Артуро Перес-Реверте

Тайный меридиан

Морская карта – это не просто навигационное пособие, необходимое для того, чтобы попасть из одной точки в другую, морская карта – это и гравюра, и страница истории, а иногда – и приключенческий роман. Жак Дюпюэ. «Моряк»
Вглядимся в эту ночь. Она почти совершенна, Полярная звезда сияет на своем месте, на воображаемой прямой, проведенной через Мерак и Дубхе, бету и альфу Большой Медведицы, в той точке, которую получаешь, пять раз отложив направо расстояние между ними. Полярная звезда будет пребывать здесь еще двадцать тысяч лет; увидев ее там, наверху, утешится каждый путник, ибо хорошо, что есть нечто неизменное, когда надо прокладывать курс и по морской карте, и по окутанному туманом ландшафту жизни. Если мы еще некоторое время посмотрим на звезды, мы легко обнаружим Орион, потом Персея и Плеяды. Это совсем нетрудно, поскольку ночь очень ясная, на небе ни облачка и даже ветра нет.

Зюйд-вест улегся на закате, и гавань – как черное зеркало, в котором отражаются огни портовых кранов, освещенных замков, стоящих высоко над морем, и проблески – слева зеленый, справа красный – маяков Сан-Педро и Навидад.

А теперь подойдем поближе к тому человеку. Опираясь на парапет, он стоит неподвижно. Смотрит в небо, тьма которого к востоку заметно густеет, и думает, что утром снова задует левантинец и снова поднимется волна. При этом кажется, будто он как-то странно улыбается, и если предположить, что кто-нибудь сейчас видит его лицо, освещенное снизу огнями порта, то он, несомненно, говорит себе можно улыбаться и получше – не так горько, не так безнадежно. Но мы-то знаем, в чем причина. Знаем, что последние недели в море, в нескольких милях отсюда, ветер и волна играли решающую роль в жизни этого человека. А теперь все это уже не имеет никакого значения.

Не будем упускать его из виду – ведь именно его историю мы и начинаем рассказывать. Посмотрев вместе с ним на порт, мы различим огни корабля, который медленно отходит от причала. Из-за дальности расстояния, из-за доносящихся сюда звуков города мы с трудом различаем приглушенный шум его машин и плеск вспененной его винтами воды, но догадываемся, что в эти минуты команда укладывает в бухты последние метры только что отданных швартовых. Глядя на корабль с высокой горы, этот человек испытывает два различных вида боли: одна боль расположилась там, где солнечное сплетение, она сделана из той же горькой тоски, что гримаса, которая похожа – мы скоро убедимся, что всего лишь похожа, – на улыбку Но есть и другая боль, более определенная и острая, она исходит справа: там мокрым холодом прилипла к боку рубашка, оттуда каплями по правому бедру, пропитывая ткань брюк, сочится кровь, выталкиваемая каждым сокращением сердца.

К счастью, думает он, сегодня сердце мое бьется очень медленно.

I

Лот № 307

Я избороздил в долгих плаваниях океаны и библиотеки. 1 Герман Мелвилл. «Моби Дик»
Мы могли бы назвать его Измаилом, но на самом деле его звали Кой. Я узнал его в предпоследнем акте этой истории, когда он уже вот-вот должен был потерпеть кораблекрушение и плыть по волнам, подобно многим другим, на гробу, превращенном в спасательный буй, в то время как китобойное судно по имени «Рахиль» ищет своих детей и не может утешиться, ибо нет их. К тому дню, когда Кой решил заглянуть на аукцион «Клеймор», просто чтобы убить время, он уже некоторое время лежал в дрейфе.

В кармане у него было совсем немного денег, а в номере пансиона неподалеку от Рамблас – несколько книг, секстант и диплом первого помощника, на который Главное управление торгового флота наложило запрет сроком на два года, и случилось это четыре месяца назад, после того как сухогруз «Исла Негра» водоизмещением сорок тысяч тонн сел на мель в Индийском океане в 4 часа 20 минут, то есть тогда, когда вахту нес Кой.

Кою нравились аукционы, на которых продавались предметы, связанные с морем, хотя он и не мог участвовать в торгах. Но «Клеймор», расположенный во втором этаже здания на Консел-де-Сент, притягивал его и тем, что там был кондиционер, а после аукциона обносили шампанским и клиентов обихаживала длинноногая девушка с приятной улыбкой. Что же до выставленных на аукцион предметов, то он любил рассматривать их, представлять себе их судьбу, воображать, какие им пришлось перенести штормы до того, как они оказались выброшенными на этот последний берег. Засунув руки в карманы своей тужурки из темно-синего сукна, он весь аукцион внимательно следил за тем, кому достанутся те предметы, которые особенно пришлись ему по душе.

И часто бывал разочарован: например, великолепный водолазный скафандр, с вмятинами и славными шрамами, который вызывал мысли о затонувших судах, о подводных отмелях, о фильмах Жана Негулеско с гигантскими кальмарами и Софи Лорен, выходящей из воды в облепившей ее скульптурные формы рубашке, был приобретен каким-то антикваром, совершенно бестрепетно поднявшим картонку со своим номером. А морской компас фирмы «Brown & Son», старинный, в сохранившемся корпусе и прекрасно работающий, за который Кой душу бы продал, когда учился в мореходке, ушел за первоначальную цену какому-то типу, явно не имеющему никакого понятия о море; наверняка он выставит этот компас в витрине своего роскошного спортивного магазина, где его купят за цену в десять раз большую.

На сей раз аукционист пристукнул своим молотком лот номер 306 – хронометр «Улисс Нардин», принадлежавший когда-то Итальянскому королевскому флоту, который тоже ушел по первоначальной цене, и заглянул в свои записи, придерживая очки указательным пальцем. Манеры были у него мягкие, вкрадчивые, хотя галстук, повязанный под воротничком рубашки цвета само, казался все-таки несколько вызывающим. Между лотами он мелкими глотками отхлебывал воду из стакана, который стоял рядом с ним.

– Следующий лот – «Морской атлас побережья Испании» Уррутии Сальседо. Номер триста семь.

Это свое объявление он сопроводил почти незаметной улыбкой, которая, как Кой понял, наблюдая за аукционистом, приберегалась для тех лотов, чью ценность он хотел подчеркнуть. Жемчужина картографии XVIII века, добавил он после соответствующей паузы, особо выделив «жемчужину», точно по-настоящему страдал, расставаясь с нею. Помощник, молодой парень в синем халате, немного приподнял том in folio, чтобы его увидели в зале, и Кой грустно поглядел на атлас – в каталоге «Клеймора» сообщалось, что купить его не так-то просто, потому что большая часть экземпляров находится в музеях и библиотеках. Этот экземпляр прекрасно сохранился; скорее всего, в море бывать ему не приходилось, иначе влажность, карандашные отметки и работа с картами обязательно оставили бы свои неустранимые следы.

Аукционист объявил начальную цену, таких денег Кою хватило бы, чтобы, почти ни в чем себе не отказывая, прожить полгода. В первом ряду широкоплечий мужчина с большим лбом и длинными седыми волосами, собранными в хвостик, – его мобильный телефон, к возмущению публики, звонил уже трижды, – поднял картонку с номером 11; поднялись и другие картонки, и аукционист, высоко держа свой деревянный молоточек, внимательно следил за предложениями, очень вежливым голосом он повторял их вслух, профессионально провоцируя дальнейший подъем цены. Заявленная цена увеличилась вдвое, и большинство желавших приобрести атлас сошли с дистанции. Борьбу вели уже только четверо: крепкий мужчина с седой косицей, худой бородач, женщина – Кой мог видеть только половину ее светловолосой головы и руку с картонкой – и прекрасно одетый лысый господин. Когда женщина удвоила предложенную цену, тип с хвостиком рассерженно повернулся к ней, и Кой увидел его зеленоватые глаза, агрессивный профиль, большой нос и высокомерное выражение лица. На пальцах руки, державшей картонку с номером, было несколько золотых колец. Такой человек вряд ли стерпит, чтобы у него перебивали понравившуюся ему вещь. Он резко повернулся направо, к молодой, сильно накрашенной брюнетке, которая прежде, отвечая на звонки, тихим шепотом говорила что-то в телефон, вот ей-то теперь и приходилось испытывать на себе все последствия плохого настроения босса – он что-то раздраженно выговаривал ей вполголоса.

– Будут еще предложения?

Тип с седым хвостиком поднял руку, светловолосая женщина тоже подняла свою картонку – ее номер был 74, Зал напряженно застыл. Худой бородач предпочел устраниться, а после двух следующих повышений цены заколебался и хорошо одетый лысый господин. Тип с хвостиком поднял цену, снова зазвонил его мобильник, и все в зале нахмурились; секретарша передала ему телефон, он плечом прижал его к уху, одновременно поднимая картонку с номером, чтобы ответить на новое предложение, которое только что сделала светловолосая женщина.

В эту минуту весь зал болел за блондинку, все хотели, чтобы у типа с хвостиком кончились деньги или сел аккумулятор в телефоне. Уррутия в три раза превзошел заявленную сначала цену, и Кой обменялся веселым взглядом со своим соседом, маленьким смуглым человечком с густыми темными усами и гладко зачесанными назад, блестевшими от брильянтина волосами. Тот ответил на взгляд Коя вежливой улыбкой.

Человек стоял, сцепив руки на животе, и безмятежно крутил большими пальцами. Ростом он был мал, аккуратно, почти кокетливо одет, с галстуком-бабочкой в красный горошек и в пиджаке, являвшем собою помесь пиджака a 1а принц Уэльский и шотландского тартана, что придавало ему чертовски британский вид – как у турка, одетого от «Берберрис». Глаза его, немного навыкате, смотрели меланхолично и ласково, как у лягушек из детских книжек.

– Кто предложит больше?

Аукционист держал молоточек высоко, его вопросительный взгляд впился в типа с хвостиком, тот уже отдал мобильный телефон секретарше и сердито смотрел на аукциониста. Его последнее предложение, ровно в три раза превышавшее исходную цену, перекрыла светловолосая женщина, чье лицо Кой, как ни старался, не мог рассмотреть. И было трудно определить, что именно так раздражает типа с хвостиком – слишком высокая цена или же компетентность и профессионализм, воплощенный в этой женщине.

– Дамы и господа, кто предложит больше? – очень спокойно спросил аукционист.

Он обращался к типу с хвостиком, но ответа не получил. Все, кто был в зале, в напряженном ожидании смотрели в том же направлении, что и аукционист. И Кой тоже.

– Значит, атлас уходит по этой цене, видимо, она окончательная. Раз… Два…

Мужчина с хвостиком так резко вскинул руку с картонкой, словно держал в ней кинжал. По залу прошелестел шепот, а Кой опять постарался разглядеть женщину. Картонка с ее номером тоже взметнулась вверх, она перекрывала цену, предложенную конкурентом. Публика напряженно следила за поединком, словно речь шла о сражении не на жизнь, а на смерть, и в течение двух минут последовала быстрая серия ударов – еще не успевал опустить свою картонку номер 11, а вверх уже взлетал номер 74; такой темп был чрезмерным даже для аукциониста, который дважды делал паузу и отхлебывал воду из стакана, стоявшего у него на пюпитре.

– Будут еще предложения?

К тому времени, когда атлас Уррутии стоил в пять раз больше, чем в начале торгов, номер 11 совершил ошибку. Может быть, не выдержали нервы, хотя, возможно, ошибку допустила его секретарша, когда передала шефу вновь зазвонивший телефон в самый критический момент, – аукционист поднял молоточек в ожидании следующего предложения, а тип с хвостиком заколебался, словно обдумывал, стоит ли продолжать. Ошибку, если она, конечно, была, можно бы приписать и самому аукционисту, который, вероятно, поторопился истолковать резкое движение номера 11 как знак досады и отказа от дальнейшей борьбы. Впрочем, может, никакой ошибки не было, потому что и аукционисты, как все прочие смертные, имеют свои пристрастия и предубеждения, и вполне вероятно, что этому аукционисту номер 74 был симпатичнее. Как бы то ни было, через три секунды молоточек стукнул по пюпитру, атлас Уррутии остался за светловолосой женщиной, лица которой Кою так еще и не удалось увидеть.



Лот № 307 был одним из последних, и сессия завершилась без новых вспышек эмоций и без инцидентов; человек с седым хвостиком больше в торгах не участвовал, еще до конца аукциона он встал и вышел, сопровождаемый перестуком каблуков своей секретарши, правда, уходя он бросил бешеный взгляд на блондинку. Она тоже больше ни разу не подняла свой номер. Худой бородач удовольствовался весьма недурно выглядевшей морской подзорной трубой, а суровый на вид господин с грязными ногтями, который сидел прямо перед Коем, приобрел за цену, лишь немногим превышавшую первоначальную, модель корабля «Сан Хуан Непомусено» длиной больше метра и в достаточно хорошем состоянии.

Последний лот, набор старых морских карт Британского адмиралтейства, покупать никто не захотел.

Аукционист объявил сессию закрытой, все поднялись и перешли в небольшой зал, где фирма «Клеймор» подносила своим клиентам по бокалу шампанского.

Кой поискал взглядом светловолосую женщину.

При иных обстоятельствах он уделил бы больше внимания молоденькой девушке, которая направлялась к нему с подносом, уставленным бокалами шампанского. Девушка помнила его по предыдущим аукционам и, хотя знала, что он никогда не принимает участия в торгах, была явно к нему неравнодушна, несмотря на его потертые вылинявшие джинсы и белые теннисные туфли, несколько странно дополнявшие тужурку темно-синего сукна с двумя рядами пуговиц, теперь уже скромных, из черной пластмассы, а ранее на их месте сияли золотом пуговицы с якорьком торгового флота. На обшлагах виднелись следы споротых, тоже некогда золотых офицерских нашивок. Но даже в таком увечном виде тужурка эта была Кою дорога, наверное, потому, что в ней он чувствовал свою связь с морем. Особенно когда бродил в окрестностях порта и мечтал о тех ушедших временах, когда вот так, слоняясь по причалам, еще можно было найти капитана, который возьмет тебя в штат своего судна, когда еще существовали дальние острова, где можно было найти убежище, настоящие вольные республики, где никто и слыхом не слыхал о запрете на профессию сроком на два года, куда не доходили повестки морского трибунала и ордера на выдачу.

Тужурку эту, а также соответствующие брюки и фуражку сшили ему по мерке «Наследники Рафаэля Вальса» пятнадцать лет назад, когда он получил диплом второго помощника; Кой всегда брал ее во все рейсы и надевал в тех ситуациях – случавшихся все реже и реже, – когда от моряка торгового флота еще требовалось одеваться по форме. Он именовал ее пиджаком Лорда Джима – очень подходящее название в его нынешней ситуации, – с того самого времени, когда, по собственному его определению, для него началась эпоха Конрада. Кой считал, что уже прожил эпоху Стивенсона и эпоху Мелвилла; и когда он решался поглядеть на тот след, который оставляет за кормой любой человек, в эти три эпохи укладывалась вся его жизнь, и третья – конрадовская – оказывалась самой несчастливой. Ему недавно исполнилось тридцать восемь, впереди простирались двадцать бесконечных месяцев запрета на профессию, экзамен на капитанское звание был отложен на неопределенный срок, его выбросили на берег с такой характеристикой, от которой у любого судовладельца, порог которого он переступал, непроизвольно сдвигались брови; плата за комнату в пансионе неподалеку от Рамблас и ежедневные домашние обеды у Тересы безжалостно истощали его последние сбережения. Еще неделя-другая, и ему придется наниматься простым матросом на одно из тех проржавевших корыт с украинским экипажем и греческим капитаном, которые арматоры иной раз посылали с фиктивным грузом на верную гибель ради получения страховки. Выбор был невелик или нечто подобное, или надо устраиваться на берегу, но от одной мысли об этом Коя мутило, поскольку он в большой степени обладал главным достоинством моряка (хотя на мостике «Ислы Негры» оно ему и не помогло) – интуитивным чувством неуверенности, которое иной раз трактуется как недоверие; понять это может только тот, кто в Бискайском заливе видел, как барометр за три часа падает на три миллибара, или тот, кому в проливе Ормус внезапно перекрывает путь танкер водоизмещением полмиллиона тонн и длиной метров четыреста. Это очень неопределенное ощущение, какое-то шестое чувство, оно вдруг заставляет человека проснуться при малейшем изменении в режиме работы машин, или поселяет в нем тревогу при виде маленького черного облачка на горизонте, или вдруг ни с того ни с сего побуждает капитана появиться на мостике и словно бы невзначай все осмотреть. С другой стороны, это вполне естественно в такой профессии, где каждая вахта заключается, собственно, в том, чтобы сравнивать показания гирокомпаса и показания компаса магнитного, иными словами, сравнить одно неточное направление на север с другим, столь же недостоверным. А у Коя это чувство неуверенности, как это ни парадоксально, только усиливалось, когда он вынужден был ступать по твердой земле. К несчастью или, наоборот, к счастью, он принадлежал к тому роду людей, для которых единственное место, где они могут нормально жить, находится не менее чем в десяти милях от ближайшего берега.

Он отпил шампанского из бокала, поданного ему длинноногой девушкой, одарившей его кокетливой улыбкой. Он не был привлекательным мужчиной: роста ниже среднего, с чересчур широкими, мощными плечами, с массивными грубыми руками, унаследованными от отца, неудачливого торговца морским товаром; вместо денег он оставил сыну еще и неуклюжую походку враскачку, так ходит только человек, далеко не убежденный в том, что земля, по которой он ступает, достойна доверия. Однако резкие очертания широких губ и большого, агрессивного носа смягчались спокойным и ласковым взглядом темных глаз – такими глазами смотрят некоторые охотничьи собаки на своих хозяев. Впечатление от этого преданного взгляда подчеркивала улыбка, которая иной раз появлялась у него на лице, – застенчивая, искренняя, почти детская, – ею он вознаградил девушку и за бокал шампанского, и за приветливое выражение ее лица. А сейчас она удалялась от Него, прокладывая дорогу среди клиентов; под неизбежной, увы, юбкой длинные ноги ступали осторожно и точно, и ей, разумеется, казалось, что Кой не сводит с них глаз.

Вот именно – казалось. Потому что в эту минуту, поднося бокал ко рту, он осматривал зал в поисках светловолосой женщины. На мгновение взгляд его задержался на невысоком человеке в клетчатом пиджаке с меланхоличным взором, и тот вежливо наклонил голову. Кой продолжал разглядывать публику, пока не обнаружил блондинку: она снова стояла к нему спиной и разговаривала с аукционистом, держа в руке бокал с шампанским. На ней был замшевый жакет, темная юбка и туфли на низком каблуке. Кою очень хотелось ее рассмотреть, и он постепенно продвигался к ней, глядя на прямые золотистые волосы, высоко выстриженные на затылке и двумя асимметричными, но четкими и изящными линиями спускавшиеся к подбородку. Когда она разговаривала, ее волосы мягко колыхались и касались щек, абрис которых он, находясь сзади, мог только воображать. Преодолев две трети расстояния, разделявшего их, он увидел, что изогнутая шея вся покрыта веснушками, сотнями мельчайших веснушек, чуть более темных, чем ее кожа, не столь уж и светлая для блондинки, – ее цвет говорил о жизни на свежем воздухе, на солнце, под открытым небом. И вот когда он уже находился буквально в двух шагах от нее и собирался обойти ее и наконец-то рассмотреть, она попрощалась с аукционистом и повернулась. Он видел ее не более двух секунд – ровно столько, сколько ей понадобилось, чтобы поставить бокал на стол, сделав легкое движение рукой и чуть наклонившись, затем она удалилась. На краткий миг их глаза встретились, и ему хватило этого мгновения: он запомнил необычно темные глаза с синими проблесками.

А может быть, наоборот: синие глаза с черными проблесками, которые скользнули по лицу Коя, не видя его, но он-то успел заметить, что и лоб, и все лицо, и руки, и шея у нее покрыты веснушками; вся она была в веснушках, и от этого казалась необычной, очень привлекательной и чуть ли не девочкой, хотя ясно было, что ей уже много больше двадцати. Еще он заметил большие мужские часы в стальном корпусе с черным циферблатом, и носила она их на правой руке. И еще – она была на полголовы выше него.

И очень красива.



Через пять минут и Кой вышел на улицу. Сиянье городских огней освещало тучи, бегущие по темному небу на юго-восток, и Кой знал, что вот-вот поднимется ветер и ночью скорее всего пойдет дождь. Он стоял у входа, засунув руки в карманы тужурки, и раздумывал, куда повернуть, налево или направо; от этого решения зависело, перехватит ли он что-нибудь в ближайшем баре или направится на Пласа Реаль, где пропустит пару порций голубого джина «Бомбей», сильно разбавленного тоником. Нет, не пару, одну, быстро поправился Кой, вспомнив плачевное состояние своих финансов. Машин на улице почти не было, и сквозь листву деревьев, насколько хватало глаз, виднелись выстроившиеся в шеренгу светофоры, переключавшиеся с желтого на красный. Поразмышляв десять секунд, как раз в тот миг, когда последний в ряду светофор переключился на красный, а ближайший – на зеленый, Кой зашагал направо. Так он совершил первую в ту ночь ошибку.

ЗСНВ: Закон совсем неслучайных встреч. Основываясь на известном законе Мэрфи, гласящем, что если неприятность может случиться, то она и случится, – а закон этот, как убедился Кой за последнее время, действует неукоснительно, – он выводил собственные, для внутреннего, так сказать, потребления, законы, которым давал торжественно-научные названия. ЗПТСН – Закон «приглашай на танец самую некрасивую», или: ЗБКПМВ – Закон бутерброда, который падает маслом вниз; а также другие формулы, более или менее подходящие к его печальным обстоятельствам. Разумеется, толку от этого законотворчества не было никакого, разве что улыбнешься иной раз. Про себя. Но как бы то ни было – шутки в сторону – Кой был глубоко убежден, что во Вселенной (как и в джазе, который он очень любил) царит удивительный порядок, и все случайности и импровизации выверены настолько математически точно, что невольно задаешься вопросом, а не расчислены ли они наперед где-то там, неизвестно где. Вот и теперь он оказался в ситуации, описываемой только что сформулированным ЗСНВ.

Приближаясь к перекрестку, он – сначала – увидел большой автомобиль, цвета серый металлик, стоявший у тротуара с открытой дверцей. Потом, при свете фонаря, чуть подальше, он увидел мужчину, который разговаривал с женщиной. Сначала Кой разглядел мужчину, он был ближе; а через несколько шагов, когда уже мог различить его сердитое лицо, понял, что он ссорится с женщиной (раньше ее скрывал от Коя фонарный столб); женщина была светловолосой, с высоко подстриженным затылком, в замшевом жакете и темной юбке. Кой почувствовал, как желудок у него сжался, и в то же время он чуть не рассмеялся от неожиданности. И сказал про себя: иногда жизнь в своей непредсказуемости предсказуема. Чуть-чуть подумал и добавил: или наоборот. Потом определил курс и дрейф. Это он делал машинально, по привычке, хотя тот курс, который он проложил последний раз – курс к крушению, иначе и не скажешь, – привел его прямо в морской трибунал. И все же он взял на десять градусов левее, чтобы пройти как можно ближе к ссорящейся паре.

То была его вторая ошибка – он изменил здравому смыслу любого моряка: следуя этому здравому смыслу, надо с должной осторожностью приближаться к любому берегу – или опасности.

Видно было, что мужчина с седой косичкой взбешен. Поначалу Кой не слышал его: он говорил негромко, но Кой заметил, что рука мужчины поднята, а указательный палец наставлен на женщину, которая стояла не шевелясь. Палец приблизился к ней вплотную и стал тыкать ее в плечо, не сильно, но сердито, и она отступила на шаг, словно испугалась.

– ..последствия, – услышал наконец Кой голос мужчины. – Вам понятно? Ответственность за последствия несете вы!

Он опять поднял палец, намереваясь снова ткнуть ее в плечо, она отступила еще на шаг, но мужчина явно знал, чего хочет; он схватил ее за руку, хотя, видимо, хотел не причинить ей боль, а убедить ее или припугнуть. Но он был в такой ярости, что женщина, почувствовав его хватку, вскрикнула и, отрываясь от него, снова отступила. Мужчина явно хотел схватить ее опять, но не сумел, потому что между ними уже стоял Кой и пристально смотрел на мужчину; тот замер с поднятой рукой, сияющей в свете фонаря золотом колец, и с открытым ртом – то ли он намеревался сказать что-то женщине, то ли не понял, откуда появился этот тип в морской тужурке и в теннисных туфлях, с широкими плечами, крепкими, сильными руками, якобы расслабленно висевшими вдоль швов потертых джинсов.

– Что вам угодно?

Он говорил с легким неопределенным акцентом, то ли андалусским, то ли иностранным. Удивленно и вопросительно взглянул на Коя, словно безуспешно старался понять, какое он имеет ко всему этому отношение. Лицо у него стало уже не злое, а ошеломленное. Особенно когда до него дошло, что этот нахал ему не знаком. Он был выше Коя – как почти все в этот вечер – и через голову моряка посмотрел на женщину, будто ожидал от нее объяснений по поводу неожиданного поворота сюжета. Кой ее видеть не мог – она стояла у него за спиной, не шевелясь и не произнося ни слова.

– Какого черта?.. – начал было он, но тут же умолк, причем с таким похоронным видом, словно ему только что сообщили о смерти близкого родственника. Стоя перед ним, свесив руки по бокам, Кой прикидывал, чем это обернется. Мужчина, хоть и был взбешен, говорил как образованный человек.

На нем был дорогой костюм, галстук и жилет, на ногах – отличная обувь, на левой руке, той, на которой он носил два кольца, блестели очень дорогие часы массивного золота и ультрасовременного дизайна. Кой подумал: каждый раз, как этот тип завязывает галстук, он поднимает килограммов десять золота. Фигура сильная, хороший разворот плеч, спортивный, но, решил Кой, совсем не из тех, кто ввязывается по ночам в драки на улице, у дверей «Клеймора». Он по-прежнему не видел женщину, хотя спиной чувствовал ее взгляд. Надеюсь, она по крайней мере не сбежит и найдет время, чтобы сказать мне спасибо, если мне все-таки не разобьют физиономию. И даже если разобьют. Мужчина в это время повернулся налево и уставился на витрину модного магазина, словно ждал, что оттуда кто-нибудь выйдет и вынесет ему объяснение в сумочке от Армани. В свете фонаря и витрины Кой разглядел, что глаза у него карие; это было немного странно, потому что раньше, на аукционе, они показались ему зеленоватыми. Мужчина повернул голову в другую сторону и посмотрел на витрину с обувью; тут Кой понял, что наличествуют оба цвета, правый глаз был карим, левый – зеленым; все как положено – бакборт и штирборт. Заметил он и кое-что более тревожное, чем цвет глаз: дверца автомобиля, огромного «ауди», была открыта, и в свете фонаря он увидел, что в салоне сидит секретарша и, покуривая сигарету, наблюдает всю сцену; увидел он и шофера, который как раз в этот миг поднялся со своего места и встал у бортика тротуара. Шофер, в отличие от мужчины с хвостиком, элегантным не был, а по лицу его Кой заключил, что и голос у него вряд ли выдает хорошее воспитание: нос перебит, как у боксера, а физиономию словно шили-перешивали несколько раз, причем несколько кусочков пришить позабыли. Цвет же у нее был смугло-зеленоватый, какой-то арабский. Кой вспомнил, что ребят такого покроя он видывал, они служили вышибалами в бейрутских борделях и на панамских танцульках. Эти субъекты имеют обыкновение держать финку в правом носке.

Хорошо все это кончиться не может, подумал он отрешенно. ЗМПМД: Закон «Много получишь и мало дашь». Сломают ему парочку насущно необходимых костей, а девица сбежит, как Золушка или Белоснежка, – Кой всегда путал эти две сказки, потому что там не было кораблей, – и больше он ее никогда не увидит. Но пока она еще оставалась здесь, он чувствовал на себе взгляд ее синих с темными искрами глаз, или нет, наоборот, вспомнил он, темных с синими искрами. Он чувствовал этот взгляд спиной. Есть, пожалуй, какой-то извращенный юмор в том, что сейчас из него вышибут дух из-за женщины, лицо которой он видел всего несколько секунд.

– Зачем вы вмешиваетесь в дело, которое вас не касается? – спросил мужчина с хвостиком.

Вопрос он поставил правильно. Он спрашивал уже без ярости, просто сосредоточенно; да, намного спокойней и даже с любопытством. Так, во всяком случае, показалось Кою, который уголком глаза продолжал следить за шофером.

– Да это же… Бог ты мой, – сказал мужчина, когда понял, что Кой не собирается отвечать. – Убирайтесь отсюда.

Сейчас и она скажет то же самое, решил Кой. Сейчас она выразит согласие с этим типом и спросит, кто звал тебя на их пирушку, и скажет, чтобы я катился подальше и не совал носа, куда не надо. И придется ему с красными ушами бормотать невразумительные извинения, потом дойти до угла, свернуть, и всему конец, к чертям собачьим. Вот сейчас она скажет…

Но она ничего не сказала. Она молчала, как и Кой. Словно ее тут и не было, словно она уже давно ушла; он стоял между ними обоими и молчал, смотрел в разноцветные глаза, которые были перед ним, на расстоянии одного шага и на ладонь повыше, чем его собственные. Он по опыту знал, что молчание действует сильнее, чем слова: кто его знает, что на уме у человека, который не произносит ни слова. Вероятно, мужчина с хвостиком придерживался такого же мнения, поскольку смотрел на него раздумчиво. Наконец Кой решил, что видит неуверенность в его далматских глазах.

– М-да, – сказал мужчина, – что же тут у нас получается… Вот еще защитничек нашелся…

Кой по-прежнему смотрел на него, не произнося ни звука. Если не тянуть, можно еще врезать ему коленом между ног, а потом попытать удачи с арабом.

Вопрос заключается в ней. Вопрос в том, что сделает она.

Мужчина вдруг с силой выдохнул и язвительно, демонстративно усмехнулся.

– Это просто смешно, – сказал он.

Ситуация явно привела его в растерянность. Кой медленно поднял левую руку, чтобы почесать нос; он всегда чесал нос, когда надо было подумать. Коленом, размышлял он. Сейчас скажу что-нибудь, он отвлечется, а я тем временем врежу ему коленом по яйцам. И тогда проблема будет заключаться не в нем, а в арабе.

По улице проехала «скорая помощь» с оранжевыми мигалками. Кой подумал, что скоро потребуется еще одна – для него самого, – и тайком огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было бы взять в руку, но ничего подходящего не увидел. Tогда он потянулся к карману джинсов и большим пальцем нащупал связку ключей от пансиона. В конце концов, можно будет вмазать шоферу в рожу этой связкой, как он когда-то врезал пьяному немцу в дверях клуба «Мамма Сильвана» в Специи, когда тот накинулся на него. Этот-то сукин сын уж точно на него накинется.

Мужчина, стоявший перед Коем, поднял руку ко лбу и провел ею по голове, словно приглаживая и без того затянутые в хвост волосы, потом повернулся сначала в одну сторону, потом в другую. На губах у него застыла странная горькая усмешка, и Кой решил, что без улыбки он ему нравился гораздо больше.

– Вы скоро услышите обо мне, – сказал он женщине поверх плеча Коя. – Обязательно услышите.

И сразу же он взглянул на шофера, который сделал несколько шагов по направлению к нему. Словно получив приказ, шофер остановился. И Кой, все время ожидавший удара, напрягшийся всеми мускулами от адреналинового выброса, с облегчением расслабился. Мужчина с хвостиком снова пристально посмотрел на него, будто хотел навсегда запечатлеть его в памяти: роковой взгляд с субтитрами на испанском языке. Он поднял руку с кольцами и наставил на него указательный палец так же, как недавно на женщину, но все же не коснулся Коя. Этим он и ограничился – этот указующий жест был равен угрозе, потом повернулся на каблуках и пошел к машине, словно внезапно вспомнил о назначенной встрече.

И после быстрой смены кадров, которые Кой внимательно просмотрел: взгляд секретарши с заднего сиденья, ее сигарета, описавшая дугу в воздухе перед тем, как упасть на тротуар, дверь, захлопнувшаяся после того, как мужчина сел рядом с секретаршей, последний взгляд шофера, стоявшего у бортика, и этот взгляд был более долгим и многообещающим, чем взгляд его хозяина, потом снова звук захлопнувшейся двери и тихое урчание мотора, – все закончилось. Того бензина – в денежном выражении, конечно, – который эта машина пожирает только чтобы тронуться с места, мне бы хватило на еду дня на два, с грустью подумал Кой.

– Спасибо, – произнес женский голос сзади него.



Вопреки внешности, Кой вовсе не был пессимистом; для того, чтобы стать пессимистом, абсолютно необходимо утратить веру в человечество, а Кой так и родился без этой веры. Он просто созерцал жизнь на суше как спектакль, переменчивый, прискорбный и неизбежный; единственное, к чему он стремился, – это держаться подальше, чтобы свести ущерб к минимуму. Наперекор всему в нем до сих пор еще оставалась некоторая наивность, наивность частичная, относящаяся лишь к тому, что было далеко от его профессии. Четыре месяца, проведенные в сухом доке, не смогли искоренить в нем нажитое за долгую жизнь в море: ту рассеянность, отстраненность и как бы отчужденность, с какой иные моряки относятся к тем, у кого всегда под ногами твердая земля. Вот и он на некоторые вещи смотрел издалека или даже извне, сохраняя простодушную способность удивляться, как удивлялся в детстве, прилипая перед Рождеством к витринам игрушечных магазинов. Правда, теперь он уже был твердо уверен – и эта уверенность порождала в нем не разочарование, а, напротив, облегчение, – что ни одно из бередящих душу чудес ему не предназначено. Его успокаивало сознание, что он не входит в круг избранных, что имя его не значится в ведомости у волхвов. Хорошо, когда ничего и ни от кого не ждешь, когда в любой момент можешь вскинуть совсем не тяжелую дорожную сумку на плечо и отправиться в ближайший порт, не сожалея о том, что оставляешь позади.

Добро пожаловать на судно. Многие тысячи лет, еще прежде чем крутобокие корабли взяли курс на Трою, существовали люди с морщинами у рта и ноябрьскими дождливыми сердцами, которых сама их природа подталкивала рано или поздно с интересом заглянуть в черную дыру пистолетного ствола; для них море означало выход, и они безошибочно угадывали, когда наступало время покинуть берег. Еще прежде, чем Кой осознал, что он – один из них, он уже был таким – по врожденному инстинкту и по призванию. Как-то в погребке Веракруса одна женщина – а всегда попадались женщины, которые задавали подобные вопросы, – спросила его, почему он стал моряком, а не адвокатом или зубным врачом; он только пожал плечами, а ответил, когда она уже перестала ждать: «Море – оно чистое». Так оно и было.

В открытом море воздух был свеж, раны зарубцовывались быстрее, а тишина становилась такой плотной, что в ней уже можно было выносить вопросы, не имеющие ответа, и не мучиться собственным молчанием. Однажды, в ресторане «Сандерленд» в аргентинском портовом городе Росарио, Кой видел человека, который оказался единственным выжившим после кораблекрушения; единственным из девятнадцати. Пробоина в три часа ночи, судно стоит на якоре, все спят, через пять минут все кончено.

Гамсун

Буль-буль. Но что поразило Коя в этом человеке, так это его молчание. Кто-то спросил: как же может быть, что восемнадцать человек в трюме ничего не поняли? Он только молча посмотрел, ему было неловко – все настолько очевидно, что объяснять нечего, – и поднес ко рту кружку с пивом. И у Коя города с их улицами, запруженными людьми, освещенными, как витрины его детства, тоже вызывали чувство неловкости; он становился неуклюжим, был не в своей тарелке, как утка вдали от воды или как этот человек из Росарио, молчавший, словно те восемнадцать, еще более молчаливых. Мир был так сложно устроен, что смотреть на него можно только с моря; суша обретала спокойные очертания ночью, когда идет четвертая вахта и рулевой – всего лишь немая тень, а из внутренностей корабля доходит легкое подрагивание машины. Когда от городов оставались лишь далекие цепочки огней, а от самой земли – только проблесковые огни маяка прямо по курсу. Вспышки, которые тревожили, которые предупреждали и предупреждали: внимание, осторожно, держись подальше, опасность. Опасность.

Он не увидел этих сигналов в глазах женщины, когда вернулся к ней, со стаканом в каждой руке, пробравшись между толпившимися у стойки бара «Боадас»; и это была его третья ошибка за вечер. Не существует таких сухопутных лоций, где описывались бы все маяки, опасности и навигационные знаки, по которым можно было бы ориентироваться на суше. Не проложены здесь курсы, нет сверенных карт, не промерены ни в футах, ни в метрах мели, не указаны курсы к тому или иному мысу, нет здесь бакенов, ни красных, ни зеленых, ни желтых, ни правил вхождения в акваторию порта, ни чистого горизонта, чтобы определить координаты. На земле всегда идешь вслепую, определяешься только по счислению, и рифы замечаешь только тогда, когда уже слышишь рев волн в кабельтове от носа и видишь, как тьма светлеет над бурунами, разбивающимися о скалы. Или когда слышишь, как нежданный камень – все моряки знают, что существует некий камень со своим названием, который подстерегает их повсюду, – скала-убийца со скрежетом разрывает корпус корабля… В такую ужасную минуту любой командир корабля предпочел бы быть мертвым.

Где-то под Осло мы познакомились с мужчиной лет шестидесяти, поведавшим нам кое-что еще о доме престарелых, про который мы читали у Гамсуна в его записках о последнем годе, проведенном там, — человек этот работал в доме престарелых именно в то время, когда там находился величайший норвежский писатель. В ресторане гостиницы где-то под Осло, в которой мы ночевали несколько дней, в тот пятничный вечер, естественно, было особенно шумно, и молчаливый человек уже давно обратил на себя наше внимание. Подсев за его столик, мы назвали свои имена, и он рассказал нам, что он — бывший студент философии, проучившийся, помимо других мест, четыре года в Гёттингене. А мы было решили, что он капитан норвежского судна, и подсели к нему в надежде узнать кое-что еще о морском судоходстве, а не о философии, ведь именно от нее мы сбежали из Центральной Европы на север. Впрочем, мужчина не донимал нас философией, а рассказал, что на самом деле вдруг взял да и оставил философию и в двадцать семь лет посвятил себя уходу за престарелыми. Об этом решении он не жалеет. В первый же день работы он помог одному из стариков подняться с кровати, перестелил ему постель и уложил снова. Этот старик оказался Гамсуном. Наш новый знакомый и в самом деле не один месяц кряду выводил Гамсуна в сад, расположенный за домом престарелых, и покупал ему в деревне те самые карандаши, которыми Гамсун писал свою последнюю книгу. Он был первым, кто увидел мертвого Гамсуна. Естественно, он и понятия не имел, кто такой Гамсун, когда накрыл лицо умершего простыней.

– Ты быстро, – сказала она.

– В барах я всегда быстрый.

Имитатор голосов

Женщина взглянула на него с любопытством.

Имитатор голосов, который вчера вечером был гостем Хирургического общества, после выступления во дворце Паллавичини, куда это самое Хирургическое общество его и пригласило, дал согласие отправиться в наш дом на Каленберге, чтобы и у нас, где всегда открыты двери для людей искусства, показать свое мастерство, естественно, за особый гонорар. Мы попросили имитатора голосов, который родился в Англии, в Оксфорде, но ходил в школу в Ландсгуте и первоначально промышлял оружейным делом в Берхтесгадене, не повторять на Каленберге программу, а показать нам нечто совершенно иное, не представленное Хирургическому обществу, а значит — имитировать на Каленберге совершенно другие голоса, чем во дворце Паллавичини, и он нам — а мы были в восторге от его выступления во дворце Паллавичини — это пообещал. И в самом деле, имитатор голосов имитировал для нас на Каленберге совершенно другие, более или менее известные голоса. Мы даже заказывали голоса, а имитатор охотно выполнял наши пожелания. А вот когда мы предложили ему напоследок сымитировать свой собственный голос, имитатор ответил, что сделать это он не в состоянии.

Она слегка улыбнулась, может быть потому, что видела, как он пробирался к стойке, прокладывая себе дорогу с решимостью маленького, юркого буксира, а не стал ждать в стороне от толпившихся клиентов в надежде привлечь к себе внимание официанта. Для себя он взял голубой джин с тоником, для нее – сухой мартини и донес стаканы, ловко балансируя ими и не пролив ни капли. А в «Боадас», да еще вечером, это вполне могло считаться заслугой.

Она смотрела на него через стакан. За стаканом – темная синева, перед нею светлая прозрачность мартини.

Убийственная дискредитация

– Ты умеешь протолкнуться в баре, ходишь по аукционам и защищаешь слабых женщин, но какое у тебя дело в жизни?

Два философа, о которых к тому времени было написано больше трудов, чем они сами успели написать, встретились однажды, через десятки лет, причем не где-нибудь, а именно в доме Гёте в Веймаре, куда они прибыли, естественно, каждый сам по себе, с противоположных сторон, с одной единственной целью: познакомиться поближе с жизненным обиходом Гёте, что оказалось для них делом совсем непростым, ведь на дворе стояла зима и было изрядно холодно, и вот во время этой неожиданной, для них обоих на самом-то деле тягостной встречи они заверили друг друга в глубочайшем взаимном уважении и почтении, и каждый обещал по возвращении домой сразу же углубиться в сочинения коллеги с той самоотверженностью, которая этим сочинениям соответствовала бы. А вот когда один из философов сказал, что напишет в лучшую на его взгляд газету о том, кого он встретил в доме Гёте в Веймаре, естественно, изложив свои впечатления в форме философской статьи, другой тут же заявил, что категорически возражает, и назвал замысел коллеги убийственной дискредитацией.

– Я моряк.

– А-а.

Фурати

– Без корабля.

– А-а.

В Монтрё, на берегу Женевского озера, наше внимание привлекла одна дама на скамейке, которая, сидя на этой самой скамейке без малейшего движения, постоянно принимала разнообразнейших посетителей. Два раза на берегу рядом с ней останавливалась машина, из нее выходил молодой человек в униформе, вручал даме газеты и вновь уезжал, и мы подумали, что он ее личный шофер. Дама была закутана в несколько шерстяных одеял, на вид ей было далеко за семьдесят. Иногда она кивала кому-то из прохожих. Она, видно, из тех богатых и знатных швейцарок, которые зиму проводят на Женевском озере — в то время как от их имени по всему миру заключаются сделки, подумали мы. И действительно, как нам вскоре рассказали, дама оказалась одной из тех богатейших и знатнейших швейцарок, которые проводят зиму на Женевском озере; уже двадцать лет как ее разбил поперечный паралич, и в течение этих двадцати лет шофер ежедневно отвозит ее на берег Женевского озера, усаживает на одной и той же скамейке и привозит ей газеты. Десятки лет Монтрё получает пятьдесят процентов своих налоговых поступлений из тех налогов, которые платит она. Двадцать лет назад известный гипнотизер Фурати загипнотизировал ее и больше не смог разгипнотизировать. Как известно, Фурати тем самым перечеркнул не только жизнь этой дамы, но и свою собственную жизнь, причем навсегда.

На «ты» они перешли несколько минут назад. Получасом раньше, при свете фонаря, когда мужчина с седым хвостиком сел в «ауди» и она сказала «спасибо» спине Коя, а он повернулся, чтобы первый раз, по сути, посмотреть на нее, он сказал себе, что до сих пор было все просто, а теперь уже не от него зависит, задержится ли на нем этот задумчивый и немного удивленный взгляд, которым она оглядела его с головы до ног, словно пытаясь определить, к какой из известных ей категорий мужчин он принадлежит.

Рекламный проспект

Поэтому он ограничился тем, что слегка улыбнулся той осторожной, немного стеснительной улыбкой, с которой матрос объявляет капитану, что нанялся на другое судно; в этот первый миг слова ничего не означают и собеседники знают, что только время расставит все по своим местам. Но для Коя проблема заключалась как раз в том, что никто не гарантировал ему, будет ли у него столь необходимое ему время, ведь ничто не мешало ей снова поблагодарить его и уйти самым естественным на свете образом, исчезнуть навсегда. Решение она принимала десять долгих секунд, которые он вытерпел в полной неподвижности и молчании. ЗРШ: Закон расстегнутой ширинки. Надеюсь, ширинка у меня не расстегнута, подумал он. Потом увидел, что она слегка склонила голову набок, ровно настолько, чтобы ее светлые прямые волосы, подстриженные асимметрично с хирургической точностью, коснулись левой веснушчатой щеки. Она не улыбнулась и ничего не сказала, а просто медленно пошла по улице, засунув руки в карманы замшевого жакета. На плече у нее висела большая сумка, которую она придерживала локтем. В профиль ее нос был не так уж и хорош – немного приплюснутый, как будто она его когда-то сломала. Это не делает ее менее привлекательной, решил Кой, а придает ей какую-то необычную силу.

Она шла, глядя в землю прямо перед собой и держась чуть левее, будто предоставляя ему возможность идти рядом. Они шли молча, поодаль друг от друга – ни взглядов, ни объяснений, ничего, – пока она не остановилась на углу, и тут Кой понял, что настала минута, когда надо либо прощаться, либо что-то сказать. Женщина протянула ему руку и вложила в его ладонь, большую и неуклюжую, он почувствовал крепкое, твердое пожатие, которое совсем не вязалось с девчачьими веснушками, но очень подходило к спокойному выражению ее глаз, а были они все-таки темно-синие, наконец понял Кой.

Супруги из Зальцбурга, которые всю жизнь работали каждый сам по себе, а сейчас, к обоюдному удовольствию, получают удвоенную совместную пенсию, решили на исходе зимы поехать в Целль-ам-Зее, что в Пинцгау, для чего приобрели рекламный проспект этого достохвального места, дабы изучить его и таким образом подобрать подходящую для их цели гостиницу и провести в ней две или три недели. Супруги, любившие путешествовать, и в самом деле нашли в проспекте гостиницу, которая, как им казалось, соответствовала их представлениям и пожеланиям, и отправились в Целль-ам-Зее. Когда же наконец крайне утомительная поездка была позади и супруги добрались до Целль-ам-Зее, они вошли в гостиницу и были вынуждены признать, что ожидавшее их в гостинице вовсе не оправдало их ожиданий. Например, на диво уютные комнаты из проспекта в действительности оказались мрачными, и ужаснувшимся супругам представилось, будто в каждой комнате стоит заколоченный гроб, и на крышке каждого гроба написаны их имена.

И тогда он начал говорить. Он говорил с той застенчивостью, которая всегда охватывала его, когда он обращался к незнакомым людям, он пожимал плечами со всей естественностью и улыбался, а его улыбка – он этого не знал – освещала все лицо и смягчала резкие черты. Он говорил, потом почесал нос и снова заговорил, не думая о том, ждет ее кто-нибудь или нет, в этом ли городе она живет или нет.

Пиза и Венеция

Он сказал все, что считал должным сказать, и остановился, слегка покачиваясь и затаив дыхание, как школьник, который только что громко ответил урок и без особых надежд ждет вердикта учительницы.

Бургомистры Пизы и Венеции условились поразить приезжих, которые на протяжении столетий приходили в одинаковый восторг как от Пизы, так и от Венеции, чем-то сверхнеожиданным — решили взять да и тайно перевезти Пизанскую башню в Венецию, а Кампанилу из Венеции — в Пизу, и установить их там. Однако сохранить свои планы в тайне им не удалось, и как раз в ту самую ночь, когда они собирались доставить Пизанскую башню в Венецию, а венецианскую Кампанилу — в Пизу, их отправили в сумасшедший дом, причем, естественно, бургомистра Пизы — в сумасшедший дом в Пизе, а бургомистра Венеции — в сумасшедший дом в Венеции. Итальянские власти сумели решить это совершенно конфиденциально.

Она опять молча смотрела на него долгих десять секунд и еще раз склонила голову к плечу так, что волосы снова коснулись ее щеки. И сказала, да, а почему бы и нет, ей тоже хотелось бы чего-нибудь выпить. И они направились сначала на площадь Каталунья, потом по Рамблас и улице Тальерс. И когда Кой придерживал дверь бара «Боадас», пропуская ее вперед, он впервые ощутил ее запах – никакой парфюмерии, пахла ее кожа в золотистых пятнышках, нежная и горячая и, как представилось ему, на ощупь напоминающая шкурку кизиловой ягоды. В баре, пока они двигались к стойке у стены, он отметил, что посетители, и мужчины, и женщины, сначала смотрели на нее, а потом – на него; он подумал, что по какой-то любопытной причине и мужчины, и женщины сначала смотрят на красивую женщину, а потом уже – изучающим взглядом – на ее спутника, поглядим, мол, что это за тип. Словно проверяя, достоин ли он ее по внешнему виду и сможет ли удержаться на высоте положения.



Страх

– И что же делает в Барселоне моряк без корабля?

Она сидела на высоком табурете, положив сумку на колени и опираясь спиной на деревянную стойку, которая шла вдоль стены с фотографиями в рамках и сувенирами заведения. Вместо серег в ушах у нее были маленькие золотые шарики, на руках – никаких колец. Косметикой она почти не пользовалась.

В июне прошлого года один тиролец предстал перед судом по обвинению в убийстве школьника из Имста и был приговорен к пожизненному тюремному заключению. Тиролец, наборщик по профессии, чья работа на протяжении трех десятков лет вполне устраивала владельцев инсбрукской типографии, сказал в свое оправдание, что боялся школьника из Имста, однако присяжные в это не поверили, потому что наборщик, который на самом-то деле родился в Шваце, а его отца, возглавляющего гильдию тирольских мясников, окружали в Тироле почет и уважение, ростом был метр девяносто и, в чем присяжные удостоверились прямо в зале суда, без натуги поднял на двухметровую высоту литой чугунный шар весом в сто пятьдесят килограммов. Этот тиролец убил школьника из Имста так называемым камнетесным молотком.

Под воротником белой блузки с расстегнутой верхней пуговицей, на фоне бесчисленных веснушек он заметил блестящую серебряную цепочку.

Билет в один конец

– Ждет, – ответил он. Потом отхлебнул джина и, проглатывая его, заметил, что она рассматривает его старую форменную тужурку и, наверное, заметила более темные пятна на обшлагах там, где когда-то были галуны. – Ждет лучших времен.

– Моряк должен ходить в море.

Наш дядя, у которого в Инсбруке была своя табачная фабрика, а в Штамсе — так называемый садовый домик и которого мы по этой причине называли нашим инсбрукским дядюшкой, в первый же день тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года купил на инсбрукском вокзале билет до Мерана и обратно и затем действительно сел в поезд на Меран, имея при себе, как нам сообщили свидетели, необычно большой багаж. Однако до Мерана он так и не доехал, и никто о нем больше никогда ничего не слышал, хотя розыск был прекращен лишь после двух лет упорных поисков. Между тем табачную фабрику закрыли, а садовый домик продали, потому что расходы на розыск поглотили все так называемые денежные средства, оставленные нашим инсбрукским дядюшкой. Покупателя на фабрику, где было занято триста рабочих, которых тем временем пришлось уволить, так до сих пор и не нашлось, потому что за последние годы спрос на табак упал, да и фабрика нашего дяди на самом-то деле устарела. Однако продать ее необходимо, поскольку адвокаты, участвовавшие в поисках дяди, требуют высокие, что естественно, гонорары. Каждый год с наступлением весны мы вспоминаем о том, как ездили в середине мая в Инсбрук, в Инсбруке ночевали у нашего дяди, а на следующий день, в раннюю рань, ехали с ним в Штамс, чтобы провести в его садовом домике несколько дней за чтением или гуляя в окрестных лесах. Мы убеждены: наше долголетнее здоровье, не перестающее нас радовать, объясняется лишь тем, что два раза в году, весной и осенью, мы ездили в Инсбрук и в Штамс к нашему дяде. И только из-за несчастья, которое, несомненно, случилось с дядей по дороге в Меран, мы, отправляясь в путь, никогда больше не покупаем билет в два конца, а только в один.

– Некоторые думают иначе.

Душевный порыв

– Ты сделал что-то плохое?

Пожарные из Кремса предстали перед судом потому, что отбежали в сторону вместе со спасательным полотном именно в тот момент, когда самоубийца, который уже несколько часов стоял на карнизе пятого этажа городского дома и грозил, что, мол, сейчас сведет счеты с жизнью, прыгнул вниз на самом деле. Самый молодой из пожарных сообщил в своих показаниях, что действовал, руководствуясь сверхнеожиданным душевным порывом, и, увидев, что самоубийца решил привести свою угрозу в исполнение, побежал, сжимая в руках край спасательного полотна. Из-за того, что молодой пожарный был самым сильным из всей шестерки, он потащил за собой остальных пятерых вместе с полотном, и в тот момент, когда самоубийца — несчастный студент, как пишет газета, который так долго и крепко держался за выступ стены, — упал на площадку перед домом и разбился, пожарные тоже повалились на землю, получив увечья разной степени тяжести. Суд, перед которым предстал пожарный, первым бросившийся бежать вместе со спасательным полотном — а он, как уже говорилось, был самым молодым и сильным среди пожарных, и именно он предстал перед судом в качестве главного обвиняемого, — не смог проигнорировать его объяснения и оправдал как этого пожарного, так и остальных пятерых, хотя, что естественно, не убедился в их невиновности окончательно. Пожарная команда из Кремса уже несколько десятилетий слывет лучшей пожарной командой во всем мире.

Он кивнул с грустной полуулыбкой. Она открыла сумку и достала пачку английских сигарет. Ногти у нее были некрасивые, короткие, широкие, неровные. Когда-то она их обкусывала, это точно. Может, и сейчас грызет. В пачке оставалась одна сигарета, она прикурила, чиркнув спичкой из коробочки с рекламой известного ему бельгийского пароходства «Зеланд Шип». Он отметил, что прикуривала она, загораживая пламя ладонями, почти мужским жестом.

Исследователи пещер

Линия жизни у нее была очень длинная, словно она прожила уже несколько жизней.

Так называемые исследователи пещер, сделавшие процесс исследования пещер делом всей своей жизни и всегда вызывавшие огромный интерес у столичной публики, читающей глянцевые журналы, недавно исследовали и пещеру, расположенную между Таксенбахом и Шварцахом, которая, как мы узнали из газеты, до сих пор оставалась совершенно неисследованной. Как сообщила \"Зальцбургер фольксблат\", в конце августа и при идеальных погодных условиях исследователи пещер проникли в эту самую пещеру с твердым намерением выйти из нее в середине сентября. Наступил конец сентября, а исследователи пещер из пещеры все еще не вернулись, и тогда бригада спасателей, специально сформированная и получившая название Бригада спасателей исследователей пещер, направилась в пещеру, чтобы прийти на помощь исследователям пещер, которые находились в пещере еще с конца августа. Однако и эта Бригада спасателей исследователей пещер к середине октября так и не вышла из пещеры, что и побудило зальцбургское земельное правительство отправить в пещеру вторую Бригаду спасателей исследователей пещер. Вторая Бригада спасателей исследователей пещер состояла из самых крепких и отважных мужчин Зальцбургского края и была оснащена самым современным снаряжением, так называемым снаряжением для спасения в пещерах. Эта бригада, как и первая, вошла в пещеру в запланированный день, но даже к началу декабря из пещеры так и не выбралась. Тогда управление при земельном правительстве Зальцбурга, ведающее исследованием пещер, поручило строительной фирме из Понгау замуровать пещеру между Таксенбахом и Шварцахом, что и было незамедлительно исполнено — еще до наступления Нового года.

В Лиме

– Вина была твоя?

В Лиме был арестован мужчина, упрямо твердивший полиции, что хотел отправиться в Анды, чтобы отыскать в горах свою жену, которая год назад, как это следует из протокола, выйдя из дому, пошла в сторону Тауэрна, но, вероятно, недалеко от озера Таппенкар сбилась с пути и упала в расщелину. Тауэрн и, что естественно, Таппенкар расположены в Зальцбургских Альпах, о чем известно даже полицейским из Лимы, поэтому нет ничего удивительного в том, что перуанские полицейские задались вопросом, что же на самом деле искал в центре Лимы показавшийся им подозрительным и совсем одичавший человек, на котором во время ареста были только рваные брюки да так называемая каринтийская крестьянская рубаха. Арестованный действительно оказался состоятельным австрийцем из Каринтии, уроженцем Ферлаха, где у него имеется вполне процветающая оружейная мастерская. Более подробных сведений наша газета не сообщает.

– По закону да. Это произошло во время моей вахты.

Еще немного, и…

– Столкновение?

– Задел днище. Скала, не указанная на карте.

Во время нашей последней загородной поездки в Мёлльталь, где мы были счастливы всегда, в любое время года, мы остановились в оберфеллахской гостинице, порекомендованной нам врачом из Линца и не обманувшей наших ожиданий, и пообщались с группой каменотесов-подмастерьев, которые после работы все вместе ужинали в ресторане гостиницы, пели, играли на цитре и таким образом вновь привлекли наше внимание к неисчерпаемым сокровищам каринтийской народной музыки. В поздний час каменотесы-подмастерья всей группой подсели к нашему столу, и каждый поведал нечто необычное или примечательное из своей жизни. Нам особенно запомнился подмастерье, рассказавший, как в семнадцать лет, чтобы выиграть пари, заключенное с товарищем, он забрался на шпиль колокольни в Тамсвеге, как известно, очень высокой. Еще немного, и я бы разбился насмерть, сказал помощник каменотеса и затем, напирая на каждое слово, добавил, что, мол, еще немного, и о нем бы написали в газете.

Так и было. Моряк никогда не скажет «наткнулся», «сел». «Задеть» – вот правильное слово, задел днище, навалился на причал. Если в Балтийском море при густом тумане один корабль протаранит другой прямо посередине и пустит его ко дну, то и в таком случае это называется – мы его забодали.

Наглядный урок

Открытая пачка из-под сигарет лежала на стойке, и Кой уставился на нее. Голова моряка, спасательный круг вместо виньетки и два корабля. Сколько времени он не видел такой пачки «Моряка» без фильтра, а ведь они были всегда. Теперь их редко увидишь, он даже не знал, что их все еще выпускают в этих белых, почти квадратных картонных пачках.

Забавно, что она их курит: морской аукцион, атлас Уррутия, да и он сам. ЗУС: Закон удивительных совпадений.

Репортер, пишущий корреспонденции из зала суда, ближе других к людскому горю во всей его абсурдности. Разумеется, в такой близости он не может пребывать всю жизнь, а лишь короткое время, иначе сойдет с ума. Вероятное и невероятное, неимоверное и неимовернейшее видит он в суде ежедневно, а ведь он зарабатывает свой хлеб, сообщая о действительных или только предполагаемых, но, что естественно, лишь постыдных преступлениях, и, разумеется, вскоре вообще перестает чему-либо удивляться. Об одном-единственном случае я все же хотел бы сообщить, потому что не было и нет в моей судебно-корреспондентской практике ничего более примечательного. Старший советник Верховного земельного суда по фамилии Феррари, который долгие годы был самой влиятельной фигурой в Зальцбургском земельном суде — обо всем происходящем в этом суде я, как уже было сказано, много лет подряд писал репортажи, — приговорил к двенадцати годам тюрьмы и выплате восьми миллионов шиллингов штрафа одного, как он заявил в своей заключительной речи, гнуснейшего шантажиста, экспортера говядины из Мурау, если я не ошибаюсь, и уже после вынесения приговора судья вдруг снова поднялся со своего места и сказал, что преподаст сейчас собравшимся наглядный урок. После этого непривычного заявления он молниеносно сунул руку под мантию, в карман пиджака, достал снятый с предохранителя пистолет и к ужасу всех присутствующих выстрелил себе в левый висок. Одно мгновение — и он был мертв.

– Ты знаешь его историю?

Проявления милосердия

Он показал на пачку. Она посмотрела на нее и удивленно подняла на него глаза.

– Какую историю?

Пожилая дама, жившая с нами по соседству, зашла в своем милосердии слишком далеко. Она приютила у себя, как ей казалось, бедного турка, и поначалу турок был ей благодарен, ведь новый поворот событий, вызванный милосердием пожилой дамы, позволил ему жить в ее городском доме, который располагался в большом саду, а не перебиваться в предназначенном под снос бараке для строителей. У пожилой дамы он устроился садовником и был мало-помалу одет ею во все новое, и сверх того — еще по-настоящему избалован. Однажды турок явился в комиссариат полиции и признался, что убил даму, которая из милосердия взяла его к себе в дом. Задушил, как установила судебная экспертиза во время сразу же предпринятого осмотра места преступления. Когда на суде турка спросили, зачем он убил, а точнее, задушил пожилую даму, он ответил — из милосердия.

– Историю Моряка?

Полезный совет

– Этого?

И он ей рассказал, рассказал, что на ленточке бескозырки у моряка со светлой бородой написано название броненосца – «Герой», на котором он заканчивал свою службу, о его юности на борту парусника, изображенного с другой стороны. О том, как мистер Плеер и сыновья купили его вышитые картины и портрет, чтобы начать выпуск сигарет «Моряк». Кой умолк, она курила – сигарета у нее в пальцах постепенно укорачивалась – и смотрела на него.

Один турист, который подсел к нам, скорее всего, потому, что мы показались ему интереснее других пассажиров поезда, направлявшегося вниз, в долину, — а ехали мы в пещеру Айсризенвельт, в Страну ледяных великанов близ Верфена, — рассказал, сколь глубоко он несчастен из-за того, что в ответ на вопрос, где бы провести отпуск и как следует отдохнуть, предложил коллеге, такому же банковскому служащему, как и он, совершить круиз по Адриатическому и Средиземному морям, когда-то доставивший ему самому немало удовольствия. И вот, по словам нашего попутчика, корабль, на котором его коллега пустился в плавание к Дубровнику, на Корфу и в Александрию, по все еще неустановленным причинам потерпел крушение поблизости от Крита, и коллега утонул вместе со всеми, кто совершал — как выразился наш попутчик— это странствие к катастрофе. Должно быть, пошел ко дну вместе с быстро затонувшим кораблем. Кораблекрушение и гибель коллеги настолько, мол, его поразили, что вот уже много лет он не находит себе покоя. Нас он спросил, что ему теперь делать, как освободиться от угрызений совести, однако дать ему совет мы не рискнули.

– Это хорошая история, – сказала она через некоторое время.

Предубеждение

Кой пожал плечами.

– Она не моя. Ее рассказывает Домино Витали Джеймсу Бонду в \"Операции «Гром». Я ходил на одном танкере, где было много романов Яна Флеминга.

В окрестностях Гросгмайна, куда мы вместе с родителями частенько ездили на выходные в так называемом ландо, которое было сделано еще в прошлом столетии в знаменитой своими экипажами эликсхаузенской мастерской, на лесной дороге мы вдруг увидели человека лет сорока-сорока пяти — а мы, надо сказать, очень быстро ехали под гору, чтобы вовремя добраться до тяжелобольного дяди, который обитал в охотничьем домике, выкупленном нашим дедом в начале века у одного из князей Лихтенштейнских и перестроенном им в философских, как он всегда выражался, целях, — так вот, человек этот, пытаясь нас задержать, стал посреди дороги и был настолько дерзок, что даже схватился за лошадиную упряжь и попробовал остановить ландо, что ему, естественно, сделать не удалось. Незнакомец действительно только в самый последний момент сумел отскочить в сторону и, несколько раз перекувырнувшись, избежать грозившей ему опасности, как мне с трудом удалось разглядеть в быстро наступавших сумерках. По правде говоря, мы решили, что наткнулись на одного из тех субъектов, которые промышляют темными делишками именно здесь, на баварско-австрийской границе, после того как, выражаясь языком юридическим, совершили побег из одного из наших многочисленных мест лишения свободы, — что и поставило нас перед необходимостью не останавливаться. Факт остается фактом: из подобных соображений мы бы без колебаний даже переехали незнакомца, вдруг оказавшегося у нас на пути, лишь бы самим не стать жертвами преступления, чего мы в тот момент опасались. На следующий день один работающий у дяди лесоруб рассказал нам, что в лесу, через который мы ехали прошлым вечером в ландо, было обнаружено изувеченное и замерзшее тело мужчины, который, как вскоре выяснилось, был одним из лучших работников дядюшки и человеком, очень ему преданным. Естественно, мы и словом никому не обмолвились о нашем ночном происшествии и просто передали глубочайшие соболезнования вдове того, кто покинул сей мир столь трагически.

Помнил он также, как на этом танкере, «Палестине», он полтора месяца проторчал заблокированным в порту Рас-Танура, в Саудовской Аравии, в разгар международного кризиса, доски палубы раскалялись под бешеным солнцем, догонявшим зной до шестидесяти градусов, а члены команды лежали по койкам, задыхаясь от духоты и скуки. «Палестина» была судном несчастливым, невезучим, из тех, на которых все враждуют, все всех ненавидят, перекрывают друг другу кислород: стармех, забившись в угол, бормотал себе под нос пьяную околесицу – ключ от бара прятали, и он пил спирт из медчасти, разбавляя его апельсиновым соком, – а первый помощник ни за что на свете не сказал бы капитану ни единого слова, даже если бы танкер через минуту напоролся на риф. В этой плавучей тюрьме у Коя было свободного времени больше чем достаточно, и он читал романы, Флеминга и другие, – в эти бесконечные дни, когда через открытый иллюминатор в каюту шел раскаленный воздух, от которого он только часто дышал открытым ртом, как рыба, вынутая из воды, а если поднимался с койки, на мятой грязной простыне оставался мокрый силуэт его обнаженного потного тела. На расстоянии трех миль от них в греческий танкер попала авиабомба, и дня два из его каюты был виден столб черного дыма, вертикально поднимавшийся в небо, а по ночам – зарево пожара, от которого горизонт становился красным, а темные силуэты стоявших на якоре судов – четко очерченными и очень уязвимыми. Тогда он каждую ночь просыпался от кошмара – ему снилось, что он плавает в море огня.

Подозрение

– Ты много читаешь?

В пресловутом городке Кицбюэль одного француза арестовали только за то, что горничная в гостинице \"Двуглавый орел\" обвинила его в попытке изнасилования, когда он в полночь заказал себе в номер тройной коньяк, однако сам француз, как писали газеты, в полиции решительно опроверг это обвинение, назвав его подлой и низкой альпийской клеветой. Француз оказался профессором германистики из знаменитой парижской Сорбонны и в кицбюэльском \"Двуглавом орле\" намеревался восстановить свои силы, потраченные на предпринятый им и занявший свыше двух лет перевод книги Ницше \"Так говорил Заратустра\". Резкая смена парижского климата на кицбюэльский, что естественно, не пошла французу на пользу, и следствием опрометчивой поездки из Франции в Тироль стал жестокий грипп, почти сразу по приезде в Китцбюэль сваливший его с ног и надолго приковавший к постели. Поскольку в полиции посчитали очевидным, что в тот день французский профессор был не в состоянии совратить горничную, тем более на самом деле причинить ей насилие, его уже через несколько часов освободили из-под ареста, и он вернулся в гостиницу. Горничную же из \"Двуглавого орла\" сразу с позором уволили, а когда она увидела в газете свою фотографию и подпись \"Клеветница из Кицбюэля\", то немедленно бросилась в воды Инна. Тело ее до сих пор не обнаружено.

– Читаю. – Кой потрогал свой нос. – Кое-что читаю. Но только про море.

– Есть и другие интересные книги.

Обмен

– Возможно. Но мне интересно только про море.

Мыслитель — из тех, о которых говорят, будто они мыслят днем, мыслят ночью и мыслят даже во сне, — приехал однажды в Фёклабрук и, осведомившись на центральной площади о первейшей в городе гостинице, остановился в знаменитом во всех отношениях «Глухаре», где, как говорят, самая лучшая во всей Австрии кухня. «Глухарь» не разочаровал даже такого мыслителя, напротив, кушанья и напитки многократно превзошли его ожидания, и он, не в силах сдержать свой порыв, пригласил хозяина к себе за стол с единственной целью: воздать ему должное. После того как мыслитель впервые в жизни рассыпался в высочайших похвалах, удостоив ими хозяина, ему вдруг пришла в голову мысль: не лучше ли зажить отныне жизнью хозяина гостиницы, а не мыслителя — и внезапно он сделал хозяину «Глухаря» предложение, спросив, не хочет ли тот поменяться с ним местами. Мыслитель еще не договорил, а хозяин «Глухаря» уже с готовностью согласился на обмен. И вот хозяин покинул «Глухарь» и отправился странствовать, как если бы он был мыслителем, а мыслитель остался в «Глухаре», словно был его хозяином. Оба они с той поры, что естественно, оказались ни к чему не пригодны — что хозяин гостиницы, что мыслитель.

Женщина снова посмотрела на него, а он пожал плечами и слегка покачался из стороны в сторону.

Только теперь ему пришло в голову, что ни слова не было сказано ни про типа с седой косицей, ни про то, что она там делала. Даже имени ее он не узнал.

Утренний поезд



Идя в утреннем поезде, мы выглядываем в окно именно в тот момент, когда проезжаем над ущельем, куда пятнадцать лет назад провалился наш школьный класс, с которым мы совершали экскурсию к водопаду, и думаем о том, что нас тогда спасли, а вот все остальные безвозвратно погибли. Учительница, которая вела нас к водопаду, сразу же после вынесения приговора повесилась перед зданием Зальцбургского земельного суда, приговорившего ее к восьми годам тюрьмы. Когда поезд проезжает над ущельем, в криках тех школьников нам слышатся и наши крики.

Через три дня в пансионе «Ла Маритима», в своем номере, лежа на спине, Кой созерцал мокрое пятно на потолке. «Kind of Blue». В наушниках его плеера после «So What», где контрабас тихо замирает, вступил корнет Майлса Дэвиса со своим знаменитым соло на двух нотах – вторая на октаву ниже первой, и Кой, словно замерший в невесомости, ждал освободительного разрешения темы, единственного вступления ударных, долгой реверберации тарелок и барабанной дроби, устилающей путь медленной, неотвратимой и поразительной меди корнета.

Прекрасный вид

Кой считал себя музыкально безграмотным, но любил джаз – за дерзость и изобретательность. Он пристрастился к джазу, когда ходил третьим помощником на «Федаллахе», сухогрузе пароходства «Зоелайн», где первым помощником был галисиец по имени Ньейра, который взял с собой пять пленок смитсоновской коллекции классического джаза. Это были записи от Скотта Джоплина и Бикса Бидербеке до Телониуса Монка и Орнетт Коулман, а также Армстронга, Эллингтона, Арта Татума, Билли Холлидея, Чарли Паркера и других. Много ночных часов провел Кой под звездами с чашкой кофе в руке и с джазом, опираясь на поручень и глядя в открытое море.

После многочасового подъема на Гросглокнер два связанных дружбой профессора Гёттингенского университета, остановившиеся на ночлег в местечке Хайлигенблют, добрались до площадки с подзорной трубой, укрепленной наверху глетчера. И хотя оба были скептиками, они, что естественно, не смогли, достигнув места, где стояла подзорная труба, устоять перед неповторимой, как они и предполагали, красотой высокогорья и стали уступать друг другу место перед подзорной трубой, чтобы избежать потом упрека, что кто-то из них, мол, нагло завладел окуляром. Наконец эти двое пришли к согласию, и старший, более образованный и, что естественно, более вежливый, первым посмотрел в окуляр и был потрясен увиденным. Когда же к подзорной трубе подошел его коллега, то, едва заглянув в окуляр, он издал пронзительный крик и, насмерть сраженный, упал на землю. Оставшийся в живых друг профессора, погибшего столь странным образом, естественно, до сих пор пытается понять, что же на самом деле увидел в тот день его коллега, ведь увидеть то же самое он определенно не мог.

Стармех, родом из Бильбао, по имени Горостиола, но более известный как Торпедист Тукуман, тоже любил эту музыку, и все трое дружили с джазом и друг с другом шесть лет, проходя одним и тем же квадрантом, а потом все вместе перешли на «Тештиго», судно-близнец той же компании «Зоелайн» и с тем же легким грузом, фруктами и зерном, ходили между Испанией, Карибами, Северной Европой и югом Соединенных Штатов. Это было самое счастливое время в его жизни.

Наоборот

Сквозь музыку в наушниках пробивались звуки радио, доносившиеся из патио, где всегда сушилось белье и где допоздна занималась дочка хозяйки пансиона. Она была девушкой угрюмой и совсем не обаятельной, Кой улыбался ей из вежливости, не получая в ответ ни улыбки, ни взгляда. Когда-то – в 1844 году, как утверждала табличка на двери, выходившей на улицу Арк-дель-Театре, – здесь размещались бани, теперь это был дешевый пансион для моряков. Он располагался между старым портом и китайским кварталом, и, разумеете\", мамаша, грубоватая дама с выкрашенными в красный цвет волосами, предупреждала дочку с самых юных лет о той опасности, которую представляли для нежного создания постоянные их клиенты, люди неотесанные и бессовестные, коллекционировавшие женщин в каждом порту и сходившие на берег только ради спиртного, наркотиков и более или менее невинных девиц.

Хотя я всегда терпеть не мог зоологические сады, а посетители подобных садов казались мне по-настоящему подозрительными, однажды я все же согласился прогуляться по шёнбруннскому парку и по настоянию моего спутника, профессора теологии, остановился перед клеткой с обезьянами, чтобы понаблюдать за ними, пока профессор давал обезьянам корм, припасенный специально для такого случая. Мой бывший соученик по университету, профессор теологии, тот самый, что уговорил меня пойти с ним в Шёнбрунн, вскоре скормил все свои припасы, и тогда обезьяны вдруг сгребли разбросанный по клетке корм и стали протягивать нам его сквозь решетку. Неожиданное поведение обезьян привело и меня, и профессора теологии в такой ужас, что мы тут же попятились и покинули Шёнбрунн через ближайший выход.

Из окна, перекрывая джаз в наушниках, доносился голос Ноэля Сото, который пел «Ночь самбы в испанском порту», и Кой прибавил громкость. Он был в одних трусах, на животе у него лежала раскрытая, обложкой кверху, книга «Капитан войны и моря» Патрика О\'Брайена. Но мысли его находились очень далеко от морских странствий капитана Обри и доктора Мэтьюрина. Пятно на потолке напоминало контурную карту какого-то берега, с мысами и бухтами, и Кой мысленно прокладывал курс между двумя точками, сильнее всего выступавшими в желтоватом море потолка. И, естественно, думал о ней.

Отель \"Вальдхаус\"

Когда они вышли из «Боадас», шел дождь. Мелкий, хотя довольно противный, дождь, словно лак, покрыл мостовые и тротуары, в которых отражались отблески огней, и прочерчивал пунктирные линии в снопах света проезжавших автомобилей.

Нам не повезло с погодой, не повезло и с соседями по столу, отвратительными во всех отношениях. Они сделали невыносимым для нас даже самого Ницше. И когда они насмерть разбились на своей машине и даже когда началось их отпевание в церкви Сильс-Марии, мы все еще продолжали их ненавидеть.

Она, видимо, не боялась, что ее замшевый жакет намокнет, и они шли вниз по аллее, проходившей посередине улицы, между газетными и цветочными киосками, которые уже начинали закрываться. Клоун-мим, стоически выдерживавший изморось, пробивавшую борозды в густом слое белой пудры, и такой печальный, что повергал в тоску прохожих на двадцать метров вокруг себя, посмотрел на них, когда спутница Коя наклонилась, чтобы положить монетку в стоявший перед мимом цилиндр. Она шла так же, как прежде – чуть впереди и поглядывая на тротуар слева от себя, словно предоставляя Кою выбор – идти ли рядом с ней или тихо скрыться. Он украдкой поглядывал на ее профиль между двумя прядями волос, колыхавшихся при ходьбе; и ее темно-синие глаза иногда посматривали на него, будто за взглядом должно было последовать раздумье или улыбка.

Лесовозчик Хаумер

В «Шиллинге» народу было немного. Он снова взял голубой джин с тоником, она решила пить только тоник. Официантка Эва, из Бразилии, подала бокалы, разглядывая ее с вызовом, а потом, приподняв бровь, пристально уставилась на Коя, постукивая при этом по стойке длинными ногтями, теми самыми ногтями, покрытыми зеленым лаком, которые три ночи назад совершенно сознательно вонзила в его голую спину. Но Кой только провел рукой по влажным волосам и продолжал улыбаться своей неизменной, тихой и очень спокойной улыбкой, так что официантка в конце концов только прошептала «ублюдок» и тоже улыбнулась, и даже не взяла денег за джин. Потом Кой со своей спутницей сели за столик перед большим зеркалом, в котором отражались бутылки, расставленные на противоположной стене.

Мы находились совсем близко от Аураха, когда, после подъема на вершину Хонгара и пятичасового возвращения по его хребту через Хёлленгебирге в долину, мы заглянули к лесовозчику Хаумеру, о котором уже давно ничего не было слышно. Хаумер не открыл даже на повторный стук, но мы были убеждены, что не ошиблись в своих предположениях и что он дома. Мы уже успели отойти от его дома, когда нам вдруг показалось, будто именно сейчас он нас услышал и собирается открыть, что и заставило нас вернуться. И действительно, нам открыл Хаумер, которого мы знали с самого раннего детства лучше, чем кого бы то ни было, и впустил нас, предложив присесть в так называемой нижней зале. На скамейках в нижней зале мы просидели довольно долго, пока вдруг не поняли, что Хаумер ни слова нам не сказал. Мы пробыли у него более часа, потом попрощались, но он так и не проронил ни звука. Только на следующий день, обсуждая эту встречу с кузеном, я узнал, что четыре года назад Хаумер потерял слух и голос из-за взрыва петарды, которую он взорвал в день свадьбы дочери, а венчалась она с помощником мясника из Нусдорфа. В тот момент я понял, что уже больше четырех лет не навещал Хаумера, не навещал человека, подумалось мне, которому столь многим обязан.

Их разговор по-прежнему перемежался долгими паузами. Она была неразговорчива и к этому времени рассказала только, что работает в музее, и лишь минут через пять он понял, что она имела в виду Морской музей в Мадриде. Он пришел к выводу, что она изучала историю, а кто-то, возможно ее отец, был кадровым военным. Кой не знал, связано ли это как-то с ее обликом хорошо воспитанной девушки. Разглядел он и ее сдержанную твердость, и внутреннюю, тайную, уверенность, которая его пугала.

Шутки в сторону

Лишь гораздо позже, когда они уже шли под аркадами площади Реаль, до Коя дошло, что тип с седой косицей так и не возник в их разговоре. Она сказала только, что атлас Уррутии действительно очень ценная вещь, хотя и не уникальная, но Кою так и не стало ясно, приобрела она его для музея или для себя. Да, интересный атлас, уклончиво сказала она, когда он намекнул на сцену между нею и мужчиной с хвостиком, что произошла на улице Консел-де-Сент, да-да, в приобретении таких вещей всегда кто-то заинтересован. Коллекционеры, добавила она, помолчав. Всякие такие люди. Потом слегка наклонила голову и спросила, как ему живется в Барселоне, и было совершенно ясно, что она хочет сменить тему. Кой рассказал о пансионе «Маритима», о своих прогулках в порту, о солнечных утрах на террасе «Универсаля» напротив здания комендатуры военно-морского округа, где, заплатив за кружку пива, можно сидеть три-четыре часа с книгой и плеером.

Комический актер, во время выступлений которого в залах обычно не оставалось ни одного свободного места, десятилетиями добывавший себе пропитание лишь тем, что смешил людей, стал настоящей находкой для туристов из Баварии, обнаруживших его в центре Зальцбурга, на уступе скалы возле так называемого Водопоя для лошадей. Комический актер, одетый в традиционные кожаные штаны, с тирольской шапочкой на голове, объявил группе туристов, что намерен прямо сейчас броситься вниз, что тут же, как и следовало ожидать, вызвало взрыв хохота. Актер на это будто бы сказал \"шутки в сторону\" и действительно в мгновение ока бросился со скалы вниз.

Потом заговорил о том, что его ждет, о том, что невозможно жить на суше без работы и без денег. В эту минуту ему показалось, что в конце аркады он видит усатого коротышку с зализанными волосами, в клетчатом пиджаке, который был сегодня на аукционе.

Превысили

Кой внимательно посмотрел на него, чтобы окончательно убедиться, и повернулся к ней – заметила ли она, но в глазах ее не было никакого выражения, словно ничего особенного она не видела. Когда Кой снова посмотрел на коротышку в клетчатом пиджаке, тот, как ни в чем не бывало, шел заложив руки за спину.

Отец семейства, которого все вокруг десятилетиями прославляли за незаурядную преданность идеалам семьи и который одним субботним вечером, правда в необычайно душную пору, убил четверых из шести своих детей, предстал перед судом и в свое оправдание заявил, что дети в таком количестве превысили все мыслимые пределы.

Они оказались перед «Трубочным клубом», Кой быстро прикинул в уме, сколько еще оставалось в его бумажнике, и решил, что может позволить себе пригласить ее выпить еще стаканчик, ну а в худшем случае Роджер, здешний менеджер, поверит ему в долг. Ее явно поразило это необычное заведение, звонок на двери, старая лестница и бар на втором этаже, забавная стойка, диван и гравюры из «Шерлока Холмса» на стене. Джаза в это вечер не было, и они стояли одни-одинешеньки у стойки, а Роджер на другом ее конце решал кроссворд. Она захотела попробовать голубого джина и сказала, что запах ей нравится, а потом призналась, что в восторге от этого места, и прибавила, что не предполагала найти в Барселоне ничего подобного. Кой сказал, что заведение это вот-вот закроется, так как соседи постоянно жалуются на шум и музыку, в общем, она находится на палубе корабля, который скоро пойдет на металлолом. В уголке рта у нее оставалась капелька джина с тоником, и он подумал, как хорошо, что в желудке у него болтается только три порции джина, еще бы пара стаканов, и он потянулся бы к ней, чтобы пальцем смахнуть эту капельку, а не похоже, чтобы такая женщина позволила прикасаться к своему лицу какому-то там моряку, с которым едва знакома и с которым она, из чувства благодарности, держится вежливо и сдержанно. И тогда он наконец-то спросил, как ее зовут, она снова улыбнулась – на сей раз через несколько мгновений – словно ей надо было куда-то сходить за этой улыбкой, потом ее глаза пристально посмотрели в его или, точнее, пристально смотрели в его глаза в течение долгой и напряженной секунды, и она назвала свое имя. Он решил, что оно такое же необычное, как и ее лицо, это имя ей шло, она произнесла его один-единственный раз громко и внятно, затем отстраненная улыбка исчезла с ее губ. Кой попросил у Роджера сигарету для нее, но ей больше не хотелось курить. Поглядев, как она подносит стакан ко рту, как блестят сквозь стекло ее белые зубы, о которые влажно позвякивают кусочки льда, он опустил глаза ниже, на поблескивающую в расстегнутом воротнике блузки серебряную цепочку, на кожу, которая от этого блеска казалась еще горячее, и спросил себя, а был ли хоть один мужчина, который сумел сосчитать все эти веснушки до самого Края земли, до мыса Финистерре, которым оканчивается Иберийский полуостров. Пересчитал ли их кто-нибудь, спокойно, неспешно продвигаясь на юг, как хотелось бы сделать это ему. А потом, подняв глаза, увидел, что она правильно истолковала его взгляд, и, когда сказала, что пора идти, почувствовал, как сердце его пропустило один удар.

Рецепт



В Линце на прошлой неделе умерло сто восемьдесят человек, заболевших гриппом, который сейчас свирепствует в Линце, но причиной случившегося стал вовсе не грипп, а рецепт, потому что новый аптекарь его неправильно понял. По всей вероятности, аптекарь предстанет перед судом по обвинению в непредумышленном убийстве, и, быть может, как пишет газета, — еще до Рождества.

Из приемника хозяйской дочки доносился тот же голос, но теперь это была уже «Королева китайского квартала». Кой выключил свой плеер – Майлс Дэвис исполнял «Саэту», четвертую тему из «Испанских скетчей», – и отвел глаза от пятна на потолке. Книгу и наушники он бросил на простыню, потом встал и прошел по узкой комнате, которая сильно напоминала ему камеру в Ла-1уайре, куда он однажды угодил на двое суток вместе с Торпедистом Тукуманом и галисийцем Ньейрой, – озверев от бесконечных фруктов, они сошли на берег, чтобы купить свежей рыбы на уху, и Ньейра сказал, подождите меня минут пятнадцать, я глотну кофейку, а через некоторое время они услышали через окно, как он зовет на помощь, они вбежали и разнесли этот бар, перебили бутылки, переломали столы и ребра того типа, у которого оказался бумажник галисийца, а капитан, дон Матиас Норенья, здорово разозлился, ведь ему пришлось выручать их, подмазав венесуэльских полицейских пачкой долларов, которые он потом высчитал из их жалованья до последнего цента.

Разочарованные англичане

Когда он припомнил все это, ему стало немного грустно. В зеркале над умывальником он увидел свои крепкие плечи и усталое, небритое лицо. Кой открыл кран, и когда вода стала похолоднее, начал плескать ее себе в лицо и на шею, отфыркиваясь и тряся головой, как собака под дождем. Он сильно растерся полотенцем и некоторое время стоял неподвижно, рассматривая себя – крепкий нос, темные глаза, резкие черты лица, – словно оценивая свои шансы. Ноль без палочки, решил он. С таким рылом тебе ничего не светит.

Несколько англичан попались на удочку одного горного проводника из Восточного Тироля и совершили вместе с ним восхождение на Три Зубца; поднявшись на самую высокую из трех вершин, они были глубоко разочарованы той панорамой, которую развернула перед ними природа, и прямо на вершине, недолго думая, убили проводника, отца семейства, а у того на иждивении было трое детей и, как говорят, глухая жена. Когда они осознали, что же на самом деле совершили, то один за другим тут же бросились в пропасть. Как написала об этом событии одна из бирмингемских газет, Бирмингем потерял самого своего выдающегося газетного издателя, самого своего замечательного управляющего банком и самого своего порядочного гробовщика.

Он вытащил ящик из комода, нашел конверт, в котором держал деньги. Их и так было немного, а за последние дни запас угрожающе сократился. Минуту он постоял, прокручивая в голове некую мысль, потом подошел к шкафу и вытащил сумку, в ней хранилось все его невеликое имущество: несколько зачитанных книжек, офицерские погоны, золотые просветы которых уже начали зеленеть, магнитофонные пленки с джазом, альбом для фотографий в форме портфеля – учебный парусник «Эстрелья дель Сур» идет в крутой бейдевинд, Торпедист Тукуман и галисиец Ньейра за стойкой бара в Роттердаме, он сам с нашивками первого помощника опирается о планшир «Ислы Негры» под Бруклинским мостом – и деревянная шкатулка, в которой лежал секстант. Это был хороший секстант фирмы «Вимс энд Плат» с семью фильтрами, зачерненными металлическими частями и золотистой латунной алидадой. Кой купил его в рассрочку, как только получил звание штурмана, с первого же жалованья. Системы навигационных спутников приговорили этот инструмент к смерти, но каждый моряк, достойный этого звания, знает – что подтверждается и электроникой, – как он надежен для определения широты в полдень, когда солнце стоит в зените, или ночью, по низкой звезде над горизонтом: навигационные эфемериды, таблицы, три минуты вычислений. Военные заботятся о своем оружии и чистят его, и Кой на протяжении всех этих долгих лет старался содержать свой секстант так, чтобы соленая влага не попадала на него, протирал зеркала и сверял возможные погрешности рефракции. Даже сейчас, на суше, он носил его с собой на берег, чтобы измерять высоты, сидя на скале у моря. Привычка осталась с тех времен, когда он ходил на «Монте Пекеньо», своем третьем судне, если считать «Эстрелью дель Сур». «Монте Пекеньо» был танкер водоизмещением 275 тысяч тонн компании «Энпетроль», и капитан дон Агустин де ла Герра любил придавать особую торжественность полудню, моменту определения местоположения судна. Он приглашал офицеров и стажеров на рюмку хереса после того, как они все, стоя на мостике, через затемненные фильтры своих инструментов и полагаясь на хронометр капитана, вычисляли высоту солнца над горизонтом. Это был капитан старой школы, не без грубости, но отличный моряк, еще того времени, когда большие танкеры порожняком ходили в Персидский залив через Суэц и возвращались груженые, огибая Африку вокруг Мыса Доброй Надежды. Как-то раз он за непочтительность спустил стюарда с трапа, а когда профсоюз подал жалобу, ответил, что стюарду еще повезло, потому что века полтора назад его попросту повесили бы на рее. На моем судне, сказал он однажды Кою, или ты соглашаешься с капитаном, или не раскрываешь рта.

Успешный концерт

Так называемое Общество камерной музыки, прославившееся тем, что исполняет лишь старинную классическую музыку на оригинальных старинных инструментах и включает в свою программу только Россини, Фрескобальди, Вивальди и Перголези, давало концерт в старом замке на Аттерзее с дотоле невиданным успехом. Аплодисменты смолкли лишь в тот момент, когда в запасе у оркестра не оставалось больше ни одного номера на бис. И только на следующий день музыкантам раскрыли то обстоятельство, что играли они в пансионе для глухонемых.

Сказал он это за рождественским ужином в Средиземном море во время десятибалльного шторма, из-за которого им пришлось заглушить машины напротив мыса Бон. Кой, тогда студент мореходки и стажер на борту «Монте Пекеньо», разошелся с ним во мнениях по поводу какой-то ерунды, и тот швырнул салфетку и проговорил все это насчет того, что на его судне и так далее. Потом приказал Кою идти на вахту, на мостик на штирборт, где он и провел следующие четыре часа в темноте, и там его хлестал ветер, дождь и брызги волн, разбивавшихся о танкер. Дон Агустин де ла Герра был редким пережитком прежних времен, деспотичным и жестким, но когда панамский сухогруз с пьяным русским штурманом на вахте въехал им носом в корму ночью, а из-за дождя и града в Ла-Манше от радаров толку не было, он сумел удержать танкер на плаву и довел его до Дувра, не пролив ни капли нефти и сэкономив компании плату за буксиры. В наше время, говорил он, любой недоумок может перевернуть мир, нажимая на кнопки, но если электроника откажет, или американцам стукнет в голову выключить свои проклятые спутники – вот уж дьявольское изобретение, – или какой-нибудь большевик, сукин сын, вмажет тебе по заднице посреди океана, то хороший секстант, компас и хронометр доведут тебя куда хочешь. Так что практикуйся, парень, практикуйся. Кой слушался капитана и практиковался дни, месяцы, годы; с тем же секстантом, но уже позже, он определялся и в глухие опасные ночи, и в центре страшных штормов, прокатывавшихся от одного берега Атлантики до другого; весь мокрый, держась за трап, когда нос корабля то взмывал вверх, то проваливался в бездну, он, уставившись одним глазом в подзорную трубу, отчаянно подкарауливал появление едва заметного красноватого диска среди подталкиваемых норд-остом туч.

Для научных открытий

Ему стало немного грустно, когда он почувствовал знакомую тяжесть в руке, повернув алидаду, которая цеплялась за зубцы лимба, градуированного от 0 до 120. Потом прикинул в уме, сколько запросить с Серхи Соланса, который долгие годы восхищался этим секстантом, потому что, как он говорил, когда они, по обыкновению, заходили выпить в «Шиллинг», таких уже не делают. Серхи был хороший парень: если они вместе выпивали, он почти всегда оплачивал долю Коя – с тех пор, как Кой оказался на суше и на мели, – и не затаил на него зла за то, что Кой затащил в постель Эву, бразильскую официантку в тот вечер, когда ее грудь (95 см) без бюстгальтера, которого она никогда не носила, так дьявольски выпирала под тонкой майкой, а Серхи был слишком пьян, чтобы возмущаться. Кроме того, они вместе учились в мореходке, стажировались вместе на трейлере «Мигалоте», принадлежавшем компании «Родригес и Солньер», а теперь он готовился к экзамену на старшего помощника, чтобы работать на регулярной транс-средиземноморской линии, которая дважды в неделю делала рейс Барселона – Пальма-де-Майорка. Все равно что водить автобус, говорил он. Но с таким секстантом в каюте человек все-таки чувствует себя моряком.

Внезапно сошедший с ума парикмахер, в своем лондонском салоне отрезавший опасной бритвой голову некоему герцогу, якобы члену королевской семьи, и находящийся сейчас в Редингском доме умалишенных — в прошлом это была прославленная Редингская тюрьма, — по слухам, недавно заявил, что предоставит свою голову в распоряжение именно для тех научных открытий, каковые, по его мнению, Стокгольмская академия отметит Нобелевской премией, причем уже лет через восемь, от силы — через десять.

Он установил алидаду в центр лимба и осторожно положил секстант на место. Потом подошел к комоду, взял бумажник и вытащил визитную карточку, которую три дня тому назад дала ему, прощаясь на углу Рамблас, та женщина. На карточке не было ни адреса, ни телефона, только имя и фамилия: Танжер Сото. Ниже четким круглым почерком, с кружочком над i вместо точки, она написала адрес мадридского Морского музея.

Закрывая шкатулку с секстантом, Кой насвистывал «Ночь самбы в испанском порту».

Остроумно и слабоумно

Всемирно известный французский философ, которого десятилетиями считали самым значительным философом своего времени, возвращаясь из Москвы, куда его пригласила Академия наук, заехал в Вену, чтобы в Венской академии наук выступить с тем же докладом, который он уже прочитал в Москве. После его доклада я побывал в гостях у двух профессоров, членов Венской академии наук, которые так же, как и я, слушали французского философа. Одному из них и доклад, и сам докладчик показались весьма остроумными, другому же — весьма слабоумными, причем оба сумели изложить свое мнение как доказательно, так и обстоятельно.

II

Трафальгарская витрина

Характер

На ужин мы пригласили, как говорят в Вене, ученого человека, чтобы он поведал нам о современных течениях в мире культуры и искусства, всегда вызывавших у нас живейший интерес. Однако вместо того, чтобы удовлетворить нашу жажду знаний в области философии, литературы и искусства, этот самый ученый, известный профессор Венского университета, увидел в приглашении лишь повод просветить нас по поводу скверного, на его взгляд, характера коллеги, который недавно опубликовал книгу на тему, являющуюся, в сущности, делом всей жизни нашего гостя. Днем позже наш гость нанес визит одному из общих друзей, другу того самого профессора, которого он накануне грубо унизил в наших глазах, — однако на сей раз наш гость стал превозносить своего конкурента, поставил его выше всех, причем не только по части характера, но и по части научных заслуг.

Трудности бывают только на суше. Д.Хефтен «Как противостоять шторму»
Заблуждение Мооспруггера

Потом он понял, что это было – как в пропасть прыгнуть, совсем уж удивительный поступок для Коя, который не помнил, чтобы хоть раз в жизни прокладывал курс второпях. Он принадлежал к тому сорту людей, которые, сидя в штурманской рубке, спокойно, не торопясь и добросовестно делают необходимые пометки на навигационной карте. До того, как он не по своей воле оказался без моря и без корабля, именно это и приносило удовлетворение от профессии, в которой столько всего требовалось, чтобы вовремя проложить точный курс между двумя точками, находящимися на разных широтах и долготах. Мало было в жизни удовольствий, сравнимых с этими часами, которые он проводил, вычисляя курс, дрейф и скорость судна, и в результате мог предсказать, что мыс такой-то или маяк такой-то появятся на горизонте через двое суток около шести утра в тридцати градусах по бакборту, а потом, в назначенный час, ждать, поднеся бинокль к глазам, на влажном от утренней росы мостике, когда как раз там, где и было вычислено, появятся серые очертания мыса или проблесковый огонь; отхронометрировав его период, он получал подтверждение правильности своих вычислений. В это мгновение Кой всегда внутренне улыбался, улыбался спокойно и удовлетворенно. Потом, наслаждаясь этой уверенностью, которую ему обеспечивали математика, навигационные приборы и собственный профессионализм, он приваливался к тихой и темной рубке или наливал себе кофе из термоса, довольный тем, что находится здесь, на хорошем судне, вместо того чтобы метаться в неопределенном мире суши, который, к счастью, отсюда представлялся лишь призрачным сиянием за горизонтом.

Профессор Мооспруггер сказал, что отправился было встречать на Западном вокзале коллегу, знакомого ему только по переписке. Но он на самом деле ожидал увидеть совсем не того человека, который и в самом деле приехал на Западный вокзал. Когда я объяснил Мооспруггеру, что так бывает всегда, — всегда приходит кто-то другой, а не тот, кого мы ожидаем увидеть, — он вскочил и ушел прочь с единственной целью: разорвать все знакомства, которые появились у него на протяжении всей жизни, и навсегда отказаться от них.

Почта

Однако пунктуальность, с которой он наносил курс на морские карты и которая упорядочивала его жизнь, не спасла его ни от ошибки, ни от провала. Сказать «земля прямо по курсу», а потом физически ощутить наличие этой самой земли и все последствия непосредственного сближения с нею – совсем разные вещи, и не всегда они вписываются в упорядоченность жизни. Земля существовала, на картах и вне карт, и она решительно заявляла о себе в самые неожиданные моменты, как обычно все подобное и происходит, пробивала утлое убежище – плавающий в необъятном океане кусок железа, на котором Кой чувствовал себя в полной безопасности. За шесть часов до того, как «Исла Негра», контейнеровоз компании «Мингес Эскудеро», села на мель на полпути между Мысом Доброй Надежды и Мозамбикским проливом во время вахты Коя, он, первый помощник, поставил капитана в известность, что карта Британского адмиралтейства особо предупреждает о неточности указания глубин в этом районе. Но капитан торопился, а кроме того, он ходил в этих водах двадцать пять лет по тем же картам и никаких проблем у него не возникало. Они опаздывали на два дня, так как в Гвинейском заливе попали в шторм, а еще вынуждены были вызвать вертолет, чтобы эвакуировать матроса, который сломал позвоночник возле намибийского Берега Скелетов. Английские карты настолько подробны, что их всегда покрывают папиросной бумагой, сказал капитан во время ужина. Путь свободен, двести сорок морских саженей от самых высоких мелей, и на карте ни одного мушиного следа. Так мы и пройдем между островом Терсон и островом Моуэтт-Грейв. Все произошло как по-писаному – папиросная бумага и мушиный след между островками.

После смерти нашей матери почта в течение многих лет продолжала доставлять адресованные ей письма. Ее смерть почта к сведению не приняла.

Капитан был галисиец, шестидесяти с чем-то лет, небольшого роста, с красным лбом и седыми волосами. Он свято верил лоциям Британского адмиралтейства, прозывался доном Габриэлем Моа, сорок морских лет проложили борозды на его лице, и за все это время никто не видел, чтобы он потерял самообладание, даже тогда, в начале девяностых, когда, по рассказам, штормовой волной посреди Атлантики у него смыло одиннадцать контейнеров и он больше суток шел с креном в двадцать градусов.

Комедия

В одном театре четыре актера увлеклись идеей самостоятельно написать комедию, потому что произведения сочинителей комедий казались им раз от разу все более тошнотворными и скучными, и вот они тут же взялись за работу, но писали, естественно, только о самих себе, хоть и заранее условились, что каждый, мол, напишет роль для себя в комедии, которую они после основательных и действительно растянувшихся на целую неделю размышлений, ничего другого так и не придумав, назвали «Автор» и вот по прошествии трех месяцев с начала всей затеи они уже представили ее на сцене. Как сообщается, даже этого автора ожидал полный провал.

Он был из тех капитанов, за которых судовладельцы и подчиненные руку в огонь сунут: сдержанный на капитанском мостике, серьезный в каюте, незаметный на суше. Капитан старинного разлива, из тех, кто офицерам и стажерам говорит «вы», кого никак нельзя заподозрить в ошибке. Потому Кой и держался того курса, на котором английские карты указывали неточность в измерениях глубин, и через двадцать минут после начала своей вахты он услышал, как стальной корпус «Ислы Негры» скрежещет по камню, содрогаясь под его ногами; и он, очнувшись, приказал по телеграфу: «Стоп машина», и тут капитан Моа с всклокоченными волосами выскочил на мостик в пижаме и уставился в темноту ночи с очумелым, бессмысленным выражением, какого Кой у него никогда не видел. Капитан только пробормотал три раза подряд «не может быть», а потом, словно так и не проснувшись полностью, пробормотал «стоп машина», хотя машину заглушили уже пять минут назад и рулевой недвижно застыл у руля, поглядывая поочередно на капитана и на Коя; Кой же смотрел на капитана с той ужасной уверенностью, которая дается внезапным озарением, смотрел на этого заслуженного командира, чьи приказания он полчаса назад исполнил бы, закрыв глаза, пусть даже в Малаккском проливе с выключенным радаром, и видел человека, который впервые не успел натянуть маску своей фальшивой репутации или, быть может, – ведь людей меняет и возраст, и внутренние причины, – маску того успешного моряка, которым он был когда-то, а сейчас он был таким, каким был на самом деле: ошеломленным стариком в пижаме, которого события застали врасплох, который не в состоянии отдать разумный приказ. Бедняга, он боялся, что пропала его пенсия, заслуженная за долгих сорок лет.

Предостережение

Предупреждение на британской лоции было не напрасным: во всяком случае, уж одна-то необозначенная подводная скала в проливе между Терсоном и Моуэттом была, и космический шутник хохотал где-то там, во Вселенной, потому что эта одинокая скала в безбрежном океане оказалась точнехонько по курсу «Ислы Негры», так же точно, как знаменитый айсберг – по курсу «Титаника», и пришлось это столкновение на вахту первого помощника Мануэля Коя. Как бы там ни было, оба – и капитан, и первый помощник – заплатили за все. Комиссия по расследованию, состоявшая из представителя компании и двух капитанов торгового флота, приняла во внимание послужной список капитана Моа и ограничилась тем, что досрочно и втихую отправила его на заслуженный отдых. Коя же упомянутая лоция Британского адмиралтейства разлучила с морем И вот он оказался в Мадриде; застыв перед фонтаном со статуей мальчика, который с улыбкой одержимого душил дельфина, Кой больше всего походил сейчас на потерпевшего кораблекрушение, выброшенного морем на шумный пляж в разгар купального сезона.

В прошлом году один коммерсант из Кобленца осуществил мечту всей жизни — увидеть пирамиды в Гизе, но после осмотра пирамид назвал поездку в Египет величайшим разочарованием в своей жизни, что мне легко понять, ведь я и сам в прошлом году побывал в Египте, и разочаровали меня именно пирамиды. Мне, правда, удалось очень быстро справиться с этим чувством, а коммерсант из Кобленца за свое разочарование решил отомстить: много месяцев подряд он размещал многостраничные объявления в самых влиятельных газетах Германии, Швейцарии и Австрии, призывая всех, кто собирается ехать в Египет, отказаться от осмотра пирамид и прежде всего пирамиды Хеопса, разочаровавшей его более прочих до глубины души. Публикуя эти антиегипетские и противопирамидные прокламации, как сам он их называл, коммерсант за короткое время растратил свое состояние и оказался в крайне бедственном положении. Его объявления, естественно, не оказали ожидаемого воздействия на тех, кто собирался в Египет, наоборот — число посетивших Египет в нынешнем году, по сравнению с прошлым годом, выросло вдвое.

Выехал

Засунув руки в карманы, он издалека – поверх множества автомобилей, поверх какофонии множества гудков – созерцал бронзовый галеон перед домом номер пять на Пасео-дель-Прадо. Да, он не знал гидрографических закавык на курсе, которым собирался следовать, но уж слишком давно он мысленно оставил позади ту точку, где еще можно было изменить курс и повернуть судно. Секстант «Вимс энд Плат», который его друг Серхи Соланс купил в конце концов по вполне разумной цене, обеспечил Кою билет на поезд Барселона – Мадрид, использованный им сегодня ночью, а также фонд выживания с гарантированной плавучестью на две недели, часть этого фонда находилась у него в кармане, а другая – в холщовой сумке, оставленной в камере хранения вокзала Аточа. Было двенадцать сорок пять солнечного весеннего дня, пестрый и шумный поток машин катился в сторону площади Сибелес, рядом с Паласио-де-Корреос, за которым скрывалась ставка верховного главнокомандования и служебные помещения Морского музея. Полчаса назад Кой посетил Главное управление торгового флота, расположенное на два квартала дальше, он хотел узнать, что у него нового по административной линии. Служащая управления, немолодая женщина с любезной улыбкой, у которой на столе стоял горшок с геранью, перестала улыбаться, когда, нажав соответствующие клавиши, увидела на экране монитора файл Коя. В апелляции отказано, сказала она безличным голосом. Официальное извещение он получит по почте. И перестала обращать на него внимание, вернувшись к своим делам. Быть может, отсюда, из этого кабинета в трехстах морских милях от ближайшего моря, эта женщина вдыхала романтику моря и ей не по душе были моряки, которые сажали свои корабли на мель. А может быть, все наоборот: она – бесстрастная, объективная чиновница, для которой посадить корабль на мель в Индийском океане – проступок, ничем не отличающийся от дорожного происшествия, а моряк, отстраненный от работы и занесенный в черный список работодателей, ничем не отличается от любого человека, лишенного суровым судьей водительских прав. Плохо то, размышлял Кой, что в этом последнем случае женщина не так уж и не права.

В наше время, когда спутники дают координаты и курсы, а мобильные телефоны смели с мостиков тех моряков, которые умели принимать решения, когда любой чиновник воображает, что может управлять трансатлантическими лайнерами и танкерами водоизмещением сто тысяч тонн, мало что отличает моряка, посадившего судно на мель, от водителя, вылетевшего с дороги, забыв нажать на тормоза или сев за руль в пьяном виде.

Одиннадцать лет назад выехал в Австралию, а через девять лет вновь вернулся на свою штирийскую родину мой бывший одноклассник, который полгода назад снова покинул Штирию, хотя прекрасно знал, что опять вернется и будет до тех пор выезжать в Австралию и возвращаться в Штирию, пока он либо в Австралии, либо в Штирии не обретет вечный покой. В свое время его отец, младший пекарь из Мёлльталя, тот, что учился в школе вместе с моим отцом, по меньшей мере раз двадцать переезжал из Каринтии в Штирию и обратно, пока наконец не обрел вечный покой в Каринтии, в Арндорфе близ Санкт-Фейта-на-Глане, в старой кузнице, ставшей его последним пристанищем, где он повесился на первом попавшемся железном крюке из-за тоски по Штирии, даже не подумав о жене и детях, как с упреком говорили люди сразу после его смерти и еще много лет спустя.

Он постоял, раздумывая о том, что предпринять дальше, пока все эти мысли не остались далеко позади по курсу. Наконец он решился. Поглядывая по сторонам, он подождал, когда ближайший светофор прервет бесконечный поток автомобилей, и потом уверенно зашагал под каштанами с молодой листвой, пересек улицу и подошел к входу в музей, где стояли в карауле курсанты мореходки в штанах с красными бахромчатыми лампасами, в белых портупеях и касках; прежде чем пропустить его через арку детектора на металл, они с любопытством разглядывали его тужурку. У него засосало под ложечкой, когда он, поднявшись по широкой лестнице, свернул на площадке направо и в конце концов оказался перед книжным киоском, рядом с огромным двойным штурвалом корвета «Наутилус». Налево была дверь в помещения администрации и служб, направо – выставочные залы. На стенах висели картины и модели кораблей, за столиком с выражением скуки на лице сидел моряк в форме, а за прилавком киоска, где продавались книги, гравюры и музейные сувениры, стоял штатский. Кой облизнул губы, у него внезапно пересохло во рту. Он обратился к штатскому:

– Мне нужна сеньорита Сото.

Оторван от жизни

В горле тоже пересохло, и голос звучал хрипло.

Он быстро взглянул налево, на дверь, боясь, что сейчас появится она, и вид у нее будет либо удивленный, либо раздраженный: какого черта тебя сюда принесло и тому подобное. Он провел ночь без сна, прислонив голову к собственному отражению в темном стекле и раздумывая, что он ей скажет, но сейчас все это стерлось, как след за кормой. И, подавляя желание повернуться и уйти, он переминался с ноги на ногу, пока человек за прилавком, средних лет, в очках с толстыми стеклами и доброжелательным выражением лица, изучал его.

Некий столяр из городка Мария-Зааль (популярного места паломничества в Каринтии) обратился к занятиям литературой под влиянием одного одаренного от природы композитора — мы и сами много лет подряд считали, что второго такого гения просто нет, — и стал писать стихи и маленькие комедии, которые, с точки зрения тех, кому эти стихи и маленькие комедии попадали в руки, были, с одной стороны, непригодны для чтения, а с другой, непригодны для постановки по той простой причине, что понять их никто не мог, — и вот этот самый столяр от непризнанности впал в отчаяние и в тот день, когда ему исполнилось двадцать два года, бросился в озеро Лэнгзее и утонул. В короткой заметке, опубликованной в местной газете, после того как обнаружили его тело, особо подчеркивалась его оторванность от жизни.

– Танжер Сото?

Де Орио

Кой кивнул, ощущая некоторую нереальность происходящего. Странно слышать, подумал он, это имя от другого человека. В конечном счете, решил он потом, есть же у нее собственная жизнь. Есть люди, которые говорят ей «привет», «пока» и тому подобное.

– Да, – сказал он.

На горе Грасберг, что в окрестностях Гмундена, был обнаружен семидесятипятилетний мужчина с итальянским паспортом, который уверял, будто он родом из деревеньки Райндльмюле, расположенной прямо у подножия горы, чему жандармы, естественно, не поверили, но, поскольку он совершенно продрог, ему для начала позволили отогреться в пансионе Шахингера, в Райндльмюле. По паспорту этого человека звали Де Орио, но он заявил, что его настоящая фамилия Пфустер и что примерно в 1907 году, то есть когда ему еще не исполнилось и восьми лет, он ушел с бродячим цирком, выступавшим в Райндльмюле, сначала в Чехию, а потом через Польшу и Румынию в Италию — и в конце концов остался при этом цирке. Накануне Второй мировой войны, а точнее, сказал он, в 1937-м, когда ему было уже далеко за тридцать, он вместе с цирком снова приехал в Верхнюю Австрию, в район озера Траун, — цирк тогда действительно выступал в Райндльмюле. Однако, продолжал мужчина, он предпочел остаться неузнанным, у него не возникло ни малейшего желания задержаться в Райндльмюле, и он опять уехал вместе с цирком, на сей раз — в Венгрию и Македонию. И лишь сейчас, так сказать, на закате своих дней, он решился на трудную дорогу и вернулся в Райндльмюле. Очень скоро жандармы смогли убедиться в достоверности всех сведений, полученных от того, кто по паспорту был итальянцем, на самом же деле — райндльмюльцем. Как попутно выяснилось, жители этой деревни долгое время не сомневались в том, что маленький Пфустер упал в бурную реку Аурах и был унесен течением.

И вдруг он почувствовал, что нет ничего странного или нелепого в том, что он приехал в Мадрид, что сумка его валяется в камере хранения на вокзале Аточа, что он пришел сюда ради встречи с женщиной, с которой он всего-то и провел часа два. С женщиной, которая его и не ждет.

Светописцы

– Она вас ждет?

Он пожал плечами.

В местечке Эбензее несколько лет назад поселился фотограф, о котором с первого же дня пошел слух, будто он долгие годы провел в тюрьме за надругательство над тринадцатилетним мальчиком из Ишля. Естественно, в Эбензее не нашлось никого, кто захотел бы фотографироваться у этого фотографа, ожидавшего большой прибыли или по крайней мере неплохого заработка именно в Эбензее, где круглый год играли много свадеб, — так что ему пришлось закрыть свое дело и снова уехать. В слухе этом не было ни слова правды, а распространял его Штрёснер, фотограф из Траункирхена. Штрёснер недавно сообщил нам, что его коллега покончил с собой, но каким способом — это, мол, неизвестно.

– Возможно.

Вернулся

Человек за прилавком раздумчиво повторил:

«Возможно». Он недоверчиво разглядывал Коя, и Кой пожалел, что не сумел утром побриться, он брился перед тем, как отправиться на вокзал Сане в Барселоне, и сейчас на подбородке уже вылезла темная щетина. Он поднял было руку, чтобы потрогать ее, но на полпути все-таки остановился.

Если здешние газеты и пишут о выдающемся художнике родом из здешних мест, достигшем мировой славы, даже более того — мирового значения, они всегда именуют его художником определенного толка, причиняя ему тем самым в родных краях намного больший вред, чем если бы прямо написали, что по правде и на самом деле думают о художнике, которого ненавидят как никого другого и будут ненавидеть до скончания его и своих дней из-за того, что рожден он был в их стране и принадлежит к их поколению, создавшему так мало примечательного. Однажды он покинул их ради искусства и науки и с тех пор неутомимой творческой работой постоянно доказывает их ничтожество и свое величие, а этого они ему не прощают. В их глазах он — низменный отщепенец, и пишут здесь о нем лишь потому, что не могут иначе, ведь весь мир уже о нем пишет, но, что бы они ни писали, они толкают его, пожизненно ими преследуемого, в грязь. И не замечают, как таким образом сами еще глубже в эту грязь погружаются. Своей завистью и ненавистью они загнали моего друга в Австралию, в Ньюкасл, где он целиком отдался науке. Когда много лет назад, измученный тоской по родине, он известил меня, что хочет покинуть Ньюкасл и вернуться на родину, я ему тотчас телеграфировал, предостерегая от возвращения, и предупредил, что его родина на самом деле являет собой всю низость преисподней, где дух беспрерывно подвергается клеветническим нападкам, а искусство и науку уничтожают, и что возвращение будет для него гибельным. Он не последовал моему совету. Теперь он — смертельно больной человек, для которого сумасшедший лом «Штайнхоф» уже много лет служит постоянным и одновременно ужасным местом пребывания.

– Сеньора Сото вышла, – сказал человек за прилавком.

Испытывая чуть ли не облегчение, Кой кивнул.

Уголком глаза он увидел, что моряк за столиком, не отрываясь от своего журнала, разглядывает его потертые джинсы и обувь. Хорошо еще, что он сменил белые теннисные туфли на старые мокасины на рифленой подошве.

– Она сегодня еще будет?

Человек за прилавком бросил взгляд на морскую тужурку Коя, словно пытаясь установить, может ли служить это темное сукно достаточной гарантией респектабельности его владельца.

– Возможно, да, – ответил он после некоторого раздумья. – Музей закрывается в половине второго.

Кой посмотрел на часы и показал рукой на вход в выставочный зал. В глубине, по сторонам следующей двери, висели большие портреты Альфонса XII и Изабеллы II, дальше, в следующем зале, виднелись витрины, модели кораблей и корабельных пушек.

– Тогда я подожду вон там.

– Как угодно.

– Вы ей скажете, когда она придет? Моя фамилия Кой.

И он улыбнулся. Ее отсутствие давало некоторую отсрочку, это его успокаивало. Человека за прилавком тоже оставило напряжение, когда он увидел эту усталую и искреннюю улыбку, за которой проглядывались шесть часов в ночном поезде и шесть чашек кофе.

– Конечно.

Он пересек зал, резиновые подошвы мокасин заглушали его шаги по деревянному полу. Страх, от которого у него сжимались внутренности, уступил место чувству жутковатой неуверенности, как бывает во время качки, когда на мгновение теряешь равновесие и пытаешься ухватиться за леер, но там, где он должен бы быть, его нет. Кой надеялся успокоиться, разглядывая то, что его окружало. Он шел мимо огромной картины: Колумб и его спутники на суше, рядом с крестом, позади, на фоне карибской синевы, реют брейд-вымпелы, индейцы, не ведая, что их ожидает, склонились перед первооткрывателем…

Кой свернул направо и остановился перед витриной с навигационными приборами. Коллекция эта была великолепна, он полюбовался градштоками, квадрантами, хронометром Арнольда и замечательным собранием астролябий, октантов и секстантов XVIII – XIX веков, за каждый из которых кто-нибудь с удовольствием заплатил бы намного больше, чем он получил за свой скромный «Вимс энд Плат».

Посетителей было мало, а сам музей показался Кою больше и светлее, чем ему помнилось по прежним временам. Один старик тщательно изучал большую карту Гибралтара, молодая супружеская пара, по виду – иностранцы, рассматривала витрины в зале Великих географических открытий, а дальше, в зале, посвященном истории галеона «Сан Диего», стайка школьников слушала объяснения своего учителя. Кой бродил по центральному патио в лившемся из зенита свете потолочных светильников. Если бы его не преследовало воспоминание о женщине, из-за которой он оказался здесь, Кой получал бы настоящее удовольствие, рассматривая модели фрегатов и линейных кораблей, полностью оснащенных или показанных в разрезе, чтобы продемонстрировать сложное внутреннее устройство судна; всего этого он не видел со времени своего последнего посещения музея, а было это двадцать лет назад, когда он еще учился в мореходке и ходил сюда по улице Монтальбан. Несмотря на долгую разлуку, он сразу же и с удовольствием узнал своего тогдашнего любимца: трехпалубный корабль XVIII века, вооруженный 150 пушками, почти три метра длиной, который стоял в огромной витрине, – модель корабля, никогда не бороздившего морей, поскольку он так и не был построен. Вот это были моряки, подумал он, как думал каждый раз, рассматривая такелаж, парусную оснастку и рангоут корабля в уменьшенном масштабе, удивляясь высоте, на которую сильные и отчаянные люди карабкались, удерживая равновесие на ненадежных выбленках, чтобы убирать или крепить паруса в разгар шторма или битвы, когда свистят ветер и пули, а внизу – неумолимое море и раскачивающаяся под мачтами палуба. На мгновение Кой перенесся на этот корабль, он почувствовал себя капитаном крейсера, в предрассветных сумерках часами преследующего неуловимый парусник на горизонте. Оказался в том времени, когда еще не существовало ни радара, ни спутников, ни эхолотов, когда корабли были стаканчиками для игральных костей у самых врат ада, когда море было смертельно опасно, но одновременно предоставляло нерушимое убежище от всего на свете, от проблем, от уже прожитых и еще не прожитых жизней, от смертей, ожидаемых и свершившихся, – все это оставалось позади, на суше. «Мы пришли слишком поздно в слишком старый мир», прочитал он в какой-то книжке. Конечно, слишком поздно. Мы пришли, когда корабли, порты и моря были уже слишком старыми, когда вымирающие дельфины шарахаются от форштевней, а Конрад уже давным-давно написал «Линию тени», Джон Сильвер стал маркой виски, и Моби Дик превратился в добродушного кита из мультяшки.

Перед копией обломка мачты с «Санта Аны» Кой столкнулся с морским офицером – на нем была безупречная форма военного моряка с двумя золотыми нашивками капитана второго ранга. Моряк уставился на Коя, который выдерживал этот взгляд, но потом отвел глаза и направился в дальнюю часть зала.

Прошло еще двадцать минут. По крайней мере один раз в минуту Кой пытался сосредоточиться на словах, которые он скажет ей, когда она появится – если, конечно, появится; и двадцать раз ничего у него не выходило, он открывал рот, словно она действительно находилась перед ним, и был не в состоянии начать хоть сколько-нибудь связную фразу. Он стоял в зале, посвященном Трафальгарской битве, под картиной, изображавшей одну из сцен морского боя – «Санта Ана» против «Ройял Соверен», и вдруг у него снова засосало под ложечкой, его словно что-то гнало, вот именно – гнало, торопило бежать отсюда. Снимайся с якоря, идиот, сказал он себе; с этими словами он будто очнулся и хотел уже было сломя голову бежать вниз по лестнице, чтобы сунуть голову под кран с холодной водой, а потом как следует потрясти ею, чтобы вытряхнуть забивавшие ее сумбурные мысли. Вот проклятый дурак, ругал он себя, двадцать раз дурак. Сеньора Сото. Я даже не знаю, есть ли у нее кто-нибудь, а может, она вообще замужем.

Он повернулся и нерешительно начал обратный путь, но тут его взгляд случайно упал на табличку под витриной: «Перевязь и абордажная сабля, которая была на командире корабля „Антилья“ доне Карлосе де ла Роча в день Трафальгарской битвы..» Прочитав, он поднял глаза и увидел в стекле отражение Танжер Сото, которая стояла у него за спиной. Он не слышал, как она подошла, она стояла неподвижно и молча, смотрела на него отчасти с удивлением, отчасти с любопытством, такая же нереальная, как в первый раз, когда он заметил ее. Такая же неуловимая, как ее тень, запертая в витрине.



Кой был человек необщительный Мы уже говорили, что это его свойство, а также некоторые книги и преждевременно ясное понимание некоторых темных сторон человеческой натуры очень рано заставили его уйти в море. Однако такая точка зрения на мир или жизненная позиция оказалась не совсем уж не совместима с некоторой наивностью, иногда проявлявшейся и в его поступках, и в том, как он спокойно и молча взирал на других людей, и в несколько неуклюжей манере, с которой он держался на суше, и в его улыбке, искренней, рассеянной, почти застенчивой. В море он ушел совсем мальчишкой, и толкала его туда скорее интуиция, нежели осознанный выбор. Но жизнью невозможно управлять, как хорошим судном, вот и уходили мало-помалу швартовы в воду, наматывались иногда на винт, что влекло за собой соответствующие последствия.