира, занимавшей большую часть стены:

— Во-первых, предполагая, что пришельцы весьма опытны в вопросах поимки беглецов, будем считать, что слово «бегство» по сути означает перемещение за пределы данного района или же всего города. И для того чтобы сделать это, — одно в его голове логически и легко цеплялось за другое, — нам необходим транспорт.

— Мой грузовичок! — восторженно отозвалась миссис Леммон. — У меня есть несколько постоянных покупателей в пригородах. Рассыльный объезжает их несколько раз в неделю и к ланчу обычно возвращается. Сейчас грузовичок должен стоять у дверей магазинчика.

— Следовательно, — выкрикнул он, — необходимо подвергнуть бомбардировке Нью-Йорк!

Майкл Вайерман кивнул.

Шелленберг поддакивал с все большим энтузиазмом. В самом деле, он был великолепным актером. У рейхсфюрера глаза вылезли поверх пенсне:

— Очень хорошо. Теперь подумаем, что мешает нам просто сесть в грузовичок и уехать? Ответ — кордоны на дорогах.