Отеческая забота партии, всенародное внимание, которыми окружены труженики колхозных и совхозных полей, зовут их к новым славным делам на благо Отчизны. Александровские овощеводы думают сейчас о том, как лучше подготовиться к весеннему севу.
— Мы собрали по 330 центнеров капусты с гектара на площади в 39 гектаров, — делится своими мыслями Захар Иванович. — Говорят что для пятьдесят третьего года это в наших местах высокий урожай. И на выставку наши экспонаты привезли. А ведь если разобраться, у нас еще столько нетронутых резервов!.. Назову хоть основные. Торфоперегнойные горшочки можно изготовлять? Можно, дело только за помещением. А покуда не изготовляли. Тонн по восемьдесят органических удобрений на каждый гектар можем вывезти? Можем, есть они у нас. А нынче остановились на шестидесяти. То же самое и насчет минеральных: больше надо их вносить в почву, и возможность такая у нас есть. Вот насчет квадратного способа посадки капусты — дело сложнее. У нас бороздовой полив. Как с ним совместишь квадратную посадку? Получается так: либо полив и ручная прополка, либо квадратная посадка и механизированная обработка междурядий. Пока что приходится обходиться ручной прополкой, а это и дорого, и затяжно. Много мы над этим думаем. Да без помощи, видно, не обойтись. Надо, чтобы ученые наши сказали тут свое слово…
После небольшой паузы бригадир закончил:
— Как прочитали постановление сентябрьского Пленума ЦК партии, подсчетами занялись. Выходит что, в 1954 году, коль всерьез возьмемся за дело, получим урожай в полтора раза выше. А уж взяться — возьмемся.
В словах бригадира чувствуется спокойная уверенность. И знаешь: такие люди не отдадут посевы во власть туч, ветра и солнца. Власть над землей — в их крепких руках.
РУКАМИ НОВАТОРОВ
Заведующий свиноводческой фермой колхоза «Южный Урал», Миасского района, Василий Иванович Линьков, зайдя в павильон механизации, долго стоял у машины с надписью:
«Зерноочистительная машина рационализатора Увельского совхоза Кузнецова. Производительность 8 тонн в час. Обслуживается 4 рабочими».
Судя по роду работы Линькова, его, казалось бы, не должен был особенно интересовать этот механизм; на ферме он не нужен. Но Василий Иванович смотрел на машину, как зачарованный. Он не торопясь обходил вокруг нее, снова останавливался у дощечки с надписью: восемь тонн в час! Ведь это во много раз больше, чем пропускает любая из веялок распространенных систем.
Линьков, как видно, принадлежал к числу тех «беспокойных» колхозников, которым до всего дело в общественном хозяйстве.
— Такую бы машину каждому колхозу, — заметил он вслух. — Пожалуй, что и не было б разговоров о том, что во время уборки неочищенное зерно скапливается на токах.
— А вы не Кузнецов? — осведомился один из вновь подошедших посетителей.
— Нет. — Заведующий фермой повернулся к завязавшему разговор товарищу и добавил: — За эту машину, я полагаю, Кузнецов Сталинской премии достоин.
Увидеть совхозного новатора, сконструировавшего замечательную машину, потолковать с ним хотели многие посетители выставки. И будь заведующий зерноскладом Александр Автономович Кузнецов все время у своей веялки, ему бы пришлось немало поговорить. Тем более что рассказать есть о чем.
Александр Автономович мог бы рассказать о том, как по его инициативе в совхозе была восстановлена списанная на утиль зерносушилка, как он с помощью рабочих совхозной мастерской изготовил самотаску, подающую зерно из ворохов в сушилку и от сушилки к веялкам, как сконструировал усовершенствованную веялку, которая явилась как бы последней ступенью к мощной зерноочистительной машине, экспонировавшейся на выставке.
Творческая мысль рационализатора работает все в новых направлениях. Кузнецовым сконструирован зернопогрузчик, нагружающий зерном трехтонную автомашину в течение четырех минут. Он создал сеноподборщик — стогометатель, берущий сено прямо из валков и рассчитанный на стогование 80 тонн сена за 14 часов, при условии обслуживания всего девятью рабочими. Одним словом, Александр Автономович внес весьма ощутимый вклад в достижение серьезных успехов, которых добился Увельский совхоз.
Такие рационализаторы, как Кузнецов, есть, конечно, не только в Увельском совхозе. В павильоне механизации экспонировались прекрасные машины и механизмы, созданные руками новаторов в других совхозах и МТС. Это — тракторный стогометатель «СТ-07», построенный в Сталинской машинно-тракторной станции, стогометатель с производительностью 35 тонн за смену, изготовленный в Митрофановском совхозе, силосный комбайн и луковая сеялка, построенные в этом же хозяйстве, картофелесортировка, сконструированная в Белоносовском совхозе, самоходный зернопогрузчик конструкции И. П. Ватутина из Аргаяшского совхоза, обслуживаемый одним рабочим и обеспечивающий производительность 60 тонн в час.
Разумеется, на выставке не могли быть продемонстрированы все работы сельских рационализаторов области; здесь было собрано лишь лучшее. Множество полезных новинок сельскохозяйственного производства, созданных в деревнях и селах Южного Урала, по тем или иным причинам не было представлено на выставке. Но каждая из этих новинок тоже несет службу в колхозах и совхозах.
В нашей области трудятся десятки и сотни сельских рационализаторов и изобретателей. Своей неутомимой творческой деятельностью они приносят большую пользу колхозно-совхозному производству. Достаточно сказать, что зерноочистительные машины Кузнецова уже выпускаются промышленными предприятиями области. Работа сельских изобретателей и рационализаторов станет еще более весомой, если оказывать им повседневную помощь, постоянно направлять инициативу новаторов на решение наиболее острых вопросов механизации и электрификации сельского хозяйства. Пусть рационализаторское движение на селе будет таким же организованным, как в промышленности! Можно не сомневаться, что если областное управление сельского хозяйства, трест совхозов начнут собирать рационализаторов и изобретателей, ставить перед ними конкретные задачи, помогать технической консультацией, контролировать, как осуществляются принятые предложения и изобретения, рационализация и изобретательство в деревне примут такой размах, какого они еще никогда у нас не принимали. А раз так, будут успешнее решаться многие технические проблемы, встающие перед сельскими механизаторами.
Николай Махновский
В ТАЙГЕ
Поднять не в силах лап мохнатых,
Стоит одна на взгорье ель,
И вот опять в весенних пятнах
Пришел в тайгу сырой апрель.
И ранней, утренней порою,
Как только птицы пропоют,
Мы снова двинемся с тобою
В дорогу дальнюю свою.
Для нас, геологов, привычны
Тропинки узкие меж скал,
В тайге звериный голос зычный,
И трудный горный перевал.
Нам дорог каждый скромный
камень
Итог скитаний и трудов.
Быть может, здесь, в тайге, он
станет
Началом новых городов.
Николай Махновский
ХУДОЖНИК
На селе — весна. Из школы
Малышок спешит домой.
Рядом речка, дальше поле
Тонет в дымке голубой.
Вот и дом. Скорее к маме.
— Я купил карандаши.
Вот они, гляди-ка, мама!
Мать сказала: — Хороши!
Красный, синий и зеленый,
Желтый, черный, голубой, —
Их в коробочке картонной
Сын держал перед собой.
Он на стуле примостился,
Стал картинку рисовать,
Целый час сидел-трудился…
И взяла рисунок мать.
Весь из черточек и пятен,
Разноцветный и чудной,
Он, наверно, был понятен
Только матери одной.
Лента синенькая — речка,
Рядом с ней зеленый сад,
А у дома, на крылечке,
С мамой вместе младший брат.
Небо тоже было синим,
В поле красные цветы.
Поглядев рисунок сына,
Мать спросила: — Где же ты?
И у речки нет, и в поле,
И в саду зеленом, нет…
— Я сегодня, мама, в школе! —
Мать услышала в ответ.
Владислав Гравишкис
СЕРЕБРЯНАЯ МЕДАЛЬ
1
Проносится среди зеленых гор электрический поезд. Скользят рядом с ним по желтому песку насыпи ясные блики — солнечное отражение от светлых стен вагонов, их зеркальных окон. Блики исчезают, когда вагоны вкатываются в каменистое ущелье, прорубленное в скалах. Отраженный каменными стенами, во много раз усиленный перестук колес становится оглушительным, кажется, что на электропоезд падают камни с гор. Но вот ущелье кончилось, вагоны снова на равнине, и опять ровно стучат колеса…
Окна открыты настежь, но веет с гор и долин не прохладой, а зноем. Стоит август. Лесные поляны щетинятся отросшей отавой, высятся стога сена. Оно еще не слежалось и со всех сторон обставлено длинными жердями, чтобы не раздуло ветром.
А за окнами поезда проносятся зеленые горы, зеленые леса, зеленые болотные топи. Все оттенки зелени, какие только существуют на свете, можно увидеть здесь: светлый, бирюзовый — на полянах, прогалинах и болотных топях; потемнее, малахитовый — на лиственных лесах; совсем темнозеленый — на лесах хвойных.
И хотя все еще неувядаемо-зелено, но зоркие глаза Завдята Ганеева то и дело отмечают приметы близкой осени.
Завдяту Ганееву лет под тридцать. Он наладчик Уральского автомобильного завода. Среднего роста, широкоплечий, крепко сложенный. Лицо большое, с крупными чертами, выдаются скулы, над которыми поблескивают внимательные и острые темнокарие глаза.
Не отрываясь, Завдят смотрит в окно и думает о том, что его ждет в Златоусте. Конечно, шансов на то, что он будет принят без задержек — много. Но конкурс, наверное, большой. А вдруг его не примут, — что тогда?
Одна мысль об этом заставляет Завдята стискивать зубы. Он прислоняется лбом к стеклу.
На откосах выемок белыми камнями выложены крупные надписи. «Привет стахановцам-пятисотникам!» — читает Завдят одну из них и думает о машинистах: «Приятно, должно быть, читать, когда тебя так приветствуют…» Он проводил взглядом надпись и вспомнил плакат, которым приветствовал его коллектив цеха нормалей, когда он, Завдят Ганеев, закончил сборку, пустил в ход сложный станок-автомат, присланный киевским заводом.
Немногие верили, что он, рядовой наладчик станков, может справиться с таким трудным делом. Станок был новой конструкции и очень сложного устройства. Даже более опытные наладчики не решались собирать и устанавливать этот станок. «Надо вызывать специалиста из Киева!» — предлагали они.
Ганеев взялся. Вместе со своими помощниками, молодыми слесарями Геной Медновым и Колей Повелевым, он собрал станок, запустил его, и механизм начал выдавать колпачковые гайки. Помучились, конечно, пока разобрались во всей этой премудрости, но все-таки представителя из Киева приглашать не пришлось.
По этому случаю секретарь парторганизации Сергей Иванович Тиунов посоветовал нарисовать на листе фанеры плакат, приветствующий Ганеева, Меднова и Повелева. Они читали его вместе с другими рабочими, и Завдят видел, как краснеют от удовольствия и гордости Коля и Гена. Что ж, скрывать нечего, ему тоже было приятно…
А ведь машинист нашей электрички тоже, наверное, где-нибудь учится… — неожиданно приходит Завдяту мысль, когда мимо окна проносится еще одна приветственная надпись. — Наверняка учится — сейчас все учатся. И, поди, волновался перед экзаменами, как вот он сейчас. Ганеев опять чувствует себя взволнованным. Как-то у него получится там, в Златоусте? Нет, не надо думать об этом, не надо! Как будет, так пусть и будет!
За окном разворачиваются горы. Одна за другой они показывают свои обросшие лесами щетинистые бока.
Близится Златоуст. Завдят взволнованно прохаживается по вагону. «Да что же это такое, в самом деле? — рассерженно думает ом. — Тридцать лет, а волнуюсь, как мальчишка. Глупо!»
2
В Златоусте нетрудно найти консультационный пункт Московского политехнического института. Это — большой дом с массивными дверями. Взявшись за дверную ручку, Завдят на мгновение оглядывается назад.
Все на виду в этом городе: круто спускающиеся с гор улицы; лежащие наклонно дворы и огороды; расположенные друг над другом дома. Хорошо видны самые далекие окраины. Там дома совсем маленькие.
Завдят входит в прохладный, тихий вестибюль.
Секретарь приемной комиссии, молоденькая девушка, держится подчеркнуто серьезно, документы читает внимательно. Завдят следит за выражением ее лица так напряженно, словно у него в документах ошибка и вот-вот это должно обнаружиться.
К столу один за другим подходят поступающие в институт. Девушка просматривает документы и записывает фамилии в большой список.
Через полчаса появляется завуч. Совсем еще молодой, в потертом военном кителе без погон, он быстро проходит к себе в кабинет. Девушка срывается с места и спешит за ним.
Скоро они возвращаются, и завуч окидывает всех испытующим взглядом:
— Кто здесь с серебряной медалью?
Ганеев встает и делает шаг вперед:
— Я с серебряной медалью.
— Вы? — Завуч идет к Ганееву, улыбаясь и вглядываясь в него. — Молодец! Поздравляю! Зачислим вас без экзаменов.
Завуч еще раз поздравляет Ганеева, пожимает руку и торопливо уходит. Покрасневший, растерянный Ганеев смотрит ему вслед и невпопад отвечает на вопросы девушки.
Секретарь поглядывает на него с уважением: трудно, наверное, получить серебряную медаль, да еще в вечерней школе!
Когда все оформлено, Ганеев выходит в гулкий пустой коридор. Он вытирает пот со лба. Ну, теперь все хорошо! Он — студент-заочник. Зачислен без экзаменов. Все-таки здорово получилось, а?
С широкого крыльца он вновь осматривает Златоуст. Но почему-то все выглядит по-иному: и улицы, и дома, и огороды. Как будто солнце засветило ярче, воздух стал прозрачней. Неужели все в природе посветлело от того, что у него, Завдята, так хорошо все получилось?
Зачислен без экзаменов! Чувство облегчения и свободы охватывает наладчика. Только теперь он со всей остротой ощущает, какой тяжелый груз лежал у него на плечах все это время. Даже делать как-то вдруг стало нечего, торопиться некуда — езжай себе спокойненько домой, работай и жди, когда институт пришлет материалы.
Надо домой, поскорее домой!
3
Завдят идет на смену.
В глубине долины лежит завод. За заводом, до самого горизонта, волна за волной тянутся горные хребты — темнозеленые вблизи и подернутые синей дымкой вдали. Над хребтами высоко в голубом небе плывет громадное и единственное облако. Лучи утреннего солнца окрасили его верх в нежный золотистый цвет, а низ темен, как бы залит свинцом.
Завдят смотрит на запад, туда, откуда приплыло облако, Таганая не видно — далековато все-таки. И Златоуст, конечно, не видно — закрыт он синими волнами горных хребтов. Да, там, в Златоусте, теперь его будущее, его инженерский диплом. Может быть, в приемной комнате секретарь уже собирает для него первую посылку: программы, методические указания. Знает ли она, как он волнуется здесь, ожидая этого пакета?
Вздохнув, Завдят переводит взгляд вниз, на долину.
Завод лежит перед ним, как на ладони. Видны его магистрали, его красные кирпичные корпуса. Глаза Завдята отыскивают среди сверкающих на солнце стеклянных крыш одну — крышу цеха нормалей. Вот он, родной цех, длинное приземистое здание, похожее на барак. По горбатой кровле ходят рабочие — ремонтируют кровлю, готовят цех к зиме. Это хорошо! Начальник цеха Борис Федорович Никитин добился, чтобы во-время начали ремонт.
И заботы, будничные заботы обступают Завдята со всех сторон.
По пологой улице Завдят спускается с горы. В тесной толпе рабочих он спешит к цеху.
Цех нормалей — невидный цех. О нем мало разговоров на заводе — больше говорят о главном конвейере, где собирают грузовики, о моторном корпусе, о литейном, где отливают детали машин. А в цехе нормалей делают маленькие незаметные совсем детали — болты и гайки. Да, только болты и гайки, которые здесь называют нормалями, а сборщики на конвейерах — крепежным материалом.
Гаек и болтов заводу нужны многие миллионы. Присмотритесь к грузовой автомашине — вы увидите, что чуть не вся она скреплена болтами и гайками. Круглые шляпки болтов и граненые головки гаек видны всюду: на кузове и кабине, на раме и колесах, на моторе и осях. На каждую машину идет больше тысячи гаек самых разных по величине — крошечных и больших, с кулак, — самых причудливых форм.
Кажется, пустяковое дело — болт и гайка. Но когда их нужно сделать миллионы, — тогда это дело нешуточное! Занимаются им сотни рабочих, поставлены на эту работу сотни станков, и не простых, а сложных — автоматов и полуавтоматов.
И если не выдать хоть десяток самых крошечных гаек на конвейеры, где собирают оси, рули, кузова, кабины, моторы и всю машину целиком, — сборка остановится. Тотчас же в цех нормалей побегут злые и встревоженные гонцы: почему нет гайки номер такой-то? Цех приходит в волнение. Рабочего, который выпускает гайку номер такой-то, окружают сердитые, взволнованные люди. И разговор идет резкий и крутой…
Впрочем, такие случаи в цехе нормалей бывают довольно редко. Цех передовой: в кабинете Бориса Федоровича висит Красное переходящее знамя победителей социалистического соревнования. Это значит, что весь коллектив работает хорошо и снабжает крепежным материалом сборщиков в избытке.
В том, что цех передовой и вот уже много месяцев здесь хранится переходящее знамя, немалая заслуга наладчиков. Наладчик станков! Мало еще знают об этих людях, об этой профессии. Незаметная она еще у нас. А если подумать, то эта профессия — с большим будущим. Наладчик по существу — рабочий будущего.
Недавно Завдят видел в «Правде» снимок автоматической станочной линии. Стоит длинный ряд работающих станков, их почти столько же, сколько в цехе Завдята, но нигде не видно людей. Оказывается, обслуживают линию всего один-двое рабочих — наладчики. А в Москве уже есть завод, на котором все делается автоматически. Автоматы сами плавят металл, сами отливают важнейшие детали автомобильного мотора — поршни, обтачивают, рассверливают, шлифуют их и, наконец, завертывают в бумагу и упаковывают в ящики. Кто обслуживает этот завод? Ясно, наладчики.
Пока еще автоматических заводов, цехов, станочных линий мало. Но со временем их станет неизмеримо больше, и тогда рабочих с высшим образованием будет много…
Так раздумывал Завдят о будущем своей профессии. И не только раздумывал — он готовился к тому, чтобы стать настоящим рабочим будущего. С этой целью он поехал в Златоуст, начал заочно учиться в Московском политехническом институте. Ганеев любит станки, любит возиться с ними и знает, что без инженерных знаний он никогда не сможет понимать их, стать их настоящим хозяином.
Недостаток знаний он ощущает уже сейчас. Даже теперь цех нормалей чем-то напоминает завод-автомат. Станков много, а рабочих не так уж много, десятки. У некоторых станков совсем никого не видно. Станок работает, рокочет, одна за другой падают в железное корытце обработанные гайки и болты. Подойдет иногда работница, высыплет в бункер заготовки гаек, осмотрит его и уйдет к другим станкам, займется другим делом. Это работает станок-автомат.
Вот другой станок, огромный, как трактор. К нему приставлены шесть длинных труб. В трубы вставляют металлические штанги длиною в несколько метров. Рабочий включает станок и уходит, а станок сам понемногу втягивает в себя каждую из этих штанг, обрабатывает на ее конце гайку, отрезает ее, выбрасывает в железное корытце. Это тоже станок-автомат.
Но есть и такие станки, при которых рабочий должен находиться неотлучно. У него немного дела — он вставляет и вынимает по одной детали. И все же такие станки уже называются полуавтоматами.
К одному из таких гайконарезных полуавтоматов и направляется Завдят Ганеев.
4
Цех нормалей представляет из себя длинный и широкий зал. В середине его в два ряда идут колонны, подпирая высокий потолок. Колонны и промежутки между ними пестрым-пестры от множества плакатов, лозунгов, стенных газет, всяческих бюллетеней и красочных графиков.
Между колоннами оставлен широкий проезд для электрокаров и грузовиков-тягачей. По ту и по эту сторону проезда сплошь, в несколько рядов, стоят станки. Каких только здесь нет станков! Токарные, сверлильные, нарезные, фрезерные, шлифовальные, большие и маленькие, старые и новые.
Каждый станок Ганеев знает до мельчайших деталей. Знает, когда станок появился в цехе, в каком состоянии его механизм, какой у него «характер», какие у него капризы. Он любит и умеет быстро и точно настраивать станок, чтобы он выпускал болты и гайки нужных размеров.
И теперь, появившись в цехе, он окидывает станки любовным долгим взглядом. Станки разговаривают на разных языках, словно приветствуя Завдята, своего хозяина.
Вот идет навстречу Завдяту Сергей Иванович Тиунов, секретарь цехового партийного бюро, невысокий стройный человек с подвижным, веселым лицом и очень ясными серыми глазами. Он еще далеко, но Завдят видит на его лице ласковую усмешку и читает в глазах вопрос: «Чем кончилась поездка? Приняли?»
Завдят издали утвердительно кивает, и Сергей Иванович поднимает над грудью крепко сжатые руки. «Крепко жму руку и поздравляю!» — обозначает этот безмолвный жест.
Медленно, не торопясь, они идут друг к другу и встречаются на середине цеха.
— Я же тебе говорил — не волнуйся, примут. Вот видишь — и приняли, — говорит Тиунов.
— Зачислен без экзаменов. Медаленосец, — улыбается Ганеев.
— Поздравляю. Теперь ты у нас без пяти минут инженер, — шутит Сергей Иванович.
— Какое там — без пяти минут! Без пяти лет — это вернее будет, — качает головой Завдят.
— Ничего, и пять лет пройдут…
Завдят пожимает плечами: сказать легко, а вот учиться будет тяжеловато. Уж это наверняка!
— Что нового в цехе? — спрашивает он.
— Все то же — левые гайки мучают. Нехватает. Надо что-то предпринимать, Завдят…
Сергей Иванович выжидательно смотрит на Ганеева.
В гайках имеется два вида резьбы: один вьется по внутренней части гайки слева направо, другой — справа налево. Поэтому одни гайки здесь называют правыми, другие — левыми. Левых гаек цех выдавал мало, потому что станок был слабый, с одним шпинделем.
— Думаю, думаю, Сергей Иванович. Решил сегодня взяться за наш гайконарезной полуавтомат, — говорит Ганеев. — Попробую поставить автоматику.
— Берись, посмелее берись, Ганеев! — одобряет Тиунов.
Они расходятся.
Гайконарезной станок стоит в дальнем конце цеха, и Завдят идет к нему через все помещение. Станочники здороваются с наладчиком. Некоторые поднимают вопросительно брови и делают такой жест, будто пишут пальцем на ладони.
Завдяту ясно, что это обозначает: «Записали? Будешь учиться в институте?» Он в ответ утвердительно кивает: «Принят, записали! — и видит одобрительное подмигивание: «Во-от! А ты сомневался!» Завдята здесь хорошо знают. Без малого десяток лет проработал он в цеху. Знают и его намерение получить диплом инженера, интересуются его успехами…
Гайконарезной станок когда-то был автоматом: заготовки гаек засыпали в бункер — подобие ящика, — они по движущейся цепочке сами поступали в станок, и там метчик
[1] нарезал внутри отверстия гайки серебристую правую резьбу. Когда в годы войны станок привезли на Урал, вся его автоматика, — так назывался бункер с устройством, подающим гайки в станок, — оказалась неисправной. Станок стали использовать как полуавтомат. Около него сидела работница и одну за другой вставляла гайки в узкую щель. Но работница не могла вставлять гайки так быстро, как это делала автоматика. Обычно работница пропускала один ход станка и вставляла гайку через ход. Таким образом, станок обрабатывал гаек вдвое меньше, чем мог.
Понятно, что Ганееву это не нравилось. Гаек с левой резьбой выпускали мало, из-за них часто происходили не очень-то приятные разговоры со сборщиками автомобилей. Наладчик давно подумывал о том, что надо восстановить автоматику, но не решался браться за такое дело: чувствовал, что маловато знаний. Теперь, окрыленный своей удачей в Златоусте, он осмелел и решился. Ведь он уже не ученик 10 класса вечерней школы, а студент-заочник политехнического института. Это обязывает браться за дела более сложные, чем простая наладка станков.
Работа по восстановлению автоматики оказалась, как и думал Ганеев, не простой: часть деталей была утеряна, другая — износилась, и Завдяту пришлось самому делать все расчеты, чертить и заказывать новые детали ремонтникам. Прошла целая неделя, прежде чем удалось собрать автоматику. Наконец, полуавтомат стал автоматом.
Он стал выдавать вдвое больше гаек с левой резьбой, но все же их нехватало. И Завдят продолжал думать: как решить задачу? Где найти выход? Как добиться, чтобы левые гайки выпускались в таком же избытке, как и правые?
Однажды он остановился у станка, который нарезал правые гайки. Это был красивый гайконарезной полуавтомат. На его вершине, прикрытый кожухом, крутился длинный горизонтальный вал. Он вращал шесть вертикальных шпинделей. Шесть шпинделей! Это значило, что станок обрабатывал по шесть гаек сразу — в шесть раз больше, чем тот одношпиндельный автомат, который нарезал левые гайки.
Завдят невольно залюбовался могучим красавцем-станком, а самому все-таки было досадно: правых гаек было в избытке, и станок часто простаивал, потому что для него нехватало работы. Использовать его для нарезки левой резьбы было невозможно. Дело в том, что шпиндели могли вращаться только в одну сторону.
«А что, если..?» — внезапно подумал Завдят. Он поднял кожух и стал внимательно рассматривать главный вал станка, вращавший шесть шпинделей. «А что, если заставить часть шпинделей вращаться в другую, противоположную сторону? Тогда одни шпиндели нарезали бы правую резьбу, другие — левую. Это было бы здорово! Но как это сделать? И возможно ли сделать?»
Завдят накрыл вал кожухом и отошел от станка. Ганеев рассматривал другие станки, советовался с технологами, рылся в учебниках и справочниках, набрасывал на бумаге разные эскизы и все думал и думал. Наконец, решение пришло, очень простое и ясное. Ганеев решил разрезать главный вал на две части и затем соединить его через три шестеренки.
Так и поступили: вал разрезали, на получившиеся таким образом концы его надели шестерни, а между ними поставили третью шестерню — промежуточную. Теперь одна часть вала вращалась по-старому, а вторая — в противоположную сторону. Четыре вертикальных шпинделя тоже крутились по-старому, а два на другой части вала вращались в обратную сторону и нарезали левые гайки.
Получилось просто и хорошо. Цех теперь выдает и правые и левые гайки в избытке. Завдят спокоен…
5
В середине сентября почтальон принес на квартиру к Ганеевым пакет. Он был такой громадный, что сыновья Завдята — двухлетний Роберт и четырехлетний Виктор — никак не могли оторваться и все норовили утащить «письмище» куда-нибудь в закоулок и всласть им наиграться.
Жена Завдята — Зинаида Максимовна отогнала малышей и запрятала пакет подальше. Вечером с работы пришел Завдят и распечатал пакет. Оказалось, что консультационный пункт института прислал программу учебного курса, методические указания и график сдачи контрольных работ.
— Ну вот, пора приниматься и за дело, — сказал Завдят и улыбнулся.
Признаться, он уже начал нервничать — так долго не получал никаких известий из института. Учебный год начался давно, полным ходом занимались вечерние школы и техникумы, а институт молчал. Уж не случилось ли что-нибудь? Но вот, наконец-то, пришло долгожданное письмо!
И опять, как в былое время, когда Завдят занимался в вечерней школе, в семье Ганеевых установился особый учебный порядок: Завдят «умещал два дня в одном».
Вернувшись с завода и пообедав, он ложился спать. Зинаида Максимовна отсылала малышей играть на улицу или в коридор, чтобы в комнате было поспокойнее. За большим столом раскладывал свои учебники брат Завдята Альберт — он учился в седьмом классе.
Десять часов вечера. Зинаида Максимовна и малыши укладываются спать. Приготовил уроки и Альберт.
Завдят встает и занимает место брата за столом, кладет перед собой стопку учебников и тетрадей. Из большого конверта он вынимает присланные институтом материалы. Итак, за зиму надо выполнить и выслать в консультационный пункт пятнадцать контрольных работ. Что же, попробуем, много это или мало… С чего начать? Ну что же, начнем хотя бы с высшей математики.
В комнате воцаряется тишина. Нарушают ее только ровное дыхание спящей семьи и ставшее необычайно громким тикание часов.
В форточку пахнул горный ветерок, напоенный запахами сохнущих трав и смолы. Вместе с ним донесся глухой шорох множества шагов и говор. Часы показывают половину двенадцатого — значит, в кино закончился последний сеанс, зрители расходятся по домам.
Теперь уж тишина совсем глуха и непроницаема. Когда Завдят меняет учебник высшей математики на учебник химии, шорох книг кажется ему настолько сильным, что он даже тревожно оглядывается на спящих — не проснулся ли кто?
Через каждый час Завдят меняет учебники и занимается другими предметами: начертательной геометрией, черчением, иностранным языком.
Во втором часу ночи Завдят выходит на улицу подышать свежим воздухом.
Поселок автозаводцев расположен на склоне Ильменской горы, и с крыльца дома, в котором живет Ганеев, отлично видно всю Миасскую долину. Она темна, и только местами то тут, то там созвездиями светятся огни в поселках непрерывно растущего уральского городка. Широким полукольцом мерцают огни привокзалья, Мелентьевского рудника, известковых карьеров.
А справа в каком-то вечном и неуловимом рокоте, гуле светится и дышит автомобильный завод. Завод! Необычайно красив он ночью! Кажется, что в огромном темном морском заливе, со всех сторон окруженном высокими берегами, собрались неведомые корабли. Освещены окна надпалубных построек. Над короткими трубами литейных цехов вьются пересыпанные искрами дымки — такие же дымки, должно быть, вьются и над широкими трубами океанских гигантов.
Кругом, словно громадные каменные волны, застыли черные горные хребты. Они глухи и безмолвны.
И как ни хороши ночные горы, но завод — живое творение рук человеческих — ближе душе Завдята. Скользнешь взглядом по безмолвным склонам, прислушаешься к глухой тишине, представишь, как там сейчас все безлюдно и пустынно, — и почему-то становится скучно. А на завод можно смотреть долго, любоваться им безотрывно. Смотреть, думать, следить за проявлениями человеческой жизни. Жизнь сейчас на заводе не так кипуча, как днем, — ночные смены всегда спокойнее дневных, — зато все звуки, все движения завода отчетливее и слышнее. Во мраке завод кажется особенно громадным, величественным. Его многочисленные огни мерцают и далеко, и близко. Порой так далеко, что даже трудно разобрать — заводские ли это огни или звезды так низко нависли над горизонтом.
Вся сила привязанности к заводу поднимается в Ганееве.
Далеко за заводом заскользил бледный луч прожектора. На мгновение он вырвал из мглы верхушки копров над Мелентьевским рудником и, точно испугавшись, отшатнулся в сторону, минуту потрепетал в воздухе и исчез, растворился бесследно. Ветерок донес низкий трубный звук: по путям Южно-Уральской магистрали бежала электричка за горы, в Златоуст.
Завдят вздохнул, отворил дверь в дом и вернулся в комнату. Надо было поспать, чтобы встать утром к смене со свежими силами и ясной головой.
Владимир Мальков
ПЕСНЯ
Смолкает парк. Уснули клены.
Луной помечен влажный лист.
А в глубине темнозеленой
Еще играет баянист.
Поет баян. Златые горы
Кому-то ласково сулит.
А ночь светла, а тихий город
Как будто дремлет, но не спит.
Вдруг стороною песню кто-то
Повел, как тоненькую нить.
Девичий голос звал кого-то,
Грустил и спрашивал, как быть.
Просил с тревогой и печалью,
Немедля требовал ответ.
— Ах, где ты там, за дальней далью,
И может — жив, а может — нет?
И тот, кто шел в ту ночь со смены,
Услышав песню, замолкал.
Казалось все обыкновенным.
Но каждый думал и вздыхал.
А песня билась и взлетала,
И тихо падала, скользя.
И слов в той песне было мало,
А повторить ее нельзя.
Борис Рябинин
ПО СЛЕДАМ ЛЕГЕНДЫ
Летом 1939 года автору этих строк довелось сопровождать П. П. Бажова в поездке на родину писателя — в Полевской район. Павел Петрович ехал в знакомые места после долголетнего перерыва. С волнением и живым интересом всматривался он в каждую деталь, сравнивая виденное с тем, что было раньше, попутно приводя в разговоре интереснейшие, характерные подробности из прошлого горнозаводского быта и вообще из истории Урала, философски осмысляя многие мелочи, которые прошли бы незамеченными мимо другого глаза. Еще не были написаны сказы «Ермаковы лебеди», «Веселухин ложок», «Не та цапля», и многое другое. Всем им было суждено появиться после этой поездки. Незадолго перед тем общественность Урала широко отметила 60-летний юбилей старейшего уральского писателя. Павел Петрович был полон давно лелеянных творческих замыслов и планов, стремления реализовать их, ехал с намерением воскресить в памяти потускневшие от времени наблюдения ранних лет, набраться новых впечатлений, — ехал, как говорят литераторы, «собирать материал».
В поезде Павел Петрович приумолк, все чаще поглядывает в окно, наконец, негромко произносит:
— Сысертская дача пошла.
Смотрю по направлению его взгляда, но никаких особых признаков Сысертской дачи не вижу. Все тот же пейзаж, почти не изменяющийся от самого Свердловска: лес, перелески («колки»), кой-где небольшие лесные пашни, время от времени — неглубокие зеленые лощины. Однако спокойно-уверенный тон Павла Петровича не оставляет сомнений. А вскоре и названия разъездов подтверждают, что, действительно, «пошла» Сысертская лесная дача.
На соседнем сиденье, за спиной Павла Петровича, двое пассажиров — по виду колхозников — оживленно рассуждают о золотом самородке, найденном незадолго до того в здешних местах. Павел Петрович давно уже с интересом прислушивается к их беседе, неторопливо покуривая папиросу.
— Ведь все уж кругом ископано было, перешеек маленький остался. Тут и накопались… Только лопатой ковырнули, и готово!
Павел Петрович, не выдержав, оборачивается:
— Велика ли находка?
— Тринадцать семьсот.
— Славно. Где нашли?
— В Косом Броду.
— А вы сами-то откуда будете? — поинтересовался он после непродолжительной паузы.
— Из Полевского, — ответил один из беседующих.
— Из Полевского? — оживился Павел Петрович. — Ну что, как он? Изменился?
— Да есть кое-что. Криолит, завод большой. Гумешки, говорят, разрабатывать опять хотят. Домов новых понастроили, стадион. Церква-то знали, где стояла?
— Знал.
— Ну, так тут, около этого места, стадион нынче…
Павел Петрович докурил папиросу, молчит и задумчиво щиплет бороду.
Станция Мраморская. Недалеко от железнодорожной линии стоит серое каменное здание фабричного типа — мраморный завод. Когда проезжали мимо него, Павел Петрович стал припоминать вслух:
— Старый заводик. Лет двести, не меньше. Самый тихий завод, какой знаю. Бывало, даже страшновато становилось: идешь по поселку — тихо, никого не видно… Все на заводе. Работали целыми семьями. А работа тихая: шир-шир по плите пилой. Придешь на завод, а там: сам — тешет, сама — вертит, ребята — ширкают. Двести лет камень тешут… А жили бедно, даже собак не держали, кроме попа мраморского, — тот здорового волкодава кормил.
Видно, было что воспоминания переполняют его, что с каждым оборотом колес паровоза он все больше уносится думами в прошлое.
На станции Сысерть вышел, походил по перрону и, возвратившись, сообщил, что станция, пожалуй, не изменилась.
Езда не дальняя, — от Свердловска до Полевского по прямой не более шестидесяти километров, — но Павла Петровича разбирает нетерпение, хотя он и старается не показывать этого.
— Вот они, Гумешки, смотрите! — спешит показать он в окно.
Поезд медленно подтягивается к остановке. За окном видны обширные, заброшенные выработки. Там и сям торчат трехногие буровые вышки. За ними, вдали, — поселок у подножия невысокой облысевшей горы. По другую сторону железнодорожного полотна дымит большой, обнесенный забором, завод.
Выходим из вагона. Павел Петрович на ходу осматривается и вполголоса, словно про себя, говорит:
— Изменилось, изменилось… Неузнаваемо стало…
О своем приезде Павел Петрович никого не предупредил, нас никто не ждал, не встречал. Наняли телегу, погрузили в нее чемоданы, сели сами, и незатейливый экипаж загремел по нескончаемой, вытянувшейся в одну линию главной улице поселка.
Примерно на половине пути возница обернулся:
— Вы у нас бывали? Я как бы видал вас…
— Бывал, — отозвался Павел Петрович. — Давненько уж.
— Я и не говорю, что вчера. Не вчера родился.
— Да и я не вчера, — с юмористической серьезностью возразил Павел Петрович. — Вижу по усам, с кем имею дело.
Когда телега остановилась около Дома приезжих, Павел Петрович вежливо осведомился, как фамилия возчика. Тот, в свою очередь, тоже спросил и, услыхав в ответ: «Бажов», сразу оживился:
— Как же! Петра-то Васильевича хорошо знал! Батюшку вашего. Это — шкатулка, значит… изумрудная!
— Малахитовая, — с улыбкой поправил Павел Петрович.
— Да, да!
Распростились уже, как друзья.
В Доме приезжих не оказалось ни одной свободной койки. Подвода уже уехала.
— Куда же мы теперь денемся? Лето, положим, не замерзнем, — шутливо-серьезно рассуждал Павел Петрович и, увидев, что спутник его озабочен создавшимся положением, поспешил успокоить:
— Ничего, тут у меня один адресок есть на примете. Пойдем искать.
На главной улице поселка жил бывший ученик Павла Петровича Н. Д. Бессонов, к тому времени — сам преподаватель средней школы. Остановились у него.
Встреча была сердечной.
— Павел Петрович! Сколько времени не видались! Борода-то, что же это, совсем седая стала!
— Седая, Коля, седая… Да борода-то полбеды. Вот слова захлестывает…
— Бывает!
— Бывает, конечно. Но когда часто, так начинает на размышления наводить: не пора ли с полукона бить? Это у нас так говорят, — пояснил Павел Петрович и тут же внес поправку: — Говорили.
— Давненько я у вас не был. С женой последний раз приезжал, сколько же прошло?… — принялся он подсчитывать. — Девчонка младшая еще в чемоданчике была… Сейчас ей четырнадцать лет. Значит, годков пятнадцать прошло! Да и у тебя, гляди-ко, Николай Дмитрич, голова-то седая становится…
— Седая, Павел Петрович, да и плешивая. За сорок ведь уж стукнуло.
— Ребят-то много ли?
— Четверых рощу.
— Вот это хорошо.
Пока жена Николая Дмитриевича хлопотала у самовара, гости в сопровождении хозяина дома отправились на прогулку. Выйдя переулком на зады поселка, перешли по мостику речку и поднялись на гору Думную — ту, что видели еще от станции.
Гора увенчана памятником. Это — в память расстрелянных здесь во время гражданской войны коммунистов, борцов за народное счастье. На мраморном пьедестале — строгая фигура рабочего с винтовкой и молотом в руках. Статуя отлита на Каслинском заводе, известном своими художественными изделиями из чугуна.
Гора невысока, полога и без единого кустика. Там и сям из-под сухой, тощей, выгоревшей на солнце, травы высовываются острые ребра камней. Говорят, она исстари всегда была такой лысой. Но именно потому, что она открыта со всех сторон, с нее широкий вид на окрестности.
Павел Петрович сел на обломок каменной глыбы и тотчас запалил неизменную папиросу. Легкий ветерок обвевает его лицо, шевелит седую бороду, раздувая синий дымок и будя многие чувства. Не так же ли сиживал здесь когда-то дедушка Слышко — Василий Алексеевич Хмелинин, по прозвищу «Стаканчик», неутомимый рассказчик, впервые заронивший во впечатлительную душу юного Бажова глубокую любовь к родному слову, пробудивший в нем неистребимый — на всю жизнь — интерес к многодумной, красочной народной побывальщине-легенде?
У подножия Думной струится речка Полевая. На противоположном берегу ее — огороды. За огородами вплотную первые дома поселка. Яркими белыми пятнами сразу бросаются в глаза две недавно отстроенные каменные школы-десятилетки и множество новых домов, образующих целый поселок на окраине старого. Дальше, немного отступя от домов, начинается лес, и за ним, заслоняя горизонт, встает Азов-гора. На вершине ее чуть видна триангуляционная вышка.
Азов и Думная будто смотрят друг на друга, господствуя над всей окружающей местностью. По преданиям, от одной горы к другой раньше шла тропа, называвшаяся Азовскою. От этих основных возвышенностей по всему горизонту разбегается ряд менее высоких холмов, отчего линия, где сходятся земля и небо, похожа на старую пилу с затупившимися, изношенными зубьями.
Левее поселка лежит пруд. Он тих, спокоен и одного цвета с небом. За прудом — опять холмы. По другую сторону поселка виден завод. Правее местность понижается к речке, и на берегу, у прудка, стоит темнокрасное, кирпичное, как видно, здание, приземистое, с непропорционально большой железной трубой, а за ним — уже совсем далеко — едва можно рассмотреть высокие трубы еще какого-то завода: самого завода не видно — он скрыт холмами.
Вот он, старый — «седой» — горнозаводский Урал, неузнаваемо изменившийся за годы советской власти и все же несущий на себе печать прошлого, давно ушедшего. Сколько устных сказаний родилось здесь! Каждое из этих мест по-своему примечательно и каждое так или иначе связано с каким-либо из сказов Бажова.
Солнце уже село. За Азовом рдел закат, но видимость еще была хорошей. Сильный полевой бинокль переходил из рук в руки. Наш гостеприимный и предупредительный хозяин охотно дает пояснения.
— Это — Криолит, — говорит он, показывая рукой на окутанный дымом завод. — А вот то низенькое-то здание, с железной трубой, — Штанговая электростанция.
— Штанговую помню, — роняет Павел Петрович.
— А то, трубы-то, — Северский завод, — продолжает Николай Дмитриевич.
— Не узнать Гумешки, — произносит Павел Петрович после раздумья.
— Ну как же, заводище здоровый вырос! — поддерживает Николай Дмитриевич.
— На Думной разведки не было?
— Не было.
— А надо бы. Пожалуй, и нашли бы что. Помолчали.
— А Далеки в Северском живы?
— Живы.
«Далеки» — это несколько параллельных уличек в поселке Северского завода. Оказалось, что есть здесь «штаны» (две сходящиеся вместе улицы), «дьяконский рукав» (одно из покосных угодий) и еще много любопытных названий, оставшихся от давних времен.
Для любого приезжего человека они только занятное созвучие слов; для Павла Петровича — частица его жизни. И потому он с удовольствием вслушивается в эти названия, мысленно повторяет их про себя.
Спускаемся с Думной. Из-под ног сыплются мелкие камешки. Павел Петрович, поскользнувшись, взмахивает руками. Но решительно и как бы даже с обидой отталкивает протянутую ему руку:
— Ну-ко, ну-ко, не мешай!