Теодора ушла на кухоньку, поставить воду для кофе, и оттуда крикнула Асафу, чтобы он продолжал. Асаф рассказал, как в седьмом классе, примерно три года назад, девочки начали обращать внимание, какой Рои красавчик. Он действительно тогда сильно подрос и похорошел, и девчонки стали пачками влюбляться в него, и он их тоже любил — всех подряд, и прямо-таки играл на их чувствах. Асаф произнес это, стараясь не показаться ханжой, а монашка на кухоньке улыбнулась выцветшим сине-красным обоям.
Один стражник вздохнул, другой крикнул. Но никто не попытался ее остановить.
— Но девочки ему не мстили, — с удивлением заметил Асаф. Навалившись на стол, он разговаривал скорее сам с собой, чем с Теодорой. — Наоборот. Представляете, они еще состязались за его любовь, сидели на переменках и рассуждали о том, как он выглядит, да что ему идет, да какую стрижку он сделает, да как ловко двигается, когда играет в баскетбол.
До конца королевской трибуны было пятьдесят шагов. Амиция прошла их все, с болью осознавая, что дюжина мужчин таращится на ее узкую спину. Никто ее не окрикнул.
Вдали от шатров и загонов для лошадей шум слышался сильнее. Над ней, на трибунах, сидели сотни дам и господ, лакомились и пили вино.
Однажды Асаф, совершенно случайно, сидел за девчоночьим деревом во дворе и слушал, что они несут про Рои: девчонки говорили о нем словно о каком-то божестве или, по меньшей мере, кинозвезде. Одна похвасталась, что собирается провалиться по математике, чтобы оказаться с ним в одной группе. А другая сказала, что иногда молится, чтобы Рои немножко заболел, — и тогда она сможет пойти в поликлинику и полежать на кушетке, на которой его осматривали!
Амиция повернулась и поднялась на трибуны. Остановилась она, оказавшись на уровне королевской ложи. Она увидела мужчину в красном – вероятно, короля, – но их разделяло несколько рядов людей. Голова короля моталась взад-вперед.
Путь к нему был закрыт сидящими зрителями.
Асаф взглянул на монашку, ожидая, что она посмеется с ним вместе над этими дурочками, но Теодора не рассмеялась, а только попросила его продолжать, а он… Лучше бы ему помолчать, но он был уже не в силах совладать с тем, что рвалось из него — словно гигантская катушка, начавшая разматываться. Он уже много лет так не разговаривал с посторонним человеком, да и с близким тоже… Это наверняка из-за монастыря, подумал он, или из-за этой маленькой комнатки, похожей на исповедальню, которую он однажды видел в церкви в Эйн-Кереме. А потом он придет в себя и вообще забудет, что однажды сидел в комнатушке на вершине башни и рассказывал незнакомой монашке все эти глупости.
Она набрала в грудь воздуха и проверила свои чары. Обратилась к первой женщине, сидевшей с краю:
— Асаф, я ожидаю, — сказала Теодора.
– Простите, мне нужно пройти к отцу.
И он рассказал, как в восьмом классе благодаря девчонкам Рои стал чем-то вроде… как бы лучше сказать… вроде царского наместника в классе. И Асаф собрался объяснить, что это означает, но Теодора нетерпеливо махнула рукой:
Женщина встала, хмурясь.
— Да-да, царь сего класса, знаю я, вестимо, ну-ка продолжай, будь любезен!
– Там кто-то едет, – сказал ее муж. Он был невысокий, плотный и надел на себя слишком много золота. – Да там целый отряд в красном! Это что, люди короля?
Амиция не удержалась и обернулась посмотреть.
Асаф догадался, что она уже слышала нечто подобное от Тамар — какие-нибудь россказни о мальчишках и девчонках. Он подумал: возможно, она и слушает его с таким удовольствием потому, что его болтовня напоминает ей о Тамар. И в нем опять шевельнулось то самое тепло, и он представил, что Тамар каким-то образом присутствует в комнате, как невидимка. Предположим, сидит на полу возле довольной Динки и тихонько гладит ее голову. А может, он сам сейчас говорит с ней, рассказывает, как Рои стал дружком Ротем, — первая августейшая пара их школы.
— Это было уже давным-давно, — пробормотал Асаф. — После той девчонки Рои поменял уже четыре или пять подружек.
У входа на трибуны, в пятидесяти футах под ней, стояли десять рыцарей и десять оруженосцев в сверкающих нагрудниках поверх кольчуг. Многие нагрудники были отделаны медью, бронзой или латунью. Еще она увидела Красного Рыцаря и Зеленого Рыцаря. И сэра Томаса. Трубач тоже был там – в качестве герольда. Он оделся в алые цвета войска, и на камзоле у него красовался lacs d’amour.
Сегодня это Мейталь, и из-за нее Рои требует, чтобы Асаф влюбился в Дафи, потому что именно этого хочет Мейталь. Рои даже намекнул, что это станет условием дальнейшей их дружбы с Асафом.
— Все! Это уже неважно! — встрепенулся Асаф. — Это так, глупости, мелкие брызги.
Все люди на трибуне встали. Была ли то удача или Божий умысел – но Амиция увидела возможность и пошла вперед, уже не прячась. Так делают карманники, когда кто-то отвлекает толпу. Она безжалостно расталкивала людей со своего пути.
— Важно, очень важно, — мягко сказала Теодора. — Еще не разумеешь ты, агори му?
[11] Как узнаю тебя помимо мелких деталей? Как поведаю тебе историю сердца моего? — А увидев, что не убедила, уставилась ему прямо в глаза. — Ибо Тамар тоже поперву не желала поведать все — ужели это важно, да ужели это занимательно? — а я превеликим усилием научила ее, что нет ничего важнее мелочей, этих наших пуговок и грошиков. А уж она, знай же, упрямица великая, поболее тебя!
Маршал спустился с трибуны. Толпа зашумела.
И Асаф бросил противиться — будто какую-то тяжесть сняли у него с плеч, даже голос его изменился — и рассказал о Дафи, о том, что она все уже рассчитала: и деньги, и успех, и славу свою будущую. И внезапно отчетливо понял, почему же ему так неприятна Дафи: она вечно соревнуется со всеми, вечно сравнивает свою удачливость с удачливостью других, вечно подсчитывает свои выигрыши и потери, и оттого возникает ощущение, будто каждый человек на земле каждую секунду строит против кого-то козни, караулит, когда его ближний расслабится, чтобы подставить его…
Амиция двинулась дальше.
— Есть во свете и такие люди, — сказала монашка, мигом почувствовав перемену в Асафе. — Однако есть и другие, истинно? И ведь ради сих других стоит более всего жить?
Герольд Красного Рыцаря поднял трубу. Все увидели флажок с изображением белой голубки на фоне сияющего солнца – герб королевы.
Асаф улыбнулся и невольно распрямился, как будто одной фразой она разрешила запутаннейшую проблему, которая столько времени не давала ему покоя. И слова снова потоком полились из него: даже если бы Дафи была совершенно иной, он бы все равно в нее не влюбился, да и вообще он никогда не влюбится. Асаф произнес это — и поразился своей смелости. Ведь подобными признаниями он делился лишь с одним-единственным человеком на свете — с Носорогом, другом его сестрицы Релли. А с этой монашкой он знаком от силы около часа. Да что такое с ним сегодня творится?
Толпа заревела.
Асаф умолк, и они с Теодорой посмотрели друг на друга, словно разом очнулись от общего наваждения. Теодора провела ладонями по голове. И Асафу опять бросился в глаза большой рубец на ее руке. С минуту в комнате висела полная тишина. Слышалось только дыхание спящей Динки.
Заревела так громко, что Амиция испугалась и чуть не потеряла концентрацию. Сердце у нее колотилось.
— Ныне, — со слабой улыбкой шепнула Теодора, — после сих предметов, наконец, быть может, ты поведаешь, как попал ко мне?
Она…
…задумалась в безопасной твердыне своего Дворца, каково это – отгородиться от мира шлемом, и слышать вокруг крики, и чувствовать, что все надежды тысяч людей лежат на твоих бронированных плечах.
И только тогда Асаф рассказал, кратко и по-деловому, как утром явился Данох и отвел его в собачий вольер, и про бланк № 76, и про пиццу, и это внезапно показалось ему смешным — вся эта безумная гонка неизвестно куда. Он улыбнулся, и лицо Теодоры тоже расплылось в широкой улыбке, и, уставившись друг на друга, они прыснули со смеху, собака проснулась, подняла голову и завиляла хвостом.
Она потянулась в эфир и увидела.
— Однако это дивно, — сказала Теодора, успокоившись. — Собака привела тебя ко мне…
Она увидела королеву. Королева пылала, как маленькое солнце, ярко-золотым, незамутненным светом. Она сидела в небольшом загончике под трибунами. На деревянном барьере, окружавшем ее, лежало заклинание – странное, плохо работающее заклинание.
Она долго всматривалась в Асафа, точно вдруг увидела его совершенно в новом свете.
Чуть ближе Амиция увидела быстро перемещающуюся группу людей. Молодой толстый парень, не обладавший никакими талантами, и серый человек, мерцавший скрытой силой.
— И ты явился сюда невольным посланником, дипломатическим вестовым, не ведающим о своем назначении. — Ее глаза сверкали. — И кто бы еще готов был последовать за поспешной собакой, и купить эту пиццу за полную меру денег, и целиком принести свои желания в жертву ее желаниям? Что за сердце, Панагия му, что за горячее и искреннее сердце…
«Ах да», – вспомнила она.
Асаф смущенно заерзал на стуле. По правде говоря, большую часть времени он чувствовал себя изрядным идиотом, несясь за собакой, и новое толкование его поведения слегка изумляло.
Она посмотрела на короля, который оказался околдован. Десять раз околдован. Он весь был опутан заклинаниями, как пленник – цепями. Амулеты, печати, руны покрывали его в несколько слоев. Она никогда не видела ничего подобного. Впервые в жизни она почувствовала, что ее превзошли. По ряду причин она ожидала единственного сильного заклинания – внутреннего зеркала или тайного заклинания, которое запирало бы цель так же надежно, как в тюрьме. И Гармодий, и аббатиса в ее голове помнили такие заклинания и знали средства от них.
Но этот перепутанный клубок тауматургии, суеверий, слепой удачи и точного расчета…
Монашка обхватила себя руками, она почти дрожала.
Она взглянула еще раз. Больше всего это походило на клубок ниток, с которым хорошенько поиграл котенок.
При этом она не была уверена, что все это хоть как-то влияет на волю короля.
— Ныне ты разумеешь, отчего молила я тебя поведать сию историю? Ну вот, теперь я чуть более спокойна, ибо сердце говорит мне, что коли есть тот, кто сыщет голубку мою, то ты — сей.
Это оказалась просто… защита.
Асаф пробормотал, что именно это и пытается сделать с самого утра, и, если она даст ему теперь адрес Тамар, он сразу же ее отыщет.
Николас Ганфрой год практиковался перед этим днем. Высокий чистый звук его трубы легко перекрыл шум толпы.
— Нет, — сказала Теодора и поспешно встала. — Ко великой скорби моей. Сего сделать не смогу.
В ту долю секунды, когда все затихли, он прокричал вызов Красного Рыцаря:
— Нет? Почему?
— Ибо клятву взяла с меня Тамар.
– Тот, кто называет себя Красным Рыцарем, бросает вызов любому, кто смеет утверждать, будто великолепная королева Альбы, великая Дезидерата, чем-либо нарушила обязанности королевской жены и не сохранила верность. Он готов доказать свои слова любому, у кого хватит храбрости, любому, кто обвиняет королеву в неверности, любому, кто готов драться с ним. Красный Рыцарь предлагает бой не за свою честь, а только лишь за справедливость. Если ни один из рыцарей не поддержит обвинение против нашей милостивой королевы, Красный Рыцарь потребует ее немедленного освобождения по закону Альбы, по праву оружия и по военному закону Галле.
И сколько Асаф ни пытался понять, в чем дело, сколько ни спрашивал — она отказывалась отвечать, нервно носилась по комнате, бормотала свое взволнованное «хо-хо» и беспрерывно качала головой.
Глотка у Ганфроя была луженая, не хуже трубы, и он долго учился кричать в подвалах и винных погребах. Его услышали все.
На королевской трибуне засуетились.
— Нет, нет, нет… Поверь мне, милый, ежели бы в руке моей было, то я бы даже надежду питала, что ты… нет! Молчок! — Она сердито ударила себя по пальцам. — Молчание, старуха! Не скажи!
Еще один стремительный круг по комнате, яростное сопение, маленький смерч — и она опять остановилась перед ним.
Амиция стояла на расстоянии вытянутой руки от архиепископа Лорики, но ее никто не замечал в давке.
— Ибо Тамар действительно молила меня, внемли, не надувайся ты так, только сие могу сказать тебе: в последний раз, что была Тамар здесь, она взяла с меня клятву, что ежели придет в ближайшие дни некто и спросит, где она или же, к примеру, какая у нее фамилия и кто родители, ежели начнет дознаваться о ней, и будь он даже мил и сладок, как никто другой (сие не она говорила, сие я говорю), запрещено мне строжайшим запретом тому отвечать!
Архиепископ и сьер де Рохан только что вернулись и бегом взбежали по ступеням к королевской ложе – Амиция отметила, что архиепископ уже вспотел. Еще она увидела, что тощий, потертый человек в дешевой красной одежде ученого – герметист. На него были наложены два защитных заклинания и печать.
— Но почему, почему?! — взорвался Асаф. — Почему вдруг она такое сказала? Что с ней может случиться, что…
Амиция всегда отличалась наблюдательностью, и она заметила, что третий амулет он носит на шее – сложное плетение из тонких грязных льняных нитей. Силы в нем не было, но у короля на шее висел такой же амулет.
Монашка продолжала отрицательно мотать головой, будто боялась, что он выудит из нее секрет. Потом приложила указательный палец к его губам:
– Отправьте за ним стражу, – заорал архиепископ.
— Ныне молчи!
Дворяне на трибунах отозвались неодобрительным гулом.
И Асаф в изумлении сел.
Де Вральи улыбался, как будто только что получил награду.
— Внемли-ка, говорить о ней не имею права. Клятвой связан язык мой. Однако позволь, поведаю тебе историю, и ты, возможно, и поймешь нечто.
– Это наемник. Он продает свой меч. Должно быть, королева купила его услуги. Насколько я знаю, он неплохой боец, и доспех у него хорош. – Красивое лицо де Вральи исказилось в усмешке. – Бог велик. В ответ на мои молитвы Он отправил его сюда, на честный бой со мной.
Асаф возбужденно барабанил по коленке. Его злило, что придется начинать все поиски сначала. Да и вообще, может, лучше уйти прямо сейчас, не терять больше времени? Но слово «история» всегда действовало на него завораживающе, а мысль о том, что он услышит историю из ее уст, с ее выражением лица, с этими удивительными всполохами света в ее глазах…
— Хо-хо! Улыбнулся, сударь мой! Меня не проведешь, сия старуха знает, что означает таковая улыбка! Дитя историй ты, я с одного взгляда проведала, в точности как Тамар моя! Ежели так, поведаю тебе историю мою, — вот тебе подарок за историю, что ты рассказал.
Де Рохан пытался протолкаться к королю.
– Ваша милость! Ваша милость! – взывал он.
— Ну, так за что пьем? — спросила Лея и попыталась улыбнуться.
Амиция была прямо под ним, в шести футах от короля. Ее зажало в толпе галлейцев и альбанцев.
Тамар взглянула на вино и поняла, что боится произнести вслух свое желание.
Кто-то ее облапал.
Она не обратила на это внимания и поднялась…
…на свой мост. С интересом отметила, что здесь, в эфире, на ней то же платье, что и в реальности.
Лея сказала вместо нее:
Она увидела в эфире короля. Увидела путаное переплетение защитных чар и проклятий и прикусила эфирную губу.
— Выпьем за твой успех, чтобы вы благополучно вернулись. Оба.
Она помолилась. Во время молитвы она думала об аббатисе – о твердыне разума и здравого смысла, силы и характера, любовнице старого короля и потенциальном магистре.
Они чокнулись и выпили, глядя глаза в глаза. Вентиляторные лопасти под потолком бесшумно крутились, разгоняя волны прохлады, но нарождающийся суховей неумолимо проникал внутрь здания.
Что бы та сделала на ее месте?
— Поскорей бы уж началось, — вздохнула Тамар. — А то предыдущие дни… Я уже неделю почти не сплю, не могу ни на чем сосредоточиться. Это напряжение меня убивает.
Амиция оглядела толпу вокруг короля. Она искала связь. Золотую или зеленую нить, тянущуюся от короля к кому-либо еще.
Лея протянула через стол крепкие руки, и они с Тамар сцепили пальцы.
Она ничего не увидела.
— Тами-мами, еще не поздно передумать… никто тебя не сможет обвинить, уж тем более я, и я никому не расскажу про твою сумасшедшую идею.
Возможно, король действовал по собственной воле. Приор в это не верил, как и Габриэль.
Тамар покачала головой, отстраняя всякую мысль об отступлении.
Она вздохнула, завершила молитву и попробовала по-другому. Она посмотрела на короля не как практикующий герметист, а как лекарь. Как ее учили в Ордене.
К столику подошел Самир и зашептал Лее на ухо.
— Подай в больших горшках, — распорядилась та. — А что касается вина — порекомендуй шабли. А нам можешь принести курицу с тимьяном.
И уже через мгновение возблагодарила Господа и начала действовать.
Самир улыбнулся Тамар и вернулся на кухню.
— Что ты им сказала? — спросила Тамар. — Ребятам с кухни? Что ты им рассказала?
Де Рохан схватил короля за руку:
— Мол, мы что-то такое с тобой празднуем… погоди, что же я действительно сказала? А… мол, ты уезжаешь, надолго… Сейчас увидишь, какой сюрприз тебе приготовили.
– Я приказал арестовать герольда и самого рыцаря.
— Господи, как я буду скучать.
– Да-да, – медленно и тяжело сказал король и уронил голову на грудь.
— Это точно, такой еды ты там не покушаешь.
– Сир! – Де Вральи толкнул де Рохана. – Сир, не слушайте его! Король не пошевелился.
— Теперь смотри. — Лицо Тамар сделалось жестким. — Вот конверт, в нем письма, оставляю их тебе. Они уже с адресом и с марками.
– Успокойся, де Вральи. Твою честь никто не ставит под сомнение. Но бой королю не нужен. – Де Рохан умиротворяюще улыбнулся.
Лея обиженно насупилась.
Архиепископ положил руку на закованный в железо локоть де Вральи:
— Господи, Лея, дело не в деньгах! Просто я хотела, чтобы все было готово.
– Не стоит…
— И еще хотела все сделать сама, как обычно, — уточнила Лея и покачала головой, словно говоря: «Что прикажете делать с этой девчонкой?»
Король встрепенулся, как будто его ужалил шершень. Глаза у него были безумные.
— Брось, Лея! Хватит пререкаться. Что касается писем… ты ведь помнишь, правда?
А потом сделались нормальными.
Лея закатила глаза и забубнила, как ученик, в который раз вынужденный повторять ненавистное домашнее задание:
Но де Вральи больше не смотрел на короля. Он говорил:
— Каждые вторник и пятницу. Ты их пронумеровала?
– Де Рохан, ради всего святого, я сам тебя уничтожу, если ты вмешаешься. Герольд самоуверен, но все же действует в своем праве. Мы должны сражаться – или признать, что солгали. Я готов. Я вооружен. Разве есть исключения из закона войны, де Рохан?
— Здесь, сбоку, на круглых наклейках. Прежде чем пойти…
— …отлепить наклейку, — отчеканила Лея. — Слушай, ты думаешь, что я идиотка? Тупица с базара? Да! — Она демонстративно рассмеялась. — Вот кто я?!
Король встал.
Тамар пропустила этот выпад мимо ушей.
Тишина распространялась вокруг него кругами, как рябь по воде от брошенного камня.
— Очень важно, чтобы ты отсылала письма в правильном порядке, потому что я сочинила целую историю и шуточки про всяких людей, которых я встречаю… в общем, всякую дурь дебильную, но беспокоиться они не станут, а значит, не станут мешать. — Она скривила губы в язвительной усмешке. — Такой вот роман в письмах с продолжением.
Он заговорил низко и хрипло, как будто отвык пользоваться голосом.
— Боже. Ты и это продумала? Всю голову небось сломала.
– Верно ли я понял, что у королевы есть защитник? – медленно спросил он.
И Лея метнула неодобрительный взгляд на бритый череп Тамар.
Сделал шаг вперед – очень неуверенный шаг. Де Рохан схватил его за локоть.
— Вообще-то, — продолжала Тамар, в душе поблагодарив Лею за то, что та воздержалась от комментариев по поводу ее новой «прически», — письма должны усыпить их на месяц, этого времени мне хватит. До середины августа. И две недели из этого месяца они пробудут за границей. Священный отпуск! — она снова криво улыбнулась. — В этом году под девизом «жизнь должна продолжаться несмотря ни на что».
– Принеси королю кубок его вина, – велел он слуге. – Ваша милость…
Они с Леей посмотрели друг на друга, вздохнули, пожали плечами — в полном неверии, что такое возможно.
Лицо де Вральи исказил гнев, он оттолкнул де Рохана – весьма грубо. Оба они были крупными мужчинами, де Рохан носил знамя де Вральи и считался одним из лучших его рыцарей. Но де Вральи в гневе походил на самого дьявола, и он отодвинул де Рохана в сторону, как будто тот был сделан из бумаги.
— Главное, чтобы мне не мешали, чтобы не начали меня искать, — сказала Тамар.
– Ваша милость, Красный Рыцарь, наемник, получил плату от королевы и готов защищать ее. Я буду счастлив, – лицо его выражало все, что угодно, кроме счастья, – принять этот вызов от вашего имени.
— Навряд ли они сподобятся на такое, — буркнула Лея.
Взгляд короля метался из стороны в сторону.
– Красный Рыцарь? – грустно спросил он. – Боже милостивый…
Она придвинула к себе конверты, зашевелила толстыми губами, читая адрес и имена родителей Тамар.
— Тельма и Авнер… красивые они подцепили имена, точно из какого-нибудь звездного шоу…
Амиция почувствовала, как по ауре короля прошла волна боли.
— Моя жизнь в последнее время больше похожа на дешевую мыльную оперу.
— Знаешь, однажды я видела на стене надпись… «Я убью свою мамочку, если она еще раз меня родит».
Красный Рыцарь пересел на другую лошадь. Не напоказ – он просто легко спрыгнул с верховой лошади и сел на огромного боевого жеребца с алыми ноздрями – казалось, что он дышит огнем. Рыцарь взял копье у своего оруженосца и поднял его в воздух.
— Примерно так, — рассмеялась Тамар.
Самир и Авива вынесли из кухни большое блюдо. Сняв серебристую крышку, Тамар увидела, что вокруг виноградной долмы бордовыми вишенками выложено ее имя.
Герольд снова протрубил:
— Это от нас всех, с любовью, — сказала Авива, зарумянившаяся от кухонного жара. — Чтобы ты нас не забывала.
Ели они молча. Обе притворялись, что наслаждаются едой, но аппетита не было ни у той, ни у другой.
– И во второй раз Красный Рыцарь вызывает на бой любого человека, готового выйти против него на поле. Он защищает честь королевы, чистоту ее тела и помыслов. Пусть побережется любой, кто выступит против нее. Мой рыцарь предлагает драться на боевом оружии до поражения или до смерти.
— Я что подумала, — наконец заговорила Лея, отодвигая тарелку. — Помнишь мою сараюшку для всякого барахла? В двух шагах отсюда. — Тамар помнила. — Так вот, я кину там матрас для тебя, и не вздумай мне говорить «нет»! — Тамар молчала. — Ключ спрячу под вторым цветочным горшком. Если тебе надоест ночевать на скамейке в парке Независимости или, скажем… сервис там будет недостаточно стильный, так ты приходи в сараюшку и выспись как белый человек, идет?
Толпа одобрительно заревела.
Красный Рыцарь выехал на поле с копьем в руках.
Тамар перебрала в уме возможные опасности. Кто-нибудь увидит, как она входит в сарай, потом выяснит, кому он принадлежит… Лея, конечно, ее не выдаст, но один из кухонных работников может проболтаться по глупости, и тогда они поймут, кто она такая, и план сорвется. Лея с тревогой следила за морщинками, собравшимися на чистом лбу Тамар. Что происходит с девочкой в последнее время?
Король закусил губу. Лицо его дергалось, как будто его кусали змеи.
Де Рохан покосился на де Вральи и сказал:
И все же сараюшка — хорошая идея, подумала Тамар. Даже очень хорошая. Надо будет лишь как следует проверить, нет ли слежки. И ничуть не повредит, если она выспится и станет хоть немножко похожа на человека. Она улыбнулась. Лицо ее смягчилось, морщинки разгладились.
– Ваша милость, он всего лишь напыщенный дурак. Позвольте мне отдать приказ об аресте.
— Приходи, мами, отоспись! — обрадовалась Лея. — Там и кран с раковиной есть — помоешься. Вот туалета нет…
Де Вральи презрительно посмотрел на своего бывшего знаменосца:
– Ты не только трус, но и дурак. Видит Бог и святой Дионисий, д’Э был прав насчет тебя. Если я не стану биться, эти люди сойдут в могилу с уверенностью, что королева невиновна.
— Я уж устроюсь.
Де Рохан и де Вральи мрачно уставились друг на друга. Амиция чувствовала, что каждый из них считает другого дураком. А еще она с удивлением поняла, что де Вральи в другом, эфирном мире пылает, как солнце.
Дюжина королевских гвардейцев мрачно таращилась на происходящее из-под трибун. Человек в цветах де Рохана замахал руками на Красного Рыцаря.
— Ах, приятно, что я хоть чем-то могу помочь!
– Вы должны разрешить мне драться, – заявил де Вральи королю, – ради вашей чести.
Взгляд короля все еще метался, как у загнанного зверя.
Лея знала, что отныне каждое утро первым делом будет спешить в сарай — глянуть, не ночевала ли Тамар. И не забыть ободряющих записочек оставить там, и…
Королева сидела спокойно. Ее темно-золотые волосы перепутались, но лицо казалось умиротворенным. Она посмотрела на своего защитника, потом на королевскую ложу.
— Только пообещай, — потребовала Тамар, заметив в глазах Леи влажный блеск, — что если ты увидишь меня на улице, неважно, работаю я или просто сижу в каком-нибудь углу, ты ко мне не подойдешь. Даже виду не подаешь, что узнала меня. Обещаешь?
– Мне до сих пор его жаль, – сказала королева.
Бланш выругалась, позабыв ужас.
— Ах, сурова же ты, мать! — засуетилась Лея. — Но уж раз сказала, так сказала. Только объясни-ка мне, как я пройду мимо, чтоб тебя не обнять? Чтоб не принести тебе кой чего покушать? А что, если Ноа будет со мной? Как ее удержу, она ведь тебя узнает.
— Не узнает.
– Кого жаль, ваша милость? – спросила она. Появление Красного Рыцаря, друга мастера Пиэла и сэра Джеральда Рэндома, то есть хорошего, по ее мнению, рыцаря, подарило ей надежду. А Бланш отчаянно нуждалась в надежде.
— Ага, — тихо сказала Лея. — Точно не узнает.
– Короля, конечно, милая моя, – улыбнулась королева.
— Совсем жутко выгляжу, да?
– Христос распятый! Ваша милость! Да разве ж король заслужил вашу жалость! Он-то вас никак не жалеет. – Бланш посмотрела на поле и сжала руки. Зеленый Рыцарь, очень походивший на Красного, скакал вдоль барьера, махал толпе и выкрикивал оскорбления в сторону галлейцев.
— Ты… («Ты такая голая, что у меня сердце разрывается», — хотела сказать Лея.) Для меня ты всегда красивая, — сказала она в результате. — Моя мама говорила: «Кто красивый — хоть башмак на физиономию надень, а все одно не испортит».
Королева говорила искренне:
Тамар благодарно улыбнулась и ласково сжала руку Леи. Увы, мама Леи не имела в виду свою дочку.
– Те, кто познал боль, должны быть милосердны к другим. Там сидит мой муж, которого я клялась защищать, пока смерть не разлучит нас. – Она нахмурилась. – Мне сложно было впустить его в свое сердце. Но такой судьбы я не пожелала бы ни одному человеку.
— Но я сама не знаю, как сдержусь, если увижу Ноа, — сказала она. — Я ведь впервые расстаюсь с ней так надолго.
Бланш вздохнула.
— Я тебе принесла ее карточку.
– Этого мне никогда не понять, ваша милость, – сказала она в видимом затруднении.
— Лея… я не могу взять туда ничего.
Королева подняла бровь:
Тамар взяла фотографию, лицо смягчилось, даже расплылось — точно акварельный рисунок.
– Мой защитник – сын короля.
— Солнышко… если бы я только могла ее взять! Я бы ее сто раз на дню целовала, ты же знаешь.
Бледная ладонь Бланш взметнулась к горлу.
Самир принялся убирать тарелки, выговаривая за то, что не доели, и испуганно поглядывая на лысину Тамар. Они не обращали на него внимания.
– Господи Иисусе! – выдохнула она. Это была молитва, а вовсе не богохульство. – Красный Рыцарь – королевский ублюдок?
— В детском саду, — рассказывала Лея, — их расспрашивали о братьях и сестрах, и как думаешь, кого назвала Ноа?
— Наверное… меня… — улыбнулась Тамар, опуская внутрь, как вино в бокал, эту капельку гордости.
Королева нахмурилась. Бланш потупила глаза.
Они еще долго рассматривали портрет крошечной, словно из слоновой кости выточенной, девочки с чуть раскосыми глазами. Тамар прекрасно помнила слова Леи о том, что прежде, в том мире, где она жила примерно лет до тридцати, в своей прошлой жизни, она и женщиной-то не была.
– Прошу прощения, ваша милость. Я же прачка, а не какая-нибудь там… придвория.
— Относились ко мне там с уважением, — рассказывала Лея. — Но как к парню, а не как к женщине. Да и у меня никаких женских чувств не было. Ничегошеньки. И так вот с детства и тянулось, я ни настоящей девочкой не была, ни девушкой настоящей, ни женщиной, ни матерью. Ничего от женщины во мне не было. И только сейчас, в сорок пять, а все Ноа.
Королева улыбнулась:
За одним из столиков разгорался скандал: седой краснолицый толстяк орал на Самира за то, что вино недостаточно охлажденное. Лея вскочила и бросилась туда, словно львица, защищающая своего львенка.
– Нет. Но ты меня развеселила.
— А вы кто такая? — процедил толстяк. — Я требую хозяина ресторана!
Красный Рыцарь пожал руку Зеленому и поехал вдоль поля к королеве. Все зрители, знатные и незнатные, повскакали на ноги.
Лея скрестила мощные руки на груди:
— Я и есть хозяин. В чем дело?
Амиция увидела, как слуга принес кубок. Она и без заклинаний знала, что там яд. Или мак, или другое сонное средство.
— Смеяться надо мной решили?! Вы?
Рядом не было никого, кто мог бы ей помочь, и она не знала ни одного способа уничтожить яд в эфире, не выдав себя. Поэтому она отодвинула двух стражников в пурпурном. Архиепископ, который неожиданно забегал в поисках законника в красном, облегчил ей задачу.
Тамар поежилась от оскорбления, нанесенного Лее.
– Только посмотрите на это, – прошипел архиепископ.
— А чего ж, — совершенно спокойно сказала Лея. Только губы ее побелели, да на щеке отчетливей выступили длинные шрамы. — Может, и хозяина ресторана вы желаете похолоднее?
Он скользнул по ней взглядом, но она успела протиснуться за ним и пнуть слугу. Тот не упал, но вино пролилось на дю Корса. Амиция сделала шаг назад, утихомиривая бьющееся сердце. Головы повернулись к ней… нет, не к ней, к слуге. Он покраснел и уверял, что ни в чем не виноват. Де Рохан ударил его тыльной стороной ладони, поцарапав щеку двумя кольцами. Амиция вздрогнула.
Толстяк еще больше побагровел, взгляд у него сделался мутным. Пышнотелая дамочка, сидевшая с ним рядом, вся увешанная золотыми украшениями, успокаивающе похлопала его по ладони. Сделав усилие, Лея взяла себя в руки и послала Самира на кухню поменять вино, сказав, что новая бутылка — за счет заведения. Толстяк еще немного поворчал и умолк.
— Ну и свинья, — сказала Тамар, когда Лея вернулась.
Король затряс головой.
Де Вральи настаивал на своем:
— Я его знаю, — ответила Лея. — Какая-то шишка в армии, генерал или типа того. Думает — у него вся страна по стойке смирно… Вечно скандалит, нарочно нарывается.
– Я – ваш рыцарь, – заявил он, – если я не выйду на бой, вы признаете, что обвинения ложны. – Он старался говорить с альбанским произношением.
– Освободите королеву! – крикнул кто-то похрабрее.
Она налила себе вина, и Тамар заметила, как дрожит у нее рука.
Крик подхватили.
Архиепископ зашептал что-то на ухо королю. Тот был бледен, но, кажется, владел собой. Он выпрямился:
— К таким вещам не привыкнешь, — призналась Лея, залпом выпив.
– Де Вральи, я верю, что моя жена невиновна. Вы будете сражаться.
– Ба! – крикнул де Вральи. – Я докажу, что она изменница и убийца моего друга д’Э! Я уничтожу этого Красного Рыцаря!
— Не обращай внимания. Только подумай, что ты сделала в своей жизни и что перенесла, и как ты оттуда выбралась, и как уехала во Францию, совсем одна, и три года училась там…
Архиепископ махнул рукой.
– Очень хорошо, – с сожалением сказал король.
Лея слушала ее со странным выражением на лице — воодушевления и отчаяния. Рубцы на щеке пульсировали, словно в них билась кровь.
Де Вральи спустился по ступеням на поле. Архиепископ пошел за ним. Король тоже двинулся к ступеням. Амиция постаралась пристроиться к нему на расстоянии вытянутой руки.
Человек в красном взглянул прямо на нее. Он плел заклинание. Зачаровывал серебряный потир с водой. Его пальцы и амулеты оставляли следы в эфире. Ей не хватало опыта понять, что именно он творит. Очередной яд?
— И как ты подняла этот ресторан, опять в одиночку, а теперь снова одна растишь Нойку… Знаешь, такой мамы, как ты, нет больше на свете! Так что не обращай внимания на всяких уродов.
И тут он снова посмотрел на нее – и вздрогнул, узнавая. Она не представляла, что ее выдало.
— Иногда я думаю, — пробормотала Лея. — Если б только был у меня мужик, схватил бы такую скотину за воротник да вышвырнул его кибенимат.
[12] Какой-нибудь Брюс Уиллис…
Красный Рыцарь подъехал к лестнице, как будто совсем не боялся галлейцев и солдат в пурпурном. Маршал турнира подозвал его. В одной руке у него был меч, в другой – свиток. На него обратились все глаза.
Амиция на пару дюймов придвинулась к королю и архиепископу. Приготовила свои щиты.
— Или Ник Нолте, — рассмеялась Тамар.
Архиепископ принял потир, поднял над головой и начал читать молитву. Почти все замолчали. Многие опустились на колени, и Амиция тоже – чтобы ее не заметил человек в красном капюшоне. Прямо перед ней галлейский оруженосец вывел на поле великолепного коня де Вральи. Рыцарь сам проверил подпругу и стремя, а потом преклонил колени перед архиепископом. Красный Рыцарь спешился и тоже встал на колени, на расстоянии удара мечом от галлейского рыцаря.
— Но чтоб внутри мягкий был! — потребовала Лея. — И чтоб милый!
Молитва закончилась.
— В общем, Хью Грант, — резюмировала Тамар. — Чтобы любил тебя и баловал.
Маршал подошел к Красному Рыцарю:
— Нет, этому я не верю. Хлыщ. Ты тоже таких остерегайся. Знаю, есть у тебя к ним слабость. — Лея рассмеялась, и у Тамар отлегло от сердца. — Мне нужен Сталлоне, фаршированный внутри Харви Кейтелем!
– Клянетесь ли вы своей честью, своим гербом и верой сражаться только по справедливости и подчиняться всем законам турнира?
— Такого не существует, — вздохнула Тамар.
Красный Рыцарь не поднял забрала, но говорил он достаточно громко:
— Должен существовать, — возразила Лея. — Кстати, тебе тоже такой пригодится.
– Клянусь.
Маршал обратился к де Вральи: