И Орлик и синяя голубка должны были прийти с запада. Я до слёз всматривался в небо, но ничего не видел.
— Когда-нибудь нарвешься на неприятности, вот увидишь. — Лицо жены становится озабоченным. — Твой «Мустанг» одними скандальными сенсациями и живет. Слишком уж вы лихо подчас беретесь за дело... Помнишь, что случилось в прошлом году с твоим коллегой?
Вдруг что-то дрогнуло у меня в груди: вдали, быстро увеличиваясь, летела птица!
— Он попал в беду по собственной глупости. Но ведь остался жив, хотя теперь в инвалидной коляске! А «Мустанг» не обижай! Если бы не мы...
— Знаю, знаю, тысячу раз от тебя слышала, что скандалы очищают атмосферу и вынуждают общество жить честно. И все-таки вечно вы подсмотренное, подслушанное смакуете, вечно в чужую личную жизнь влезаете!
Прошло несколько секунд, и я понял, что это не Орлик! Нет, он не пошёл бы к дому стороной. Он всегда от высокого здания элеватора мчался сюда по прямой. То была чужая птица, была — я уже совершенно верил в это — синяя голубка стариков.
— За это нам платят. И не волнуйся, у нас есть страховка. Если когда-нибудь меня принесут домой, получишь сто тысяч франков... И с похоронами редакция поможет! — Засмеявшись, Виктор встал и взглянул на часы: — О, уже половина восьмого! Я помчался. Спасибо за завтрак!
Он коснулся губами щеки Сишане, погладил по головке дочку. На ходу натягивая пиджак, крикнул с порога:
Всегда в таких случаях становится обидно. Не только жаль проигранного голубя! Обидно, что он оказался в споре слабым, что твоя система воспитания и нагона голубей, твой выбор, твои вкусы плохи.
— Хорошо тебе, Сишане! Каникулы! Доведись сейчас выбирать, я тоже стал бы учителем!
Грустно раздумывая об этом, я не заметил, как вдалеке появился Орлик. Почти над самым домом он сложил крылья и стремительно понёсся к голубятне.
Дверь захлопнулась.
Я взял Орлика из гнезда и без особого желания пошёл в условное место. Я хорошо представлял себе, как там, на небольшой полянке, сидят уже старики со своей синей и, посмеиваясь, подмигивая друг другу, ожидают меня.
Сишане и Мириам улыбнулись друг другу.
Вон вдали показалась полянка. Что-то не видно стариков.
Восемь часов. Из ворот серого дома выходит высокий мужчина. Неподалеку в парке самозабвенно носится собака-боксер, девушка в белом платье тщетно окликает ее. По улице проезжает мусороуборочная машина, чуть дальше со скрипом тормозит потрепанный фургон телевизионной ремонтной мастерской. Солнце уже высоко, но дома́ еще в тени. От этого полусвета улица кажется серой. Серый асфальт, тускло поблескивающие витрины отражают серый свет.
Лежат, наверно, на травке, покуривают, пошучивают.
Шофер открывает заднюю дверку.
Но сколько я ни вглядывался, стариков нигде не было видно. Что за чёрт! И тут снова что-то ёкнуло у меня в груди: да нет же стариков на полянке! Не прилетела их синяя!
— Доброе утро, господин директор.
И тогда я со всех ног бросился бежать, не обращая внимания на шарахавшихся от меня прохожих.
— Доброе утро. Едем в институт.
Вот и полянка! Я сажусь на травку и, тяжело дыша, достаю папиросу.
— Слушаюсь, господин директор.
Чудесный, замечательный день! Какие-то пичуги трещат — воробьи, что ли? Отлично трещат, вполне музыкально. И вообще всё кругом очень мило и хорошо. Как я этого раньше не замечал?
Черная машина трогается с места. На углу к ней пристраивается другая, расстояние между ними совсем невелико. Обе машины вливаются в поток утреннего транспорта, скорость движения все увеличивается. Они проезжают мимо Северного вокзала, мимо высотных домов нового квартала. Влетают на мост. Второй автомобиль неотступно следует за первым. В нем четверо мужчин в спортивной одежде, трое в светло-коричневых рубашках и серых брюках. Под руками прикрытое газетами оружие. Четвертый, Лиммат, в белой рубашке и сером пиджаке. На коленях у него — черный «дипломат». Сидит он рядом с шофером. Машину ведет Гейд. Сзади — Флатро и Манч. Лица спокойны, но напряжение чувствуется во взглядах.
Минут через пятнадцать, задыхаясь, прибегают старики. Увидев у меня Орлика, они останавливаются и неожиданно начинают смеяться.
Светофор переключается на красный свет; длинная вереница машин, идущих впереди, тормозит. Гейд меняет полосу, ловко подкатывает ближе к черному автомобилю. Когда вновь зажигается зеленый свет, он быстро возвращается на прежнюю полосу, но теперь уже впереди черной машины. Так они движутся до следующего светофора.
— Ну и змеёныш! — от души восторгаются мои «противники». — Ну и молодчага: старую голубку обошёл ведь!
Лиммат молчит. Давать указания излишне, его людям задача ясна. Сто раз они повторяли ее мысленно, устно, изучали планы и карты.
Но всё-таки они долго рассматривают Орлика, считают перья у него в хвосте и крыльях — тот ли?
Поток машин с грохотом летит по дороге, десятки тысяч рук крутят баранки, десятки тысяч ног нажимают на тормозные педали, взгляды устремлены на серые асфальтовые полосы.
Потом тяжело вздыхают и кладут мне в чемоданчик такую же, как Орлик, синюю голубку.
Гейд в зеркальце видит черный автомобиль. Через несколько секунд слева, на островке безопасности, замечает девушку-газетчицу. Желтая майка, потертые брюки, развевающиеся светлые волосы, в левой руке держит кипу газет, правой поднимает то одну, то другую, показывая приближающимся автомобилистам. Гейд сигналит фарами и, проезжая мимо девушки, тормозит. Черная машина останавливается за ними. Шофер протягивает в опущенное окошко деньги. Газетчица стоит к нему спиной. Из другой машины выскакивают Лиммат и Манч, приближаются к автомобилю директора. Катарина неожиданно поворачивается, выхватывает из-под газет пистолет и направляет его на водителя.
* * *
— Ни с места!
Дверцы черной машины с правой стороны рывком распахиваются. Лиммат садится на переднее сиденье. В руке у него газета, из-под нее на шофера глядит черное дуло. Сзади Манч уже держит под прицелом профессора.
Скоро я стал выбрасывать Орлика уже за пятьдесят и даже за сто километров. Ориентировался он отлично. Сделав круг над местом выброски, Орлик мчался к голубятне по прямой. Другие голуби приходили домой, «завивая» спираль или прокладывая в воздухе множество ломаных линий. Орлик шёл так, будто видел за лесами и горами свою голубятню и боялся опоздать домой.
— Трогай! — приказывает Лиммат.
В начале мая я собрался на охоту. Уже выходя из дому, столкнулся с одним из давешних стариков.
Бледный, с трясущимися губами шофер повинуется. Лиммат ловким движением вынимает из его куртки оружие.
Узнав, что охотиться я буду в двухстах километрах от города, старик хитро прищурился и сказал:
— Спокойно, профессор! — говорит Лиммат. Впереди идет машина с Гейдом, Катариной и Маареном — последний только что подстраховывал девушку, стоя по соседству с ней на островке безопасности. За рулем теперь Флатро, он выжимает газ, машина делает рывок и несется по шестиполосной автостраде к городской окраине.
— Хорош у тебя голубь, спору нет. Да слабоват всё-таки. Нипочём ему за двести километров не прийти!
Лиммат следит за шофером. Тот твердо держит баранку, но иногда косится по сторонам.
— Ну-ну, без фокусов, получишь пулю! Следуй за той машиной. Едем в институт. — Затем обращается к профессору: — Если выполните наши указания, вам ничего не грозит, господин профессор.
— За двести?
— Что... что я должен сделать? — спрашивает Дрейменс. Лицо его смертельно бледно, губы бескровны, голос тих. На лбу капли холодного пота. «Только бы не сердечный приступ», — думает Манч.
— За двести!
— Спокойно, профессор, без паники! Если все пойдет хорошо, через полчаса оба будете свободны. В воротах института скажете охраннику, что вы с друзьями. Остальное узнаете после.
— Не прийти?!
Теперь они мчались по узкой дороге. Вдали появились дома, дымящие трубы заводов, высоковольтная линия. Вскоре показался высокий забор, обнесенный колючей проволокой. В воротах опущенный шлагбаум. Восемь часов семнадцать минут.
— Нет, не придёт!
Пистолеты террористов прикрыты газетами. Напряжение достигает предела. Профессор дрожит. Лиммат видит двух часовых. Один, обогнув шлагбаум, подходит к машине, которую вел Флатро. Тот что-то объясняет. Второй заглядывает в машину профессора. Манч опускает стекло с правой стороны.
Одним словом, я уехал на охоту с Орликом. Доканал-таки меня вредный старик. Не забыл нанесённой ему когда-то обиды!
— Это мои друзья, — говорит Дрейменс.
Но, выйдя из поезда на небольшом разъезде, я смалодушничал. Вспомнил, что у Орлика дома осталась голубка, которая вот-вот снесёт яйца; вспомнил, что до города добрых двести километров, и сунул голубя за пазуху. Я свистнул своего старого лаверака* Рея и пошёл в глубь леса. Пусть лучше Орлик посидит в темнице, а то ещё оставишь его семью без кормильца...
— Ясно, господин директор. По инструкции мы должны записать их данные.
_______________
— Мы пробудем здесь не больше пяти минут, — улыбается Манч. — Данные запишете при выходе, идет? Мы спешим, боимся пропустить важный телефонный звонок из-за границы.
— Господа — мои друзья, — несколько тверже произносит Дрейменс.
* Л а в е р а к — порода охотничьих собак, английский сеттер.
Караульный лениво берет под козырек, говорит напарнику:
— Отошли тех с дороги!
Шлагбаум поднимается. Машину Флатро один из охраны останавливает у входа, но уже на территории. Автомобиль директора едет дальше. Лиммат внимательно следит за шофером, не подаст ли тот знак охране.
Известно, охотники народ горячий.
— К главному входу, — приказывает он. — Оба подниметесь с нами на второй этаж в канцелярию директора. Советую не делать лишних движений.
Между тем возле караульной что-то происходит. Солнце косо освещает двор, цветочные клумбы, зажатые в серые рамки бетона. В окнах института иногда мелькают люди — рабочий день начался. По двору вдоль стены торопливо проходит лаборантка в белом халате.
Я настрелял уже довольно много дичи, когда напал на отличное озерцо. Но надо было возвращаться домой. Да где там! Утки так и свистели над головой. Вот опять...
Катарина в машине переоделась. Сняла светлый парик, поношенные джинсы, желтую майку. Сейчас на ней юбка, белая облегающая блузка. Улыбаясь, она входит в караульную. Оба охранника с пистолетами на поясе следуют за ней.
Я выстрелил дублетом*. После каждого выстрела Орлик вздрагивал у меня за пазухой.
— А вы к кому? — спрашивает тот, что помоложе, с усами.
_______________
Флатро между тем успел приблизиться к караульной, а Гейд, открыв багажник машины, вынул из него две большие сумки. Кажется, он ни на кого и ни на что не обращает внимания. Маарен стоит у открытого окна караульной.
* Д у б л е т — быстро следующие один за другим выстрелы из обоих стволов двустволки.
— Толком даже не знаю! Нас пригласил молодой человек, который здесь работает, забыла, как его зовут, а ведь где-то записано. — Катарина, делая вид, будто ищет записку в сумочке, вдруг выхватывает пистолет и наставляет на охранников.
— А ну, лицом к стене! Живо!
Один из селезней, загребая крылом, упал неподалёку от опушки, где я укрывался.
У раскрытого окна Маарен с автоматом в руках. Флатро наблюдает за двором. Караульные становятся к стене. Маарен вбегает в помещение, отбирает у них оружие, заталкивает в маленькую боковушку, предназначенную для отдыха. Флатро тоже входит в караульную, снимает с вешалки форменную фуражку, садится у окна. Он откроет шлагбаум, если еще кто-нибудь приедет.
Я со всех ног кинулся за подранком. Ружьё, сумка с продуктами и охотничьим снаряжением тяжело хлопали меня по бокам и спине, бежать было очень трудно. Я споткнулся, нога подвернулась. Я грузно упал на неё всем телом.
Гейд и Катарина с сумками поднимаются на второй этаж вслед за Лимматом и профессором. Маарен медленно бредет по двору мимо цветочных клумб, у входа в главное здание останавливается, внимательно оглядывается.
Через полчаса ступня распухла, я чувствовал, как сапог становится мал, и с большим трудом снял его. Идти было нельзя. Набрав с грехом пополам хвороста, развёл костёр, испёк одну из уток, поужинал.
Часы показывают восемь часов двадцать одну минуту.
Заснуть я не мог. Дело было, конечно, не в ночном холоде: на войне мне приходилось спать в снегу и даже в холодной воде. Досаждала боль. Каждый удар сердца болью отзывался в распухшей ступне.
У кабинета директора секретарша — рыжая, слегка веснушчатая женщина лет тридцати — улыбается Дрейменсу.
Но хуже всего было не это. Ведь я не знал, сколько времени надо, чтобы зажила нога. Сутки? Двое? Трое?
— Доброе утро, господин профессор!
Прошла ночь, наступило утро, потом время обеда, а нога всё распухала и распухала. Поблизости никаких дорог, а до станции верст тридцать — тридцать пять.
— Доброе... — бормочет Дрейменс и нерешительно смотрит на Лиммата. Правая рука Лиммата в кармане пиджака, глазами он показывает на обитую дверь. Они заходят в кабинет. Секретарша с изумлением замечает, что шофер идет вместе с ними. Едва захлопывается дверь, как появляются Катарина и Гейд, усаживаются в кресла.
К вечеру я не выдержал. Аккуратно разорвав по месту склейки обёртку папиросы из тонкой рисовой бумаги, я написал на ней мелкими буквами:
— Мы обождем наших компаньонов, — сообщают они рыжеволосой.
«Убил медведя. Пусть дядя Саша немедля едет на разъезд Лужки, берёт подводу и двигается по речке до опушки близ озера».
В кабинете шофера ставят лицом к стене. Его стережет Манч. Лиммат, все еще держа руку в кармане, указывает на стоящий в углу сейф, замаскированный темной деревянной обшивкой.
Вынув Орлика из-за пазухи и привязав ниткой записку к его ноге, я немного подержал голубя в ладонях, даже — сознаюсь уж — поцеловал его в длинный шишковатый клюв и разжал пальцы.
— Открывайте!
Голубь почти вертикально взмыл в небо, медленно прошёл круг над опушкой: выбирал направление.
— Значит, вам нужны деньги? — Дрейменс покорно вынимает ключи, подходит к сейфу. — Мы деньги здесь не держим.
— Открывайте!
«Собьётся?.. Неужели не выручит?» — лихорадочно соображал я, наблюдая за полётом Орлика.
Тяжелая дверца распахивается. На трех металлических полках — документы, досье, а в самом низу синяя коробка с четырьмя белыми, герметически закрытыми цилиндрами размером со стакан.
Вот наконец голубь выбрал направление, и сразу его полёт стал резким и быстрым.
— Послушайте, профессор! Нам абсолютно точно известно, что делается в вашем институте. Нам нужны описания секретных испытаний и протоколы опытов. Достаточно по одному экземпляру каждого, — великодушно добавляет Лиммат с иронией. Улыбка у него неприятная, высокомерная.
— Давай, давай, Орлик! — напутствовал я голубя. И вдруг закричал: — Да не туда, не туда, Орлик! Эх, не на запад ему лететь — на восток надо!
Профессор еще больше бледнеет, руки дрожат.
Растаяла на горизонте чёрная точка.
— Нет... это невозможно! — запинаясь, протестует он. Лицо его нервно подергивается.
Теперь только Рей разделял моё вынужденное одиночество. Всю ночь я не спал: думал об Орлике. Мерещились соколы, нападающие на беззащитную птицу, внезапные ливни, чужие голубятни на пути.
Лиммат вынимает пистолет. Движения его небрежны, но в них отчетливо читается угроза. Лоб Дрейменса уже весь в поту. Он медлит. Лезет в сейф, что-то отбирает, роется в досье. Некоторые бумаги откладывает на стол.
Забылся я под самое утро.
— Это материалы новейших исследований... Описание четырех вариантов серии БЦ-8...
Лиммат свободной рукой перелистывает бумаги. Текст, рисунки, кое-где вклеены фотографии. Таблицы и длинные ряды цифр. Вероятно, он находит, что с описаниями все в порядке, так как сдержанно кивает.
* * *
— А это? — поднимает он синюю пластмассовую коробку.
Дрейменс в отчаянии хватает его за руку, но тотчас овладевает собой. Однако голос его звучит непривычно резко:
Проснулся я оттого, что громко и весело лаял Рей и где-то пофыркивала лошадь.
— Не прикасайтесь к коробке! Вы просили описания, правда? А тут материалы опытов, которые выносить отсюда нельзя! Последствия этого...
По лицу Лиммата пробегает жесткая ухмылка.
Рядом стоял дядя Саша.
— Так что у вас в этих сосудах, господин директор? — интересуется он.
— Ну, где твой медведь?
Я молча показал на голую распухшую ступню.
Восемь часов двадцать девять минут.
Откуда-то из глубины двора появляется третий охранник. Как потом выяснилось, он был на складе: поставщики привезли в институт животных для опытов. Он подождал, пока они уедут, потом помог служителю перенести клетки с белыми мышами в здание. Собственно говоря, охранник нарушил инструкцию, хотя впоследствии вместо наказания получил поощрение. Шел он не торопясь вдоль забора и задней стены караулки, поэтому Флатро не заметил его. Уже собираясь завернуть за угол, он услышал стук и поднял голову. В крошечном окошке заметил лица своих товарищей, делавших ему какие-то знаки. Вероятно, знаки были условными, потому что охранник выхватил оружие, прижался к стене и стал осторожно и медленно красться. Добравшись до открытого окна, заглянул внутрь и увидел постороннего человека в форменной фуражке на голове. Он сразу понял, что произошло. Несколько секунд выжидал с поднятым пистолетом. В это время с улицы к шлагбауму свернула машина, в ней сидели мужчина и женщина. Флатро потянул руку к кнопке, поднял шлагбаум и сделал разрешающий жест: проезжайте! Его левая рука на мгновение прикрыла правую, в которой он держал оружие. Тут-то охранник молниеносно выбросил руку над подоконником и сделал три выстрела подряд. Флатро смог ответить лишь одним, его пуля вошла в потолок, стрелял он уже в падении. Две пули попали ему в грудь, третья — в голову. Ноги его странно задергались, и Флатро вытянулся на полу — он был мертв.
— Я так и знал, — усмехаясь, сказал дядя Саша. — Какие уж в этих местах медведи! Так только, чтоб дома не беспокоились. Ну, садись.
Охранник быстро влез в окно. Пассажиры подъехавшей машины, услышав выстрелы, в ужасе выскочили и кинулись бежать. Женщина отчаянно кричала. Не медля ни секунды, охранник бросился к встроенному в стену сигнальному устройству, нажал кнопки с надписью «Тревога», «Закрыто», «Полиция». Над кнопками замигали красные лампочки. За шлагбаумом бесшумно сомкнулись стальные ворота. Во дворе на углах здания дребезжали звонки, внутри во всех коридорах загорелись красные лампы: «Тревога, тревога!» Двери института автоматически захлопнулись — тревога была не пожарная, — на лестницах между этажами опустились решетки, лифты тотчас вернулись вниз. Дверцы их открылись, но сами они бездействовали: сработала блокирующая система. Все останется в этом положении до тех пор, пока те, кому положено, не отключат сигнальное устройство.
Дома мне сказали, что Орлик прилетел в восемь тридцать вечера.
Выпустил я его ровно в пять.
— Ага, это оно и есть! — Лиммат задумчиво разглядывал белые цилиндрики. В глазах его снова мелькнули зловещие огоньки.
И в этот момент загремели выстрелы, раздались сигнальные звонки.
— Черт побери! — Манч бросился к окну.
Ранняя Весна
Шофер Дрейменса только этого и ждал — тотчас кинулся сзади на Лиммата. Однако Манч оказался проворнее. Подскочив, он ударил телохранителя по голове рукояткой пистолета. Оглушенный, тот упал на толстый ковер.
Дверь распахнулась, на пороге стоял Гейд.
— Флатро убит! Охрана в воротах, все выходы перекрыты!
— Попытаемся выбраться! — Лиммат схватил бумаги.
В эту секунду вбежала Катарина:
— Что у вас там, в чемоданчике, дядя? — спрашивает меня маленькая девочка с большими чёрными глазами и тугими косичками, смешно, как рожки, торчащими над головой.
— Этаж перекрыли! Мы не сможем выйти!
— Телеграмма, Галочка, — отвечаю я. — Там у меня телеграмма.
Лиммат огляделся. На окнах железные решетки, такие же на лестнице второго этажа. Снаружи нарастал вой сирены.
Девочка забавно надувает щёки, косит глазами и широко разводит свои короткие ручки:
— Полиция!
— Телеграмма? А зачем она курлычет?
Сохранявший хладнокровие Лиммат чуть прикусил губу.
— Это живая телеграмма, — говорю я. — У неё крылья.
— Остаемся здесь! Действуем по второму варианту плана. Берем заложников!
— Птичка? — догадывается девочка. — Покажи!
Гейд, Катарина и Манч выскочили в коридор. Лиммат наставил пистолет на побледневшую рыжеволосую секретаршу.
Галочкин папа, читающий газету, поднимает очки на лоб, с ласковой укоризной косится на дочь и говорит:
— Лицом к стене! И вы, профессор!
— Синица! Отстань от дяди. Как тебе не стыдно!
— Не синица, — отвечает Галочка, — и не стыдно. Хочу птичку.
В восемь тридцать сигнал тревоги прозвучал в двенадцатом участке городского полицейского управления. Дежурил капитан полиции Трааль. Его считали лучшим полицейским района, добросовестным, исполнительным, знающим свое дело. Недавно Трааля представили к повышению, ожидалось, что его назначат начальником районного управления полиции. Однако вышестоящие чиновники в министерстве внутренних дел не торопились, занятые главным образом приближающимися выборами президента, а не своими непосредственными делами.
Папа пожимает плечами, опускает очки на глаза и углубляется в газету.
Тогда я придвигаю к себе маленький чемоданчик, в котором отправилась в долгую и незнакомую дорогу лучшая птица моей голубятни — Ранняя Весна.
У Ранней Весны и вправду есть что-то общее с этим замечательным временем года. У неё белые с еле заметным желтовато-серым отливом перья. На груди и боках чёрные и синеватые пятна. Так и кажется, что на снегу, который уже начал пропитываться весенней сыростью, появились первые тёмные прогалинки и на ранних этих прогалинках зацвели фиалки.
Я вынимаю Раннюю Весну из чемоданчика и показываю девочке.
— Ой, как интересно! — всплёскивает руками Галочка. — Дай мне!
Трааль послал две патрульные машины к Исследовательскому институту сельского хозяйства и приказал дежурному сержанту позвонить туда по телефону. Перепуганный женский голос на коммутаторе пробормотал что-то насчет стрельбы. Трааль попросил соединить его с кем-либо из институтского руководства и одновременно нажал свободной рукой кнопку общей тревоги. В служебных помещениях и гаражах прерывисто задребезжали звонки.
Я передаю ей голубку, и Галочка, неловко взяв в обе руки птицу, прижимается к ней щекой.
В секретариате директора института никто не снимает трубку, сообщила Траалю телефонистка.
Наш поезд мчится к Москве, редко останавливаясь на больших станциях, запушённых лёгким лохматым снегом. Стоит ноябрь, на удивление спокойный и безветренный, и за окнами вагона кто-то очень добрый и бесконечно щедрый разбросал миллионы маленьких драгоценных камешков. Когда солнце скрывается за облаками, эти камешки превращаются в снег — то гладкий, как скатерть, то шершавый и бугристый. Но стоит солнцу пробиться сквозь облака и протянуть свои лучи к земле — опять бесконечное множество драгоценных камешков начинает сверкать и переливаться золотыми и серебряными искрами.
На столе сержанта зазвонил другой телефон — докладывала охрана института. Голос караульного казался спокойным, хотя и немного напряженным. Он назвал свое имя и сообщил, что институт подвергся нападению террористов, они захватили директора и вместе с ним блокированы в главном здании на втором этаже. Один из нападающих застрелен. На этом связь прервалась. Трааль приказал сержанту позвонить в Центральное управление полиции, доложить о случившемся, попросить указаний и передать, что он, Трааль, отправился на место происшествия.
В восемь часов тридцать одну минуту целая автоколонна, ревя сиренами, выехала из ворот полицейского управления. С ней ехал Трааль. Он слушал радиодонесение первой посланной к институту патрульной машины. В донесении подтверждалось то, о чем сообщил по телефону охранник.
Галочкин папа — метеоролог. Он рассказал нам много интересного о дожде и ветре, об атмосферном электричестве и северном сиянии. Но его рассказы утомили Галочку. Она рада, что можно поговорить о другом, более понятном ей.
«Странно, почему в этом институте вооруженная охрана?» — задумался Трааль. Перед его мысленным взором пронеслись теплицы, парники, крытые фольгой, лаборатории, в которых над тысячами посаженных в одинаковые горшочки ростков склонялись ассистенты в белых халатах. Между тем колонна свирепо воющих автомашин подъехала к институту.
Дети очень любят голубей. Ребятам доставляет большое удовольствие кормить и поить птиц, устраивать им гнёзда, придумывать голубям имена, играть с ними.
— Оцепить! — скомандовал Трааль, выйдя из автомобиля. Машины разъехались в разных направлениях. Район оцепляли.
Из Центрального управления столичной полиции запросили по радио о случившемся. Капитан кратко доложил.
Галочка хочет знать о голубке всё: и почему её зовут Ранней Весной, и зачем у неё большие белые наросты на клюве, и отчего она «почтарь». Может быть, Галочку к этому располагает дорога: маленькой девочке больше нечем заниматься.
Ворота института отворились, полицейские вбежали во двор и помчались к главному входу: надо было оттеснить террористов обратно на второй этаж, так как те уже, оказывается, добрались до пульта сигнального устройства и подняли решетку между этажами. Вероятно, среди них есть специалисты и по этой части. Раздались первые выстрелы. Террористы стреляли из окон второго этажа. Один полицейский пошатнулся, упал. Другие, подхватив его под мышки, потащили назад. Раненый спотыкался, спешил, стараясь не задерживать товарищей. Двум полицейским удалось добраться до главного входа, они залегли на каменном полу возле лестницы.
Я подробно отвечаю на все её вопросы. Наконец она утомляется и засыпает.
На другой день, когда поезд останавливается на большой узловой станции, я выношу чемоданчик с Ранней Весной на перрон. Вместе со мной выходят Галочка и её отец.
— Пришлите команду особого назначения! Не менее десяти человек в пуленепробиваемых жилетах. И две машины «скорой помощи»! — кричал в микрофон Трааль. — У нас есть раненый!
Солнечное морозное утро. Ни облака, ни туман не мешают солнечным лучам достигать земли. Снег сияет и искрится так сильно, что кажется, вот-вот от него пойдёт дымок и он вспыхнет весёлым золотым огнём.
Больше двадцати полицейских оцепили институт. С первого этажа выбегали мужчины и женщины, некоторые в белых халатах. Трааль пока никого не отпускал, направляя бегущих на окруженную патрульными машинами автостоянку за оградой института. К нему подошел мужчина лет пятидесяти, руководитель лаборатории.
Я вынимаю голубку из чемодана. На правой ножке птицы в патрон вложена записка: «Девятнадцатого ноября, одиннадцать часов утра». Это — число и час, в которые мы провожаем Раннюю Весну в дальнюю, неизведанную дорогу. Голубке дано крайне важное и трудное поручение: доказать, что почтари могут в самых неблагоприятных условиях пролететь пятьсот километров и найти свой дом. Отсюда Ранняя Весна должна пересечь Башкирию, хребет, отделяющий Европу от Азии, и в одном из многих десятков уральских городов найти на балконе второго этажа свою голубятню.
— На втором этаже остались директор, его секретарша и весь персонал одной из лабораторий. Примерно человек восемь, — дрожащим голосом произнес он.
Галочка просит на прощание подержать голубку.
Кто-то добавил, что до начала стрельбы видел директорского шофера, поднимающегося на второй этаж. Самую полезную информацию удалось получить от молодого усатого начальника охраны. Трааль узнал, что нападавших было пятеро или шестеро. Теперь ясно — директора Дрейменса держали под прицелом, потому он и действовал так странно. Вместе с ним террористы проникли за ворота института, а потом на второй этаж главного здания. Трааль распорядился доставить в лабораторию криминалистики машину, на которой приехали террористы, но из-за перестрелки пока до нее нельзя было добраться. Начальник охраны сообщил также, что среди террористов есть женщина.
— Не заблудишься, да? — спрашивает Галочка птицу. — Тогда лети домой!
Лука Петрович — так зовут Галочкиного папу — тоже что-то говорит голубке и передаёт её мне.
В восемь сорок из Центрального полицейского управления прибыла команда в пуленепробиваемых жилетах. После короткого совещания — пока одна из машин «скорой помощи» увозила раненого — решили идти на приступ главного здания. Остальные помещения были уже заняты и очищены командой Трааля. Атака принесла частичный успех — в руках террористов остался только второй этаж. Все другие оказались под контролем полицейских. Но отдельные выстрелы еще гремят.
В девять часов две минуты один из полицейских сообщает капитану Траалю, что его вызывают по радио. Машина окружена встревоженными людьми. Трааль приказывает оттеснить подальше посторонних, просовывает голову в машину и нажимает кнопку микрофона.
— До свидания, Ранняя Весна, — прощаюсь и я со своей любимицей. — Желаю тебе здоровья и хорошей погоды. Ну, пошла!
— Капитан Трааль слушает.
Голубка, подкинутая в воздух, быстро набирает высоту. Как она рада простору и свежему морозному воздуху после многочасового сидения в тёмном и душном чемоданчике! Но через несколько минут птица меняет плавный, замедленный ход на быстрые, резкие движения. Это Ранняя Весна пытается выбрать направление, дорогу к дому. Вот она проносится в дальний конец незнакомого ей города, возвращается и делает широкие круги над вокзалом.
Он узнает голос шефа, комиссара столичной полиции:
В это время паровоз пронзительно свистит, и мы бросаемся к своему вагону.
— Трааль, передаю микрофон только что назначенному руководителю операцией. Следуйте во всем его приказам!
До Москвы нам осталось совсем уже немного, когда внезапно изменилась погода. Заревел ветер, пошёл крупный резкий дождь. И сразу за дождём начала мести вьюга.
— Слушаюсь, господин комиссар, вас понял.
После небольшой паузы послышался незнакомый голос:
Я представляю себе, как трудно сейчас Ранней Весне, как тяжелеют у голубки крылья, как теряет она направление и, обмёрзшая, изголодавшаяся, погибает в пути.
В Москве на Казанском вокзале Лука Петрович, пожимая мне руку, говорит:
— Говорит полковник Корнелиус Эберт, начальник отдела управления национальной безопасности. Несколько минут назад я получил специальные полномочия. Как уполномоченный правительства буду руководить акцией, цель которой — ликвидировать террористов, действующих на территории Исследовательского института сельского хозяйства. Капитан Трааль, приказываю немедленно прекратить атаку на здание! Она может вызвать ужасные последствия! Охраняйте здание и ничего больше не предпринимайте! Через десять минут буду у вас.
— Э, милый, не горюйте! Выберете минутку, забегайте ко мне в министерство. Узнаем, какая погода в Башкирии. Может, и нет причины беспокоиться.
Щелчок дал понять капитану, что полковник закончил разговор.
Половина следующего дня в Москве ушла у меня на всякие неотложные дела, а вечером я не выдержал и поехал к Луке Петровичу.
Солнце поднималось все выше. Теплый ветерок овевал площадку автостоянки. У главного здания института тишина, зловещая тишина.
Вот и метеослужба. Здесь служит Галочкин папа.
«Из-за чего такая суматоха? — думал Трааль. — Вооруженная охрана, высокий забор с колючей проволокой, сигнальное устройство. А теперь еще уполномоченный правительства... Что за всем этим кроется?»
Лука Петрович достаёт из шкафа стопку синоптических карт. Это обычные географические карты, на которые значками нанесены отметки о погоде, сделанные во многих местах нашей страны и всего мира. Лука Петрович начинает вслух разъяснять значки.
— Унести убитого и установить его личность, — приказал он своему заместителю.
И вот что я узнаю.
— Глядите, глядите, капитан! — воскликнул один из полицейских, показывая на небо.
С шумом и треском подлетел и медленно опустился вертолет с армейским опознавательным знаком. Он не коснулся земли, повис примерно в метре от нее. Военные в хаки выпрыгнули из вертолета. Слева на груди у всех значки — на синем фоне что-то желтое. Вертолет улетел.
Семнадцатого ноября над островом Корсикой и западным побережьем Италии начался сильный циклон — вихрь огромных размеров. Тропический ураган в семь часов утра был ещё в районе Лигурийского и Тирренского морей, омывающих берега Италии, а ровно через сутки подошёл к границам Венгрии. Поток горячего воздуха мчался на северо-восток, и в семь утра девятнадцатого ноября циклон был уже в районе Львова и Киева.
Трое мужчин средних лет шагали к Траалю, обходя машины. На плече у одного висела рация в кожаном футляре. За спиной торчала антенна. Значки на груди прибывших, оказывается, изображали желтую крапчатую голову гепарда. От глаз животного к пасти сбегали черные линии. Казалось, что гепард плачет. Шедший впереди рослый мускулистый светловолосый и светлоглазый мужчина с твердым взглядом — судя по знакам отличия, майор. Он протянул руку.
Двадцатого ноября циклон прошёл Москву.
— Капитан Трааль? Я майор Бренн, командир особого отряда по борьбе с терроризмом.
Трааль пожимает протянутую руку. Теперь ему все ясно. Об особых частях «гепардов» в полиции ходило немало слухов, но почти никто не видел их в действии. Акции «гепардов» не проводятся публично. Это они вернули захваченный террористами самолет. Это их сбросили на парашютах в деревню, где двое сумасшедших перестреляли множество людей. А когда боевики Третьего фронта забрались в подземное водохранилище города, против них тоже выслали «гепардов». Эти люди никогда не отступали.
В те же дни через Польшу и Прибалтику на европейскую часть России, в тыл циклону, двинулись потоки холодного арктического воздуха. Этот северный антициклон двигался на юго-восток. Потоки тёплого и морозного воздуха сшиблись. Сначала тёплый воздух растопил снега, пошли сильные дожди. Но через несколько часов победил антициклон, и дождь превратился в снег. Начались бураны.
— Я прибыл по приказу полковника. Мой отряд скоро будет здесь. Разрешите представить офицеров — лейтенанты Меравил и Чаринг. С отрядом прибудет еще лейтенант Пирон.
— Вот, — говорит Лука Петрович, — полюбопытствуйте. Это телеграмма, посланная сегодня по всем железным дорогам Башкирии и Урала.
Трааль рад помощи, но одновременно чувствует себя немного уязвленным. Хотя теперь ответственности меньше, он огорчен: люди из полиции оттеснены на задний план.
На бланке было написано: «Ждите бураны. Установите круглосуточное дежурство на снегоуборочных машинах».
— У меня один раненый, — говорит он.
— Больше раненых не будет, — обещает Бренн серьезно, без улыбки. От него исходят сила и спокойствие.
— Знаете что? — сказал на прощание Лука Петрович. — Ранняя Весна наверняка заберётся по пути в какой-нибудь деревенский чердак и переждёт там непогоду. Вот всё и кончится отлично.
Ох, Лука Петрович, добрый Лука Петрович! Не знаете вы моей Ранней Весны! Не знаете вы, что такое сердце почтового голубя! Какой-нибудь беспородный голубишка, трусишка какой-нибудь — тот может забраться в чужую голубятню и даже остаться там навсегда. Но Ранняя Весна, дочь старого Бурана и Незабудки, никогда этого не сделает! В маленьком сердечке этой птицы живёт наистребимая любовь к своему дому, к родному гнезду. И пока бьётся это сердечко, Ранняя Весна будет лететь всё вперёд и вперёд. На второй, на пятый или на десятый день опустится она — полумёртвая от голода и усталости — на ту голубятню, где родилась и выросла.
Девять часов восемнадцать минут. Трааль приказывает полицейским отвести сотрудников института в здание ближайшей школы, сейчас, во время каникул, пустующее. Одному из своих офицеров поручает собрать все данные о террористах. Машины, скопившиеся из-за того, что дорогу перекрыли — среди них несколько трейлеров и грузовиков, перевозящих уголь, — направляются в объезд. Временный, из нескольких человек, штаб избирает караульное помещение своей штаб-квартирой. Растекшуюся на полу лужу крови огораживают стульями, чтобы кто-нибудь ненароком не ступил в нее.
А если не прилетит — значит, погибла.
Команда «гепардов» и уполномоченный правительства прибывают почти одновременно. Автоколонна «гепардов» не привлекла к себе внимания горожан. Солдаты сидели в двух обыкновенных автобусах, отличавшихся разве что окнами — покрытые специальным химическим составом, они обеспечивали одностороннюю видимость, снаружи оставаясь непроницаемыми. За автобусами следовала машина «скорой помощи» с амбулаторией, оборудованием для операций и реанимации и запасом донорской крови. За «скорой» шли два военных вездехода со сверхмощными моторами, два скоростных черных автомобиля с гражданскими номерными знаками и огромный грузовик. Все машины оснащены коротковолновой радиоаппаратурой, телефоном, радиопеленгатором и прочим снаряжением. У «гепардов» под хаки пуленепробиваемые жилеты. Им жарко, солнце стоит высоко, облаков мало, а тени почти совсем нет. Вокруг ни деревца, только во дворе института в бетонных рамах зеленые пятна — цветы, вьющиеся растения, несколько розовых кустов.
Майор Бренн отдавал распоряжения с молниеносной быстротой. Лейтенант Меравил, двухметровый гигант, своими черными прямыми волосами и странным именем напомнил Траалю индейца. Вместе с двенадцатью «гепардами» он направился к институту, чтобы сменить полицейские силы.
* * *
На груди у каждого «гепарда» — коротковолновая рация, к воротнику приколот маленький микрофончик. С кем бы что ни случилось, тотчас можно доложить. Лейтенант Пирон, молодой худощавый человек с детской, несмотря на свои двадцать шесть лет, физиономией, поглаживая рыжеватые волосы, ожидал приказа майора. Он наслаждался своим участием в операции. Вообще Пирон все делал с удовольствием и никогда не терял хорошего расположения духа. Сейчас ему велено с десятью «гепардами» занять соседнее здание. Среди его людей несколько снайперов. Они возьмут на прицел окна этажа, захваченного террористами.
Все три дня, проведённые в Москве, я ждал телеграмму из дому. Молчание значило: голубка не вернулась.
Третий лейтенант, Чаринг, — натура философского склада. Рефлексы у него быстрые, но проявляется это только при крайней необходимости. А так он медлителен, задумчив. Прекрасно переносит физические нагрузки. В свободное время увлекается йогой, азиатскими видами спорта и тибетской философией. Пожалуй, единственный из коммандос носит длинные, прикрывающие уши волосы, что противоречит армейскому уставу. С дюжиной «гепардов» он занимает двор, первый этаж здания дирекции, держит под контролем территорию, примыкающую к решетчатому забору со стороны улицы.
Я не выдержал и телеграфом запросил дом. Ответ пришёл через четыре часа:
Полицейские — из Центрального управления тоже прибыла специальная группа — оттянулись назад и заняли позиции в добрых ста метрах от забора. Прочным кордоном перекрыли весь район. «Теперь отсюда и муха не вылетит, разве что разрешение получит с тремя печатями!» — шутит кто-то из полицейских.
«Весны нет».
Через несколько дней я был дома.
Правительственный уполномоченный появился в сопровождении своего шофера. Взглянув на Эберта, никто бы не подумал, что он руководит отделом национальной безопасности. Это элегантный мужчина среднего роста и средних лет. На правом виске бледный след давнего, но неисчезающего шрама. От носа идут две глубокие морщины, заставляющие подозревать язву желудка. Но взгляд у него твердый, движения уверенные. Выйдя из машины, он зашагал к ожидающим у входа Траалю и Бренну.
Голубятня жила своей обычной жизнью, и только в гнезде Ранней Весны было холодно и как-то пусто. Коленька, муж Ранней Весны, сидел в самой глубине гнезда нахохлившись и зло поблёскивал глазами. Несколько дней он почти ничего не ел и всё протяжно плакал:
— Привет, Бренн!
«У-уу-ууу!.. У-уу-ууу!..»
— Приветствую вас, полковник!
— Не плачь, Коленька, — сказал я. — Вернётся к нам Ранняя Весна. Честное слово, вернётся, Коленька! Ну, задержалась, ну, трудно ей, но всё равно вернётся домой!
Их тон позволяет сделать вывод, что они давно знают друг друга. Быть может, вместе принимали участие в подобных делах. Все это проносится в мыслях Трааля, пока он, вытянувшись, четко докладывает обстановку. Майор Бренн стоит рядом с легкой улыбкой на губах. Он молчит.
На улице по-прежнему мёл буран, окно быстро покрывалось морозными узорами, и я оттирал эти ледышки тряпочкой, намоченной в тёплой воде.
— Ясно, — говорит полковник Эберт и обращается к Бренну: — «Гепарды» заняли свои места?
Под утро положил голову на руки да нечаянно и заснул. И мне приснился сон, такой ясный и правдивый, что, очнувшись, я долго не мог понять: приснилось мне всё это или было наяву?
— Разумеется.
Вот что я увидел во сне.
— Тогда пошли.
Над бескрайней степью мечется метель, и низко летит Ранняя Весна. Внизу, у земли, ветер слабее, а голубке надо беречь силы. Много десятков часов она ничего не ела, её глаза слезятся, и она летит и летит всё вперёд, повинуясь только властному зову — «домой!».
Эберт входит в караульную, бросает взгляд на красную лужу, огороженную стульями, и, не меняя тона, продолжает:
Вечером в одном из лесов под Уфой она выбирает дерево и садится на толстый мёрзлый сук. Медленно клюёт снег на ветке — утоляет жажду. Устало озирается вокруг: нет, здесь ничто не напоминает ей родной город!
— Я хочу поговорить с террористами. Сколько у них заложников?
Голубка съёживается в комочек, прижимает голову к груди — так легче уберечь тепло. И засыпает.
— По мнению сотрудников института и по штатному расписанию, человек десять-двенадцать застряли в момент тревоги на втором этаже, — отвечает Трааль. — Среди них директор Дрейменс, его шофер, секретарша, руководитель верхней лаборатории, его заместитель, четверо лаборантов и трое или двое других служащих.
Утром она снова поднимается в воздух. Лететь тяжело. Чувство голода уже притупилось, но холод терзает теперь голодную птицу. На груди у Ранней Весны от дыхания — ледяной бугорок, на коготках тоже ледок.