– Погоди, дай мне...

Тьюсон жестом остановил его.

– Я тоже возьму чегонибудь поесть, – сказал он и исчез в толпе у стойки.

\"Еда, – усмехнувшись, подумал Келлер. – С момента происшествия я едва ли хоть раз ел понастоящему. Так, только, чтобы поддерживать силы\". Он сомневался, что у него когданибудь снова появится аппетит. Тьюсон вывалил на стол гору сэндвичей, снова исчез, потом появился с двумя стаканами пива.

– Как славно снова видеть тебя, Дэйв, – сказал он, устраиваясь на стуле.

Он тоже был профессиональным летчиком и проходил подготовку в одно время с Келлером, но внезапно и необъяснимо начал терять зрение и вынужден был надеть очки. А поскольку его опыт и глубокие технические знания представляли большую ценность, компания выдвинула его в состав руководства Службы расследования аварий самолетов, состоящей из летчиков и инженеров и занимающейся разбором наиболее серьезных летных происшествий в Великобритании, а также с британскими самолетами в других странах. Здесь он быстро доказал свою незаменимость, продемонстрировав необычайную проницательность при расследовании катастроф, причем сначала он высказывал смелую гипотезу о причине случившегося, а затем, анализируя события в обратной последовательности, подтверждал ее с помощью фактов. Не все его коллеги соглашались с таким методом, однако вынуждены были признать, что ошибался Тьюсон крайне редко.

Он откусил здоровенный кусок сэндвича и отхлебнул пива.

– Чем я могу помочь тебе? – спросил он, проглотив, наконец, и то, и другое.

Келлер улыбнулся. Вот так всегда с Харри. С ходу берет быка за рога.

– Меня интересует, что вам удалось выяснить в связи с катастрофой, – сказал он.

– Нуну, Дэйв. Ты же знаешь, все это должно быть проанализировано и представлено на рассмотрение официальной комиссии, ведущей расследование. А до этого момента, как известно, все подпадает под действие закона о служебной тайне.

– Но я должен знать, Харри.

– Послушай, – пока еще добродушно начал Тьюсон. – Это не имеет к тебе никакого отношения, Дэйв...

– Не имеет отношения ко мне? – Голос Келлера был спокоен, но его ледяной взгляд заставил собеседника поежиться.

– Да знаешь ли ты, что творится у меня в душе? Я чувствую себя какимто уродом. Отверженным. Меня осуждают за то, что я жив, а все остальные погибли. Я словно капитан, покинувший тонущий корабль и бросивший на произвол судьбы своих пассажиров. Они все считают меня виновным, Харри. И люди, и Компания, и ... – он замолчал и отрешенно уставился на свой стакан.

После недолгого молчания Тьюсон заговорил первым.

– Дэйв, что с тобой происходит? Никто тебя не винит в случившемся; во всяком случае, не Компания. А люди узнают правду о причинах катастрофы, как только мы опубликуем свои выводы. И уж ты вовсе не прав, считая, что тебя осуждают за то, что ты остался жив. Что же касается всего остального, – он сделал паузу, – или остальных, то тебя мучают чувство необоснованно взятой на себя вины и депрессия. Ну, а теперь возьми себя в руки и выпей наконец свое пиво!

– Ты закончил? – вкрадчиво спросил Келлер.

Тьюсон, поднесший было к губам стакан, снова поставил его на стол.

– Нет, черт побери, не закончил. Я тебя уже давно знаю, Дэйв. Ты был отличным нилотом и ты будешь им снова, как только выбросишь все это из головы и начнешь думать о будущем. – Его голос смягчился. – Я знаю о твоей личной потере в этой катастрофе, Дэйв. И я думаю, она сейчас бы тебя не одобрила.

Келлер удивленно посмотрел на него.

– Ты знал о Кэти?

– Конечно же, знал. Но я не думаю, что это было большим секретом. В том, что у пилота подружкастюардесса, ведь нет ничего необычного.

– Она была больше, чем подружка.

– Я не сомневаюсь в этом, Дэйв. Слушай, скажу тебе подружески, только не обижайся. Многие считают, что ты конченый человек и уже никогда не будешь хорошим пилотом, и это не удивительно при твоей нынешней хандре. Но ято тебя знаю лучше. Тебе дано судьбой больше, чем многим другим, и я верю, что через несколько недель ты снова будешь в порядке. Ну а теперь, если ты не против, я займусь своим пивом.

Келлер тоже сделал глоток, чувствуя при этом, что Тьюсон пристально смотрит на него поверх своего стакана.

– Я весьма признателен тебе, Харри, – начал он, – за все, что ты пытаешься сделать, но в этом нет никакой необходимости. Да, действительно, я несколько подавлен, но это не имеет ничего общего с нервной депрессией, это скорее как ощущение огромной усталости гдето в глубине моего сознания. Ты можешь подумать, что я чокнулся, но у меня такое чувство, будто я должен чтото сделать, чтото выяснить, и ответ лежит здесь, в Итоне. Я не могу этого объяснить и не могу этому противиться – во всяком случае, если я хочу, чтобы со мной снова все было в порядке. В общем, есть нечто такое, чего я пока еще сам не понимаю. Может, это связано с памятью, не знаю. Но рано или поздно я с этим справлюсь, и тогда, возможно, я буду помощником тебе. А сейчас я прошу тебя помочь мне.

Тьюсон тяжело вздохнул и поставил стакан на стол. Он глубоко задумался и некоторое время сидел молча, опустив голову на грудь. Наконец, приняв решение, он резко выпрямился.

– О\'кей, Дэйв, – сказал он, – но это строго между нами и совершенно неофициально. Если Слейтер когданибудь узнает, что я тебе чтото сказал, я вылечу в два счета. Мы и без того не оченьто ладим.

Келлер кивнул. Слейтер руководил расследованием авиакатастрофы и отвечал за его организацию, проведение и соблюдение установленных правил. В его задачи входило и создание рабочих групп по направлениям расследования. Будучи человеком черствым к педантичным, он, насколько знал Келлер, совершенно не признавал тьюсоновского стиля озарений и размещения \"телеги перед лошадью\".

– Ну, хорошо, – начал Тьюсон, сделав огромный глоток из стакана и как бы собираясь с силами. – Как ты знаешь, прежде всего при подобных катастрофах мы ищем самописец режимов полета. Нам удалось найти его, но поверхность его металлического корпуса во многих местах оплавилась. Больше всего пострадала передняя часть, так что стала видна алюминиевая лента, на которой и записывается информация, поступающая от разных приборов. Она была покрыта копотью, но повреждена не очень сильно. Мы осторожно извлекли ее и отправили в лабораторию для расшифровки. Хотя запись вашего взлета была почти полностью уничтожена, я полагаю, что ты как второй пилот вместе с бортинженером выполнил всю рутинную проверку, как только капитан Роган получил \"добро\" на запуск двигателей с контрольной вышки.

– Я ничего не помню, Харри, – обеспокоенно сказал Келлер.

– Не важно, я в этом уверен. Поскольку включение самописца из пунктов рутинной проверки, естественно предположить, что вы выполнили и все остальное.

Келлер кивнул: \"Продолжай\".

– Самописец записывает пять основных параметров полета: положительные и отрицательные перегрузки по показаниям одного из гироскопов самолета, курс по магнитному компасу, измеренную скорость полета, высоту полета самолета, считываемую с датчиков давления альтиметров и отсчет времени в секундах, не связанный со временем суток. Все это мы переписали и затем сопоставили с аналогичными данными другого Боинга 747, вылетевшего почти в тех же условиях – те же время, погода, загрузка и все такое прочее – за несколько дней до этого. Сравнение показало, что все было в норме за исключением одного – курс вашего самолета стал расходиться с курсом того Боинга еще до того, как он набрал полную скорость. Другими словами, капитан Роган решил изменить курс. Возможно, он собирался вернуться в Хитроу. Но мы об этом никогда не узнаем, поскольку с этого момента все приборы начали барахлить.

– Но он должен был связаться с вышкой, чтобы сообщить им об изменении курса, – сказал Келлер, навалившись грудью на стол и сверля глазами Тьюсона.

– Он пытался. Но то, что случилось потом, случилось быстро. У него не было даже времени передать свое сообщение.

Келлер молчал, отчаянно пытаясь хоть чтонибудь вспомнить. Но его память была пуста. Он снова откинулся на стул.

– Наши системщики, – продолжал Тьюсон, – уже приступили к обследованию кабины, и несмотря на то, что она почти полностью разрушена, им все же удалось определить положение многих ручек управления и переключателей. И хотя некоторые из них были практически уничтожены огнем, им удалось установить – были они в положении \"включено\" или \"выключено\", исходя из...

– А тела членов экипажа были все еще в кабине? – перебил его Келлер.

– Да, конечно. Правда, их было трудно опознать с полной уверенностью, но...

– Тогда почему же я уцелел? Почему и мое тело не осталось там? Почему я не погиб?

– Очевидно, Дэйв, перед катастрофой ты вышел из кабины.

– Но почему? Что заставило меня покинуть свое место сразу после взлета? Я...

Внезапно яркой вспышкой перед его мысленным взором возникла картина, вырванная памятью из какихто глубин сознания. Застывшее изображение: лицо командира, его рот открыт, он чтото кричит Келлеру, в глазах тревога, страх.

И снова все исчезло. Разум еще пытался удержать воспоминание, но оно ускользало и, наконец, скрылось в какихто темных уголках памяти.

– Что с тобой, Дэйв? На тебе лица нет. Ты чтото вспомнил? – Через пустоту, которая осталась в его сознании, голос Тьюсона доходил до него с трудом.

Келлер провел дрожащей рукой по лицу:

– Нет, все в порядке. Был момент, когда мне показалось, что я начал чтото вспоминать. Но потом все исчезло. Я не могу...

– Это пройдет, Дэйв, – мягко ответил Тьюсон. – Придет время, и память вернется к тебе.

– А может, я просто не хочу вспоминать, Харри. Может, это даже к лучшему, что я не могу вспомнить.

Тьюсон пожал плечами:

– Может быть. Ты хочешь, чтобы я продолжал?

Келлер кивнул.

– На идентификацию и исследование всех хоть маломальски уцелевших в кабине приборов ушло пять дней. К счастью, циферблаты многих из них устроены так, что на них остается отметка того показания, которое было на приборе в момент удара. Когда все эти показания зафиксировали, то оказалось, что ни одно из них не отклонилось от нормы и не было никаких признаков отказа системы электропитания, который мог бы послужить причиной катастрофы.

Все журналы технического обслуживания самолета были опечатаны и в настоящее время тщательно изучаются. До сих пор в них не нашли ничего существенного, кроме того, что при последней проверке самолета обнаружилось отсутствие стяжного болта в поворотном узле тележки, который был тут же установлен и, разумеется, только после этого аэробус был признан готовым к полету.

Записи о техническом состоянии самолета, начиная с прошлогодних и вплоть до последней, сделанной накануне его гибели, не содержат сведений о какихлибо серьезных неполадках. Были сняты и разобраны все двигатели аэробуса, и на сегодняшний день не выявлено ничего, что указывало бы на какуюлибо неисправность в них перед катастрофой. Более того, если моя гипотеза справедлива, то именно двигатели не позволили самолету камнем рухнуть на землю.

– Твоя гипотеза? – спросил Келлер, хорошо знавший, что гипотезы Тьюсона часто и совершенно непостижимым образом оказывались верными.

– Ну, мы вернемся к этому чуть позже. Пока еще нет никаких доказательств. – Он снова сделал большой глоток из стакана и поморщился: пиво начало выдыхаться. – Поскольку ночь была холодной, мы проверили антиобледенительную систему. И снова – никаких неполадок. Сейчас идет проверка того, что осталось от топливной системы. Пока тоже никаких неисправностей не обнаружено.

– Теперь о \"человеческом факторе\". От тебя как единственного оставшегося в живых пока никакого прока нет, – продолжил Тьюсон со свойственной ему прямолинейностью, не допускающей даже намека на извинение: сейчас он был слишком поглощен технической стороной вопроса, чтобы обращать внимание на чувства собеседника.

– Мы тщательно просмотрели отчеты о тренировочных полетах и медицинские карты всех членов экипажа. Тебя самого подвергли всестороннему медицинскому обследованию сразу же после катастрофы. И проведено оно было не только для того, чтобы выяснить, не получил ли ты какихнибудь внутренних повреждений. Тебе были сделаны анализы крови и мочи. Мы также выяснили, какая рабочая нагрузка приходилась на тебя и командира в последние месяцы и достаточно ли вы отдохнули перед полетом. Из кабины извлекли остатки ваших сумок и находившихся в них личных вещей, по которым установили, что ни у одного из вас не было с собой какихлибо лекарств или наркотиков. Здесь все в порядке. Все тесты на профессиональную пригодность – как твои, так и капитана Рогана – в течение последнего года давали отличные результаты. Словом, до сих пор все было так, как и должно было быть. Кроме одного: тебя не могло быть во время катастрофы там, где ты обязан был находиться.

Ладно. Продолжим. Положение тел погибших, как в самолете, так и на земле, было нанесено на схему. Мы даже нашли тела нескольких несчастных на дне речки, протекающей по краю поля. Любопытно, что в одном месте внутри самолета обнаружили большое скопление тел, лежащих вповалку, изувеченных и обожженных до неузнаваемости. Их положение и состояние – несомненно результат какогото мощного удара.

От этих слов Келлера передернуло, его поразило полное отсутствие сострадания к несчастным жертвам в словах собеседника. Но Тьюсона настолько захватил азарт расследования, что он уже не мог думать о человечности и сочувствии.

– Ну, как ты знаешь, – продолжал Тьюсон, – меня привлекли к расследованию в составе группы анализа конструкций. Мы нанесли на схему всю прилегающую местность, используя аэрофотосъемку. У нас точно обозначена зона расположения обломков самолета и траектория его падения. На схеме видно, какие части отделились от фюзеляжа вначале и в каком месте они найдены. Это позволяет приближенно представить ту последовательность, в которой разрушался аэробус, и мы можем сказать, в какой части или в каких частях произошли разрушения, которые привели к катастрофе. Первоначально они возникли гдето в передней части корпуса. – Тьюсон улыбался и Келлер отвел от него глаза: желание стереть эту неуместную улыбку стало слишком навязчивым.

Не замечая неловкости ситуации, Тьюсон продолжал:

– Я осматривал крыло, когда обнаружил царапины, идущие по всей его длине. Под микроскопом стало видно, что в углублениях царапин имеются вкрапления синей и желтой краски. – Он с самодовольной улыбкой откинулся на спинку стула.

– И что из этого? – спросил Келлер.

– А вот что. Какие цвета используются в символике компании?

– Синий и желтый.

– Именно так. И она наносится по всей длине фюзеляжа от носа самолета и почти до передней кромки крыла. Сейчас делают химический анализ краски, чтобы подтвердить, что это та самая краска, но я знаю, что я прав.

– Но что же всетаки это значит? – нетерпеливо воскликнул Келлер.

– А то, старина, что часть стены салона была вырвана ударом колоссальной силы. Это был взрыв. И взрыв такой мощности, которую могла дать только бомба.

И он цинично усмехнулся, глядя в побелевшее как полотно лицо Келлера.

– Это мне жалко, что не смогу помочь тебе деток выносить и обиходить.

Глава 2

Дернувшись, маленький черный автомобильчик замер почти у самой ограды; Кен Пейнтер постарался приткнуться к ней как можно ближе.

– Мне тоже жаль, – сказала я со всей искренностью. Мысль, что она уйдет, ранила мне сердце.

– Мы не завязнем здесь, как ты думаешь? – спросила сидящая рядом с ним девушка, обеспокоенно вглядываясь в черноту ночи через боковое стекло.

Рис протянул сверкающую нить Дойлу:

– Ничего, все в порядке, – успокоил ее Кен, ставя машину на ручной тормоз, хотя и знал, что особой нужды в этом нет. – Дорога широкая, а земля здесь достаточно плотная. Не застрянем.

– Мне бы хотелось знать твое мнение.

Он выключил фары, и внезапно темнота заставила обоих вздрогнуть. Некоторое время они сидели молча, пока глаза привыкали к поглотившему их мраку. Кен был доволен своей малюткой \"Мини\" – подержанной машиной, обладателем которой он был вот уже целых три месяца. Да, уж если ты работаешь в гараже, то надо быть всегда начеку, чтобы не упустить какоелибо выгодное дельце из тех, что время от времени там подворачиваются, а это подвернулось как раз вовремя. Работая учеником механика, он зарабатывал не так уж много, по крайней мере сейчас, но хозяин согласился еженедельно удерживать часть зарплаты в счет той пары сотен, в которые ему обошлась покупка. Что и говорить, Кен был в восторге от своей малютки; ведь она сделала доступными для него замечательные темные улочки вроде этой, а если у тебя нет собственного угла, то машина и такая вот темная улочка – как раз то, что надо.

Дойл кивнул, сжал мне руку и подошел к Рису, обойдя кровать. Похоже, оба они не хотели открывать Ба прямой доступ ко мне. Простая осторожность, или чары и впрямь были настолько сильны?

Но что уж совсем не вызывало у него восторгов, так это Одри. Она становилась просто занозой в заднице. У него было немало знакомых девчонок, которые были непрочь побывать с ним в таких вот укромных местечках; Одри же все время долдонит о какойто там романтической любви, необходимости сохранить себя для ТогоОдногоЕдинственного, о важности серьезного и правильного отношения к сексу – и о прочей белиберде! Ладно уж, сегодня он даст ей последний шанс, но если она снова заупрямится, то может катиться ко всем чертям. Нечего с ней больше возиться. Впрочем, ножки у нее ничего.

Даже если это перестраховка, я не могла их винить, но мне хотелось по-доброму попрощаться с Ба. Хотелось к ней прикоснуться, особенно если до рождения детей я ее больше не увижу. Я испытала легкое потрясение при словах «до рождения детей» – мы так долго добивались зачатия, что я только и думала, как бы забеременеть, да еще – как остаться в живых. И совсем не думала о том, что будет значить моя беременность. Даже мысли не возникало о младенцах, о детях, о том, что они у меня появятся. Странное упущение.

Одри повернулась к Кену, стараясь в темноте рассмотреть его лицо. Она знала, что он любит ее, чувствовала это. Ведь всякий раз, когда они встречаются, между ними возникает тот магический контакт, о котором знают все настоящие влюбленные: когда сердце громко стучит в груди, когда жар охватывает все тело. Долгое время она не подпускала его к себе и временами ей казалось, что она непременно потеряет его, но он прошел испытание! Он действительно любит ее, иначе уж давно перестал бы встречаться с ней. Теперь, когда она уверена в нем, возможно, пришла пора и вознаградить его. Но слегка. Ровно настолько, чтобы не угас его интерес. Чтобы продолжал оставаться к ней внимательным! Она наклонилась в его сторону, намереваясь чмокнуть в щечку. И промахнулась, так как в это же самое время он придвинулся к ней поближе, чтобы как бы невзначай положить ей руку на бедро. Кен дернулся и принялся вытирать замусоленный глаз.

– Ты так серьезно смотришь, дитятко, – сказала Ба.

– Извини, – церемонно сказала она.

Я вдруг вспомнила, как была маленькая, такая маленькая, что помещалась у нее на коленях, и она казалась большой. И мне было так спокойно и хорошо, и никто в целом мире не мог меня тронуть. Я так думала. Наверное, мне тогда еще не было шести – в шесть моя тетя Андаис, Королева Воздуха и Тьмы, попыталась меня утопить. Именно тогда, еще ребенком, я начала понимать, что значит быть смертной среди бессмертных. Ирония судьбы – будущее Неблагого двора растет теперь в моем теле, в моем смертном теле, которое, по мнению Андаис, вовсе не заслуживало жизни. Если бы я утонула, это бы значило, что я недостаточно сидхе, чтобы жить.

Пробурчав чтото нечленораздельное, он снова потянулся к ней. На этот раз их губы встретились и они поцеловались, она – восторженно, он же – используя момент для демонстрации своей силы.

– Я только что поняла, что стану матерью.

Ошеломленная таким натиском, девушка вырвалась из его объятий.

– Станешь, конечно.

– Ты делаешь мне больно, Кен, – жалобно сказала она.

– Я не загадывала дальше беременности...

Ба мне улыбнулась.

– Извини, дорогая, но ты же знаешь, как я чувствую себя, когда ты рядом.

– Можешь еще несколько месяцев не волноваться насчет материнства.

– Разве бывает когда-то столько времени впереди, чтобы не начинать волноваться? – вздохнула я.

\"Просто торчу\", – про себя добавил он.

К кровати – с другой стороны от Ба – подошел Шолто. Дойл с Рисом разглядывали нить, причем Дойл ее скорее нюхал, чем в руках вертел. Я уже видела эту его манеру обращения с магией, словно он мог по запаху выследить ее автора, как гончая находит владельца вещи.

– Знаю, Кен. Ты в самом деле любишь меня, да?

Шолто взял меня за руку, и я увидела, как помрачнела Ба. Нехорошо это. Но я глянула в лицо Шолто и успокоилась. Я думала найти у него в лице высокомерие или злость, направленные на Ба. Думала, он взял меня за руку, только бы показать Ба, что она не в силах запретить ему ко мне прикасаться. Но лицо у него светилось нежностью, а взгляд предназначался мне одной.

Он улыбнулся мне с такой нежностью, которой я у него не видела никогда. Трехцветно-желтые глаза смотрели почти робко, как у влюбленного. Я в Шолто не была влюблена. Мы всего дважды были наедине, и оба раза нашу встречу прерывали насильственным вмешательством, причем не по моей и не по его вине. Мы друг друга толком и не знали, но он смотрел на меня так, словно во мне для него был целый мир, добрый и безопасный.

\"Хочется так думать, ну и на здоровье\", – подумал он, а вслух сказал:

Мне стало неловко. Я опустила глаза, чтобы он не увидел, насколько иначе смотрю на него я. Не с любовью, потому что для меня любовь – это проведенное вместе время, общие дела и переживания. У нас с Шолто ничего этого еще не было. До чего же странно носить ребенка от мужчины и не быть в него влюбленной.

– Конечно, люблю, крошка. Я полюбил тебя с первого взгляда.

Чувствовала ли то же самое моя мать? Выйти замуж, провести с мужем – но не возлюбленным – ночь, и вдруг оказаться беременной от практически незнакомого мужчины? Пожалуй, впервые в жизни я ощутила определенное сочувствие к своей матери и поняла ее странное ко мне отношение.

Она вздохнула и положила голову ему на плечо. \"Теперь надо чуток выждать\", – снова про себя подумал он. – \"И не слишком распускать руки\".

Я любила своего отца, принца Эссуса, но вполне возможно, что отцом он был лучшим, чем мужем. Мне вдруг подумалось, что я ничего не знаю об отношениях отца и матери. Может, их вкусы в постели различались настолько, что они не смогли найти компромисса? В политике их убеждения были диаметрально противоположны.

– Мне холодно, Кен.

Освободив левую руку, он обнял ее сзади за плечи.

Держа Шолто за руку, я почувствовала то позднее прозрение, когда выросший ребенок осознает, что может быть – всего лишь может быть, – его ненависть к одному из родителей не совсем справедлива. Не слишком приятно думать, что пострадавшей стороной была моя мать, а не отец, как я привыкла считать.

– Я в момент тебя согрею, – сказал он тоном соблазнителя. И услышал, как она тихонько засмеялась.

\"Ага, кажется, дело пошло!\" – и вдруг он почувствовал, как все ее тело напряглось.

Я невольно взглянула на Шолто. Белокурые волосы начали выбиваться из хвоста, который он завязал, отправляясь спасать меня. С помощью гламора он придал им вид коротких, но иллюзия пропала – может быть, кто-то ее повредил, запутавшись в его спадавших почти до пят волосах. Белокурые пряди обрамляли непревзойденной красоты лицо – разве что Холода можно было считать еще лучшим образчиком мужской красоты. Я загнала вглубь мысль о Холоде и постаралась отдать Шолто должное. Щупальца разорвали его футболку, и теперь она лоскутами обрамляла грудь и живот. Обрывки ее еще были заткнуты под пояс джинсов, воротник и рукава остались нетронуты и удерживали всю конструкцию, но на груди и животе открылась бледная, красивая, идеальная кожа. Украшавшая ее от грудины до пояса джинсов татуировка походила на изображение морского анемона, выполненное из золота, слоновой кости и хрусталя, переливающееся по контурам розовым и голубым. Краски мягкие и нежные, словно внутренность морской раковины на солнечном свету. Одно из крупных щупалец изогнулось к правой стороне груди, почти дотянувшись до бледной тени соска – словно захваченное посреди движения. Не дала бы голову на отсечение, но я была уверена, что татуировка изменилась. Похоже было, как будто рисунок буквально создается щупальцами в тот миг, когда они застывают в двухмерной картинке, и точно передает их мгновенное положение.

\"Ну вот, опять она за свое!\" – и слегка разжал объятья.

Я знала, что стройные бедра Шолто и все прочее, скрытое джинсами, красиво и соразмерно, и он отлично умеет с этим всем управляться.

– Где мы, Кен? – спросила девушка, выпрямляясь и протирая уже слегка запотевшее ветровое стекло.

Он приподнял мою руку, глядя уже не с нежностью, а с задумчивостью.

– Ты как будто взвешиваешь и измеряешь меня, принцесса.

– Что?

– Правильно делает, – проворчала Ба.

– Где мы находимся? – повторила она.

Не глядя на нее, я сказала:

– В моем автомобиле.

– Он со мной говорит, Ба, не с тобой.

– Нет, я не о том. Мы что, рядом с Южным Полем?

– И ты уже его сторону берешь, не мою?

– Ну да, позади него. В что?

– Господи, как ты мог привезти меня сюда? Ведь здесь же разбился самолет!

– Ну и что? Ведь прошло уже столько времени! К тому же мы далеко от того места, где он шлепнулся.

Тут я повернулась к ней. В ее глазах горела злость и еще странная алчность – совсем не характерная для Ба, но, может быть, присущая моей кузине Кэйр. Если она вложила в чары свое желание чем-то обладать, ее зависть могла вылиться в магическую форму. Действующую исподволь, но настойчиво. Тоже похоже на мою кузину, если подумать. С магией часто так бывает – ее окрашивает личность чародея.

– Все равно, у меня прямо мурашки по коже. Лучше нам уехать отсюда. Здесь както жутко.

– Он мой любовник, отец моего ребенка, будущий муж и будущий король. Я веду себя так же, как все женщины в мире. Я приду в его постель, в его руки, мы станем супругами. Так устроен мир.

– Не глупи, дорогая. Я все равно не могу никуда уехать – у меня мало бензина. \"Да и не собираюсь я колесить по округе, подыскивая спокойное местечко лишь для того, чтобы ты могла там удобно пристроить свою задницу\", – добавил он про себя.

Ее лицо вспыхнуло глубокой ненавистью – выражение было как будто не ее. Я вцепилась в руку Шолто и поборола желание отползти дальше по кровати – потому что хоть передо мной стояла Ба, что-то в ней было чужое.

– Мне вправду холодно. Мы слишком близко от реки.

К нам шагнул Гален.

– Я же сказал, что могу согреть тебя, – сказал он, притягивая девушку к себе.

– Ты сама на себя не похожа, Ба. Что с тобой?

Ее напряженность прошла, и она снова прижалась к нему.

Она посмотрела на него, и взгляд ее смягчился – но тут та, другая, снова выглянула из карих круглых глаз. Ба немедленно опустила голову, словно знала, что иначе ей не спрятаться.

– Я в самом деле люблю тебя, Кен. У нас ведь не так, как у других, правда?

– А ты что чувствуешь, Гален, когда у тебя столько напарников?

– Конечно, Одни, – с убеждением сказал он и поцеловал ее в макушку.

Он улыбнулся, и его лицо осветилось настоящей радостью.

Она подняла к нему лицо.

– Ты ведь никогда не бросишь меня, да, Кен?

– Я хотел стать Мерри мужем с той поры, как она перестала быть подростком. И теперь буду, и ребенок у нас будет общий. – Он пожал плечами, развел руки. – Я и на половину не надеялся никогда. Что я могу чувствовать, кроме счастья?

Даже в темноте он мог разглядеть ее широко раскрытые, ищущие глаза.

– А ты разве не желаешь стать главным и единственным королем?

– Никогда, – ответил он ей и подвинулся так, чтобы удобнее было дотянуться до ее губ. Он стал целовать ее в лоб, нос, а затем и в губы. Страсть уже закипала в нем, и теперь он почувствовал, как она нарастает и в ней. Ну, все, пора! Его правая рука, которой он обнимал ее за плечи, начала медленно и осторожно подбираться к давно желанной цели. Сколько раз уже бывал у этой цели, и тут она всегда яростно вырывалась и в слезах убегала прочь. Но сегодня, он чувствовал это, все было подругому – наконецто она образумилась и созрела! Его пальцы задрожали от возбуждения, добравшись до ее груди, такой упругой и податливой под шерстяным джемпером.

– Нет.

– Ооо, милый, – услышал он тихий стон, и ее пальцы впились в его плечо. – Скажи мне, что ты меня любишь.

Ба подняла голову – другая недоуменно смотрела ее глазами, вся как на ладони.

– Я люблю тебя. – Сказать это было парой пустяков.

– Любой хочет стать королем.

– Будь я у Мерри единственным, настал бы конец света, – сказал Гален просто. – Я не генерал и не политик. Я уступаю всем остальным.

– Ты ведь не бросишь меня.

– Ты на самом деле так думаешь! – поразилась она. Голос почти совсем не походил на голос Ба.

– Я тебя не брошу. – Сейчас он сам был готов поверить в это.

Я поддалась порыву подползти ближе к Шолто и Галену и убраться подальше от Ба с глазами незнакомки. С ней... В ней было что-то не то.

– Да, милый, – страстно пробормотала она, в то время, как его рука заползала к ней под джемпер. И это простое слово \"да\" заставило его сердце бешено забиться, а прикосновение его холодных пальцев к ее обнаженному животу привело Одри в состояние крайнего возбуждения, и она непроизвольно стиснула бедра. Его ищущая рука добралась до бюстгальтера и, быстро пробежав по нему, опустила лямочку. Та легко соскочила с плеча, а его рука уже спешила назад, к тому, что он уже считал своей собственностью. Он захватил грудь в ладонь и несколько мгновений наслаждался ощущением ее чувственной упругости и твердости этого маленького бугорка в центре, в то время как его жадное воображение уже забежало вперед, рисуя другие потаенные местечки.

Незнакомый голос Ба сказал:

И тут он почувствовал, как она опять напряглась.

– Мы могли бы оставить ей тебя, и пусть будет королевой Неблагих. Нам ты угрозой не станешь.

– Что это было? – услышал он ее судорожный вздох.

– Угрозой кому? – спросил Дойл. Нить куда-то исчезла из его рук. То ли стражи ее уничтожили, то ли просто спрятали – я не заметила, слишком поглощена была странным состоянием Ба. Плохо, что не заметила, но мой мир вдруг сузился до незнакомки в глазах моей бабушки.

Он замер, соображая, убить ли ее прямо тут, на месте, или просто вышвырнуть в кусты и уехать. Не сделав ни того, ни другого, все еще не выпуская из руки завоеванной награды, сказал деревянным голосом:

– Зато ты, Мрак, безусловно угроза.

– Ты о чем?

Акцент пропал совсем. Голос четко и правильно выговаривал слова. Произносили их губы Ба, и потому они звучали немного похожими на ее речь, но голос – это не только губы и язык. В голос вкладывается частица личности. Слова, которые говорила сейчас Ба, не ей принадлежали.

– Там, снаружи ктото есть. Я чтото слышала, – обеспокоенно прошептала она.

Она взглянула на Шолто по другую сторону кровати.

– Отродье Теней и его слуа опасны тоже.

Он неохотно убрал руку и повернулся к окну, вглядываясь в темноту через запотевшее стекло.

Отродье Теней. Так даже королева не часто решалась назвать его в глаза. А малые фейри, не исключая мою бабушку, никогда не рискнули бы так оскорбить царя слуа.

– Ну и хрен с ним! Разве может ктонибудь нас разглядеть через такие стекла, даже если будут очень стараться?

– Что с ней сделали? – тихо, почти шепотом спросила я, словно боялась громкой речью расплескать повисшее вокруг напряжение. Словно еще капля – и оно выльется в нечто кровавое, жуткое, неостановимое.

– Слушай, Кен. Ну, слушай же! – взмолилась она. Он сидел, уставясь в совершенно непрозрачное ветровое стекло и стараясь прислушаться, однако досада на то, что его любовный пыл был так нелепо растрачен впустую, заглушала все другие чувства.

Ба повернулась к Дойлу и взмахнула рукой. Бывают мгновенья, когда все словно замирает. Кажется, будто в запасе у тебя целая вечность, а на деле – миллисекунды до реакции, до решения, жить тебе или смотреть, как кончается твоя жизнь.

– Ничего там нет, – сухо сказал он, в то же время пытаясь вспомнить, запер он двери на защелки или нет. Протерев рукавом часть запотевшего ветрового стекла, он почти уткнулся в него носом, стараясь хоть чтонибудь разглядеть в темноте.

Его реакцией стало размытое от скорости движение, которое мне не удалось проследить. Дойл метнулся темным пятном, а из руки Ба брызнула сила – сила, которой она никогда не обладала. Полыхнул добела раскаленный свет, и на миг комната осветилась с режущей глаза яркостью. Я видела попавшего в поток света Дойла, отводящего руку Ба, саму Ба – прочь от постели, прочь от меня. И я почти как в замедленной съемке увидела, как белый свет ударил по его телу. Тут же раздался визг от окна – свет докатился до гигантского подобия осьминога, так никуда и не ушедшего. Кровать дрогнула – это Гален бросился на меня сверху живым щитом. Я еще успела увидеть, как Шолто перепрыгнул через кровать, бросаясь в схватку, а потом весь мир сузился до рубашки Галена и его тела, сжавшегося в ожидании удара.

– Ничего, – раздраженно сказал он. – Ни хрена не видно.

– Поехали, Кен. Здесь так холодно, разве ты не чувствуешь?

Да, пожалуй. Но это был не просто холод осенней ночи. Этот озноб пробирал его до самых костей. И вот тут он услышал нечто.

Глава пятая

Это было похоже на шепот или шелест голых ветвей в кустах живой изгороди, однако он почемуто чувствовал, что природа здесь ни при чем. В этом звуке было чтото человеческое; и все же это не был шепот человека. Они снова услышали его – тихий, безжизненный шепот.

Одри схватила его за руку, не в силах отвести взгляда от ветрового стекла.

Раздался вопль – крик такого безысходного отчаяния, что я толкнула Галена прочь. Мне необходимо было видеть. Дойл был бы неподвижен как стена, Гален сдвинулся, но не намного. Его тело было мягче, не такое непреклонное, но держало меня не хуже. Может, мне удалось бы его подвинуть, если бы я решилась сделать ему по-настоящему больно, но я больше никому не хотела причинять боль из тех, кто мне дорог.

– Давай уедем, Кен. Уедем сейчас же! – Ее голос срывался, а тело била легкая дрожь.

Гален судорожно вздохнул.

Голос Риса сказал:

– Наверное, ктото дурью мается, – неуверенно ответил он, потянувшись однако к ключу зажигания. У него упало сердце, когда он услышал, как мотор зафыркал, потом взревел и умолк. Кен почувствовал, как Одри в тревоге повернулась в его сторону, но старался не смотреть на нее, опасаясь, как бы глаза не выдали охватившего его беспокойства. Он опять включил зажигание. Похоже, что на этот раз двигатель все же заведется, но он опять зачихал, а потом вовсе взвыл и затих. После третьей попытки стало ясно, что прежде чем пробовать еще раз, надо дать немного передохнуть подсевшему аккумулятору. Они сидели, не шелохнувшись, в полной тишине, напряженно вслушиваясь, стараясь уловить малейший звук и молясь про себя, чтобы это не повторилось. Но оно повторилось. Тихий, шелестящий шепот. Близко. Совсем рядом и, похоже, с той стороны, где сидела девушка.

– Помоги нам, Богиня!

Я сильнее толкнула Галена:

Кен посмотрел мимо нее в запотевшее боковое окно; от тепла их тел стекла покрылись тонким непрозрачным слоем влаги. Но ему показалось, что прямо за окном маячит какаято бесформенная белесая тень. Она как будто постепенно росла, словно пятно, появляющееся при дыхании на холодном стекле. Края ее были размыты, и вся она была колышущимся серым овалом, который неумолимо приближался. Он открыл рот, но не смог произнести ни слова. Все его тело оцепенело. Волосы на голове поднялись дыбом. Тень за окном перестала расти, но он знал, она рядом, прямо за стеклом, всего в нескольких дюймах от повернутой к нему головы Одри. Девушка вдруг поняла, что он смотрит не на нее, а на чтото, находящееся за ее левым плечом, и у нее сжалось сердце, когда она увидела его искаженное страхом лицо.

– Да пусти же, дай мне посмотреть!

Она с трудом отвела взгляд от его лица и медленно, как марионетка, вся сжавшись от страха, обернулась к окну. Механически, одним движением руки вытерла запотевшее стекло и тут же в ужасе закричала. Этот вопль, поднявшийся из самых глубин ее существа, заполнил собой салон маленькой машины и забился у парня в ушах.

Через стекло на нее в упор смотрели два огромных черных глаза. И взгляд этих глаз был таким пронзительным, что она просто не в силах была от них оторваться: казалось, они прожигают ее насквозь, проникают в ее сознание, чтото ищут в душе. Она с ужасом поняла, все ее чувства кричали об этом, то, что находилось там, снаружи, не было человеком. И вообще не было живым существом. Даже почти теряя рассудок от страха, она уже знала, что это такое. Большие невидящие глаза, маленькое белое личико, тонкие улыбающиеся губы, странное пятно на щеке – это же лицо куклы! Но глаза, глаза были живые, их взгляд пронизывал ее насквозь. Она снова услышала шепот, эхом отозвавшийся у нее в мозгу, но слов не понимала, они были бессмысленными.

Он наклонился ко мне, вжался в волосы лицом:

– Не надо тебе смотреть.

Ее крик вывел Кена из оцепенения. Охваченный паникой, он потянулся к ключу зажигания, повернул его, до отказа выжал педаль газа. И тут машина начала раскачиваться, сначала слегка, а затем все сильнее и сильнее. Его нога соскочила с педали и мотор, взвыв напоследок, умолк как раз в тот момент, когда уже почти готов был завестись. Кена резко отбросило к середине салона, когда машина с его стороны внезапно приподнялась, так что колеса полностью оторвались от земли. Одри прижало к окну и теперь лишь стекло отделяло ее от этих ужасных черных глаз. Но сейчас они были полны сострадания и безысходного отчаяния. И угрозы.

Мой испуг перешел в панику.

В следующее мгновение ее отбросило в другую сторону, когда машина подскочила с ее стороны, и, она, истерически рыдая, вцепилась в Кена. Раскачивание еще больше усилилось, а затем машину начало трясти. Казалось, она качалась и дрожала, одержимая безумным экстазом.

– Пусти, или я тебя ударю! – закричала я.

– Пусти ее, Гален, – сказал Рис.

– Что происходит, что это такое! – пронзительно взвизгнула девушка, но Кен не мог ответить на этот вопрос, даже если бы ее слова и дошли до скованного ужасом сознания. Внезапно машина с грохотом рухнула на землю, при этом ее так тряхнуло, что, казалось, она тут же развалится на куски, и потом наступила тишина, нарушаемая лишь душераздирающими рыданиями обезумевшей девушки. Повинуясь инстинкту, Кен оторвал ее от себя и потянулся к дверной ручке. Нажав на нее, он с силой толкнул дверь плечом и вывалился на жесткие ветки голых кустов живой изгороди. Острые сучья вонзились в его тело, но он, не обращая внимания на боль, стал продираться сквозь узкую щель между машиной и изгородью. Ветви вцепились в его одежду, а ему, охваченному ужасом, казалось, что это руки, которые стараются затащить его назад. Он завопил и еще яростнее стал продираться вперед вдоль узкого прохода, пока наконец не выбрался на свободу.

– Нет.

– Гален, встань. Мерри не ты. Она хочет видеть.

Не оглядываясь, – он не желал ничего видеть, – Кен бросился бежать вдоль темной улочки, не сознавая и не ощущая ничего, кроме объявшего его слепого страха. Лишь в самой глубине его сознания запечатлелись жалобные вопли оставленной им девушки, умолявшей его вернуться назад и не бросать ее одну.

От этого тона панический страх сменился ледяным спокойствием, но оно было ненатуральное. Того рода спокойствие, когда ужас на время уходит в сторону, чтобы дать тебе возможность действовать.

Спотыкаясь и падая в темноте, он бежал прочь от своей крошки \"Мини\". Прочь от того зла, которое было там, позади.

Сопротивляясь каждым мускулом, Гален медленно подвинулся к другой стороне кровати, не к той, с которой он на меня упал. Он сдвинулся в сторону того зрелища, от которого хотел меня уберечь.

Глава 3

Сначала я увидела ночного летуна, саваном обернувшегося вокруг Ба. Ее насквозь пронизывал шип – такие прячутся в складках тела ночных летунов. Мне видны были острые зазубрины на шипе, и не надо было спрашивать, почему он – а это был он – не вынул шип. Если его вытаскивать, он разворотит рану. Но его и не отрежешь, как древко стрелы – это ведь часть тела летуна. Но почему он не выдернет шип и не покончит с делом?

Келлер глубоко затянулся сигаретой и выпустил дым тонкой, непрерывной струйкой. Он сидел в полной темноте, устало откинувшись в единственном стоявшем в комнате кресле и уставившись в потолок невидящим взглядом.

Рука Ба протянулась в никуда. Она была еще жива.

В этот вечер он вернулся в свою лондонскую квартиру раньше обычного. Его мысли все время возвращались к тому, что он услышал от Тьюсона. Скинув пальто и ослабив узел галстука, налил себе порцию чистого \"Глендфидиха\". Он редко пил помногу – полеты и выпивка плохо сочетались друг с другом – однако, в последнее время он оценил способность алкоголя снимать нервное напряжение. Опустившись в кресло и поставив бутылку на подлокотник, он расстегнул манжеты и закатал рукава рубашки, а затем уже закурил сигарету. И так, в состоянии глубокого раздумья он пребывал уже более двух часов.

Я села, собираясь встать, и никто меня не остановил. Это уже был дурной знак. Значит, вижу я далеко не все. Сидя я увидела больше. На полу, уставясь в потолок и время от времени моргая, лежал Дойл. Перед надетой на нем медицинской рубахи почернел, в прорехе виднелась обожженная до мяса плоть. Рядом на коленях стоял Рис, держа его за руку. Почему он не звал врачей? Нам нужен врач! Я надавила на кнопку вызова у кровати.

Бомба! Возможно ли это? Существующие сегодня правила контроля достаточно жестки; багаж и ручная кладь тщательно просвечиваются, а каждый пассажир перед самой посадкой проходит быстрый, профессионально выполненный досмотр. И тем не менее время от времени это все же случается; бомбы как и прежде обнаруживаются на борту самолета, и как прежде преступники откудато извлекают оружие во время полета. Достичь стопроцентной безопасности просто невозможно.

С постели я полуслезла, полусвалилась. Капельница потянула руку, и я вырвала иглу. По руке побежала струйка крови, но если боль и была, то я ее не почувствовала. Я присела на пол между Рисом и Дойлом и только тогда увидела Шолто. Он лежал дальше Дойла, рухнув на бок, волосы закрывали лицо, и я не видела, в сознании ли он, смотрит ли на меня или ему не до того. Остатки футболки, прежде обрамлявшие бледное совершенство его тела, теперь открывали взгляду черно-красное месиво. Но если Дойлу удар пришелся в живот, то Шолто – прямо в сердце.

Но почему все же комуто понадобилось взорвать именно этот самолет? В списке пассажиров, насколько он помнил, не было ни политических деятелей, ни представителей религиозных сект. Там были только британские бизнесмены и туристы разных национальностей. Может быть, это дело рук какогонибудь сумасшедшего? Если даже и так, должна же быть какаято причина для свершения столь ужасного злодеяния, пусть незначительная или даже бредовая. Но, насколько ему известно, полиция не обнаружила ничего, что проливало бы свет на возможную причину взрыва.

В короткий миг стряслось столько, что я не в состоянии была все это осознать. Я опустилась на колени, застыв в нерешительности. Тихий стон привлек мое внимание к той, которая меня воспитала. Если и могу я кого-то назвать матерью, то только ее. Она смотрела на меня карими глазами, единственными глазами в мире, в которых светилась для меня материнская любовь. Вместе с моим отцом она вырастила меня. Я смотрела на нее, стоя на коленях – только так я могла теперь смотреть на нее снизу вверх, как в детстве.

Здесь он совершенно не согласен с Тьюсоном, который в поддержку версии о преднамеренном взрыве утверждал, что, когда на борту самолета почти триста пятьдесят пассажиров, то всегда найдется ктото, кто затаил злобу против одного из них. Но как же удалось пронести бомбу в самолет? Боинг, так же как и все прочие самолеты, перед самым взлетом был тщательно проверен. Так каким же образом удалось пассажиру пройти кордон безопасности, особенно тщательный на крупных рейсах вроде этого? Тьюсон навлекал на себя негодование начальства лишь одним предположением о наличии бомбы, и поэтому перед уходом снова попросил Келлера не проболтаться, явно сожалея о том, что неосторожно поделился с ним своими догадками. Но при этом было коечто еще, мешавшее Келлеру принять версию о возможности взрыва.

Летун приоткрыл мясистые, как у ската, крылья, показывая, что шип прошел почти точно под сердцем. А может, даже его задел. Брауни убить нелегко, но рана слишком ужасна.

Она смотрела на меня, силясь дышать сквозь кинжальную боль. Я взяла ее руку и ощутила ответное пожатие – всегда такое крепкое, теперь оно едва чувствовалось, словно она хотела сжать мне руку, но не могла.

Это была внезапная вспышка памяти, как стопкадр кинофильма, на мгновение высвеченный в его сознании: лицо командира, рот открыт, будто он кричит чтото в тревоге – а может, в гневе? Пришедшая мысль заставила его резко выпрямиться в кресле. Возможно, лицо Рогана выражало вовсе не страх; возможно, это был гнев, он в гневе кричал – на него! Да, они повздорили, фрагменты этой ссоры стали теперь всплывать в его памяти, они действительно повздорили накануне полета. Когда же это было, в тот день или накануне? Нет, это было за день до полета. Разрозненные обрывки воспоминаний начали вставать на свои места, стали складываться в целостную картину. Да, они яростно сцепились, не подрались, он был уверен в этом, а сцепились на словах. Сейчас перед ним, как наяву, стояло побелевшее лицо командира, зубы стиснуты от рвущейся наружу ярости, кулаки крепко сжаты, руки опущены и вытянуты вдоль тела, словно он с трудом сдерживается, чтобы не вцепиться Келлеру в глотку. И он тоже был разъярен. Он вспомнил, что не смог смолчать, не ответить на выпад Рогана; он нанес удар, опятьтаки только словами, но слова его обладали такой же разрушительной силой, как и настоящие удары. А может, даже и большей.

Могло ли это сыграть какуюнибудь роль в гибели Боинга? Могла ли эта ссора продолжаться на борту? Могло ли это явиться причиной какой – либо ошибки, допущенной пилотом? Нет, не могло, он уверен, для этого оба они были слишком опытными и профессиональными пилотами. Но это выражение лица капитана Рогана как раз перед самой катастрофой... Сейчас перед его мысленным взором всплывала уже другая картина.

Я повернулась к Дойлу и взяла его руку тоже. Он прошептал:

По времени это относилось к моменту перед самым началом их падения. Он вспомнил общую атмосферу в кабине: мерцающие огнями приборные панели, ночную темень за окном, горсточки огней там, где далеко внизу были города, и побелевшее лицо командира, смотрящего на него снизу вверх, как если бы он, Келлер, в это время вставал со своего кресла. Что же говорил тогда Роган, какие слова, обращенные к нему, слетели с губ командира? Он не сказал, а выкрикнул их. В гневе или в страхе? Как именно? Теперь он видел эту картину совершенно отчетливо. Если в только удалось вспомнить слова.

– Я тебя подвел.

Картина в его сознании стала тускнеть, и он понял, что нить воспоминаний потеряна. Почувствовав тепло сигареты, он погасил ее, пока она не прижгла ему пальцы. Он сидел, потягивая виски, и смотрел на сервант, на котором лежала перевернутая фотография Кэти. С усилием поднявшись из кресла, подошел к серванту и, поколебавшись, взял фотографию в руки. Она лежала здесь так со дня катастрофы. Первое, что он сделал, когда ему разрешили вернуться домой, подошел тогда прямо к фотографии и, перевернув ее лицом вниз, положил на сервант, не осмеливаясь больше смотреть в лицо Кэти. Сейчас он поднял ее и долго всматривался в ее улыбающееся изображение; слез не было, он давно их уже выплакал, осталась только одна печаль – незнакомая прежде, странная тихая грусть. Он поставил фотографию и вспомнил Кэти. Фотография – это только мнимая копия когдато живого человека, дающая лишь слабое представление о том, что на самом деле скрывалось за этими смеющимися глазами.

– Нет, еще нет, – качнула я головой. – Подведешь, если умрешь. Не смей умирать.

Она переехала к нему всего за три месяца до того рокового дня, хотя их отношения начались годом раньше. Сначала это был легкий флирт – с обеих сторон, но постепенно и неуклонно он перерос в нечто большее; более крепкое и прочное, чем они могли себе представить. Их взаимное расположение началось в тот день, когда ей, впервые выполнявшей в полете обязанности старшей стюардессы, пришлось иметь дело с сердечным приступом у одного из пассажиров. Он тогда пришел ей на помощь, и совместными усилиями им удалось поддерживать жизнь у пожилого пассажира до момента приземления. До этого рейса он несколько раз уже встречал ее, и находил, без сомнения, привлекательной, но в то время у него были другие амурные связи, и он не проявлял намерений познакомиться с ней поближе. Общая сопричастность к ситуации, связанной со спасением жизни человека, свела на нет все другие соображения.

Рис перешел к Шолто, склонился, отыскивая пульс, а я держала за руки бабушку и любимого и ждала их смерти.

Вскоре между ними возникла искренняя нежная привязанность, которая по мере того, как они все больше узнавали друг друга и убеждались в своих чувствах, медленно переросла в большую любовь. Они тщательно скрывали свои отношения, зная, что администрация, в частности на их авиалинии, хотя и закрывает глаза на легкий флирт между членами экипажа, делает все возможное, чтобы развести возлюбленных по разным рейсам; эмоции, которые могут вспыхнуть при подобных отношениях, не допустимы на высоте в тридцать три тысячи футов над уровнем моря – слишком многое может случиться, что потребует полной концентрации внимания всех членов экипажа. И они вели себя тихо, стремясь не упускать возможности вместе побывать во всех тех замечательных уголках, куда приводили их маршруты авиалиний компании. Конечно, было невозможно скрыть свои отношения от ближайших коллег, с которыми они работали, особенно Келлеру, внезапное равнодушие которого к другим девушкам уже само по себе бросалось в глаза; но летные экипажи прекрасно умели хранить тайны в своем узком кругу.

В такие минуты в голову приходят странные мысли. У меня в голове неотступно вертелась сцена, когда Квазимодо смотрит на мертвое тело воспитавшего его архидьякона на мостовой и на свою повешенную возлюбленную, и говорит: «Вот все, что я любил!».

Она переехала к нему только тогда, когда этот шаг уже воспринимался как само собой разумеющийся, любой другой вариант выглядел бы странным и фальшивым. Следующим шагом, несомненно, был брак, и оба знали, что он произойдет естественно, без всякого побуждения с чьейлибо стороны.

Я запрокинула голову и закричала. Ни дети, ни корона, ничто на свете в этот миг не казалось мне достойным той платы, что я держала в обеих руках.

Келлер подошел к окну и посмотрел вниз на оживленную Кромвель Роуд. Они собирались купить небольшой домик гденибудь в сельской местности, неподалеку от аэропорта. Он грустно улыбнулся; даже предполагали, что это будет в окрестностях Итона или Виндзора. И именно там пришел конец их мечтам; на тихом поле под Итоном!

Вбежали медики. Засуетившись над ранеными, они попытались отобрать у меня руки Ба и Дойла, но я не могла разжать пальцы. Я боялась, что стоит мне отпустить их, как случится самое худшее. Самой было понятно, что это глупо, но сжимавшие мою руку пальцы Дойла стали для меня всем. А невесомые пальцы Ба были еще теплые, еще живые. Я боялась их отпустить.

Он отошел от окна и снова закурил сигарету, в голове опять закружились мысли. Итон! Не потому ли он чувствовал такую непреодолимую потребность вернуться сюда, что они собирались поселиться гденибудь поблизости? Может быть, ему просто хотелось окунуться в прошлое, связанное с посещением ими этого маленького городка? Или, может быть, он чувствовал, что ответ кроется гдето здесь?

Но ее рука судорожно сжалась. Я взглянула ей в лицо: глаза открылись слишком широко, дыхание нехорошее. Медики сняли ее с шипа, заставив летуна отодвинуться, и вместе с шипом из нее вышла жизнь.

Желание вернуться на место катастрофы было просто невыносимым. Он отчаянно сопротивлялся ему, стремясь избежать любых напоминаний о кошмарном событии, произошедшем в этих местах, но его тянуло туда против собственной воли, вопреки рассудку. Он хотел держаться подальше от всего этого, но какойто инстинкт, какойто будоражащий его душу голос, звучащий в самой глубине его сознания, говорил, что ему не будет покоя, пока он не вернется туда. Это было и необъяснимо, и неизбежно.

Она качнулась ко мне, но ее перехватили чьи-то руки, оторвали от меня в попытке спасти. Я знала, что уже поздно. Может, удастся ненадолго вернуть пульс, вернуть дыхание – но не жизнь. Так бывает иногда в самом конце – разум и душа уже ушли, но тело еще не осознает смерти, не осознает конца.

Возможно, его возвращение разбудит какуюнибудь маленькую клеточку памяти в его мозгу; возможно, он вспомнит и катастрофу и вызвавшие ее события. И еще вспомнит, как же ему удалось уцелеть в ней без единой царапины, когда все остальные на борту погибли, и их тела либо сгорели дотла, либо были искалечены до неузнаваемости. Очевидцы считали, что он выбрался из разбитого корпуса самолета, но их воспоминания были сбивчивыми, почти на грани истерики изза гигантских масштабов происшедшей на их глазах катастрофы. Скорее всего, его просто вышвырнуло из самолета через какойто проем на мягкую землю, где он и пролежал без сознания некоторое время, прежде чем встать и уйти от горящих обломков. Он помнил, что тогда у него не было никаких эмоций, он просто воспринял как факт, что все, даже Кэти, погибли, и что возвращаться назад в это пекло не было смысла. Нет, слезы и ответная реакция пришли позже, когда прошел шок.

Я повернулась к другому, чью руку держала. Дойл судорожно втянул воздух. Врачи оттащили его от меня, навтыкали иголок, уложили на каталку. Я встала, не желая отпускать его руку, но уже подбежала доктор Мейсон, оттаскивая меня прочь. Что-то она говорила, что-то о том, что мне нельзя волноваться. Почему врачи все время говорят что-то невообразимое? Не волноваться, шесть недель не вставать, снизить психологическую нагрузку, меньше работать... Не волноваться.

Он отчетливо помнил этого старика, которого нашел лежащим в грязи; может быть, он сможет рассказать ему больше того, что осталось у него на памяти. Распростершись на развороченной земле, старик дрожал от страха, глядя на Келлера испуганными глазами. Если бы ему удалось найти его, может быть, он мог бы рассказать все, что видел. Бог знает, была бы от этого какаянибудь польза или нет, но что еще ему оставалось делать?

У меня отобрали руку Дойла. То, что его вообще смогли от меня оттащить, уже говорило много о его состоянии. Если бы ему не было так плохо, разве что смерть помешала бы ему остаться со мной.

Разве что смерть.

И тут он услышал тихий стук в дверь. Он не сразу воспринял этот стук, его сознание было слишком поглощено собственными мыслями, но стук повторился. Такое легкое постукивание, похожее на то, как если бы в дверь стучали только одними ногтями. Он взглянул на часы: начало одиннадцатого. Какого дьявола комуто понадобилось явиться с визитом в такое время? Он пересек комнату, внезапно сообразив, что во всей квартире нет света. Сам не зная почему, помедлил перед дверью, прежде чем повернуть защелку, ощущая, как его внезапно охватывает тревожное предчувствие. Стук повторился опять, надо было чтото делать. Он распахнул дверь. В полумраке коридора стоял мужчина, черты его лица можно было разглядеть с большим трудом. Он молчал, но Келлер чувствовал, что глаза незнакомца пронзают насквозь. Он быстро щелкнул выключателем в квартире, чтобы свет из нее осветил коридор.

Я посмотрела на Шолто. Там стояла тележка реаниматоров. Врачи пытались запустить его сердце. Госпожа, помоги мне. Помоги нам всем, Богиня!

Над Ба тоже сгрудились врачи, пытаясь что-то делать, но раненых уже отсортировали: сначала Дойл, потом Шолто, только потом Ба. Меня должно было приободрить – и так оно и было – что первым увезли Дойла. Значит, его считают жизнеспособным.

Мужчина был маленького роста и немного полноват. Круглое лицо, редкие волосы. Руки засунуты глубоко в карманы поношенного светлокоричневого плаща, воротник рубашки слегка помят. В толпе он был бы совсем незаметен, если бы не одна особенность – его глаза. Колючие, пронзительные, совершенно не гармонирующие с невзрачным телом, в которое были посажены. Они были светлосерого цвета, совсем светлые, с ледяным блеском, но в то же время в них угадывалось и какоето сочувствие. Келлер увидел все это сразу, уже с первой минуты, когда они молча стояли друг против друга, а затем он заметил, как в этом странном, тревожащем душу взгляде вдруг отразилось замешательство. Лицо незнакомца было хмурым и бесстрастным, и только глаза говорили об охватившей его нерешительности и... любопытстве.

Тело Шолто дернулось от разряда. Разговор я слышала только обрывками, но я увидела, как врач качнул головой: нет. Еще нет. Еще разряд, мощней – тело вздрогнуло сильнее, забилось на полу.

Келлер вынужден был заговорить первым.

Гален с залитым слезами лицом попытался меня обнять, когда тело Ба накрыли простыней. Полицейские не знали, что им делать с летуном. Как нацепить наручники на столько щупалец сразу? Что делать с обугленной больничной палатой, когда все в один голос говорят, что виновата во всем погибшая женщина? Что делать, когда волшебство становится явью, и холодное железо обжигает плоть?

– Да? – единственное, что он смог выдавить из себя. Во рту у него вдруг сделалось сухо, а рука крепко вцепилась в дверной косяк.

Мужчина некоторое время стоял молча, не отрывая взгляда от Келлера. Затем моргнул, и это слабое движение, казалось, оживило и все остальное тело. Он шагнул чуть ближе и спросил:

Доктора качали головами над Шолто. Он лежал ужасающе неподвижно. Помоги мне, Консорт. Помоги мне, Консорт! Помоги им помочь. Гален хотел прижать меня лицом к своей груди, не дать мне смотреть. Я его толкнула – сильней, чем хотела, он пошатнулся.

– Вы Келлер, не так ли? Дэвид Келлер?

Я пошла к Шолто. Врачи пытались меня не пустить, что-то говорили, но Рис их удержал. Качнув головой, он что-то им сказал, я не расслышала что. Я опустилась на колени у тела Шолто.

Келлер утвердительно кивнул головой.

У тела... Нет. Нет!

Ночные летуны – те, кого полицейские не пытались арестовать, – сгрудились возле меня и своего царя, накрыли его черным плащом, если у плаща бывают мышцы, и плоть, и бледные подобия лиц.

– Да, это вы, я узнал вас по фотографии в газетах, – сказал человечек, словно подтверждение Келлера для него абсолютно ничего не значило.

Щупальце потянулось к телу – потрогать. Я протянула руки летунам по обе стороны от меня – как тянешься за рукой друга, разделяющего твою потерю. Вокруг моих пальцев обвились щупальца, чуть сжали, утешая, насколько это возможно. И я закричала, на этот раз вслух:

Он снова замолчал, разглядывая второго пилота с ног до головы, и в тот момент, когда Келлер уже почувствовал, как в кем начинает закипать раздражение, незнакомец, казалось, наконец принял решение.