Смеркалось, солнце виднелось на горизонте красным куполом. Наступала ночь. И скоро в лесу должно было совсем стемнеть.

Не останавливаясь, я повернул голову — еще раз взглянуть назад; возможно, я ожидал увидеть, как синерджисты (а точнее, посвященные — так их следовало называть) выбегают их своего Храма в погоню за нами, но дом был тих и мрачен, как и раньше. Так отчего же, черт возьми, я чувствовал, что ктото дышит нам в затылок?

Мы добрались до деревьев и забежали туда, как по дорожке звукозаписи — при чрезмерных усилиях невыносимо медленное продвижение. Но наконец мы оказались в лесу, и облегчение было немедленным, тяжесть упала, резиновые путы лопнули. Я отнес это за счет живительной лесной прохлады, но чувствовал, что дело не только в этом. Мы оказались вне зоны видимости из дома.

Мидж прислонилась ко мне, руками устало обхватив мою шею и силясь восстановить дыхание; ее грудь тяжело вздымалась. Я поцеловал ее в макушку, погладил по спине, провел рукой по волосам и прижал к себе. Я дал ей время отдышаться и успокоиться, шепотом ободрил ее. Но мне не хотелось задерживаться.

Темнота быстро становилась угрожающей, в тенях между деревьями словно ктото прятался. Ветви над головой представлялись уродливыми руками, возмущенными нашим вторжением; некоторые согнулись вниз, словно готовые схватить нас, если мы будем проходить мимо. Листва на земле шелестела, словно под ней ктото крался. Из леса смотрели чьито глаза, подозрительные, недовольные нашим присутствием.

— Нам лучше пойти дальше, — сказал я Мидж, проведя согнутым пальцем ей по щеке, — пока совсем не стемнело и еще можно найти путь домой.

— Мне нужно понять, Майк. Мне нужно узнать, что с нами произошло, что произошло там, в Храме.

— Мы можем поговорить на ходу.

Она прижалась ко мне.

— Прости меня за то, что я делала в последние дни, — тихо проговорила Мидж. — Не могу объяснить, почему и что я думала, почему я так упрекала тебя.

— Это не твоя вина Я думаю... я думаю, здесь были другие влияния. Не знаю, все это так странно. С тех пор как мы приехали в Грэмери, произошла масса безумных событий, и почемуто мы примирились с этим — или, скажем так, не слишком подвергали сомнению. Это не твоя вина, Мидж, но это както связано с тобой. С тобой и с коттеджем.

Я вел ее прочь, держа за руку, как ребенка, и говорил на ходу. Я рассказал о картине, которую она нарисовала для сказочной книжки несколько лет назад, — но которую собственное сознание не позволяло вспомнить. Грэмери стал частью иллюстрации еще задолго до того, как она его впервые увидела, а значит, он, очевидно, существовал гдето внутри нее, запертый в ее подсознании как предчувствие чегото, что в конце концов сбудется. Я напомнил Мидж, что это она отметила в газете объявление о продаже Грэмери — и позвонила только по нему, не обратив внимания на другие. И связь, единение запечатлелись сразу, как только она приехала сюда. Так и должно было случиться! Душеприказчик Флоры Калдиан поведал мне об инструкциях престарелой леди, оставленных ему перед смертью, о подробном описании человека, которому позволялось купить Грэмери и жить там. Это должен был быть ктото молодой, чувствительный и чья порядочность явно не вызывает сомнений. Некто «особенный». Таковы были требования, и неудивительно, что пожилой стряпчий проявил к Мидж такой живой интерес.

— Коттедж предназначался для когото вроде тебя, Мидж. — Я отогнул с пути нависшие ветви. — Не спрашивай меня почему — я не могу дать осмысленного ответа. Единственное, что могу предположить: в тебе есть нечто созвучное чемуто волшебному в Грэмери.

Она остановила меня.

— Волшебному?

Я пожал плечами.

— Да, я сам в замешательстве. Но как еще назвать это? Помнишь птичку со сломанным крылом? Увидев ее на следующее утро летающей по кухне, мы обманывали себя, будто бы крыло не могло быть так сильно повреждено. А прочие мелочи? Ожившие цветы, звери и птицы, толпящиеся за дверью? Это не нормально — мы просто придумывали объяснения, чтобы оно казалось нормальным. Может быть, какаято связь с дикой природой возникла бы через годы — но вот так, сразу?

Я снова двинулся вперед, и Мидж поспешила за мной.

— Сам коттедж. Посмотри на все дефекты в нем — покореженные двери, прогнившие рамы, треснувшую балку! О\'Мэлли не чинил всего этого. Господи, они починились сами собой! Благодаря тебе!

Мой голос эхом разносился по лесу. Я снова остановился и посмотрел на Мидж.

— Да, и моя рука Мы думали, что это Майкрофт залечил ожоги, но теперь я думаю — он тут ни при чем. Конечно, он обладает некоторой силой — и мы только что видели демонстрацию ее. Но эта сила придумана им, так он заставляет своих людей поверить! Он внушил мне, что рука больше не болит — возможно, отчасти этому помогла и та жидкость, — и тем самым немного поубавил мой скептицизм. Черт, кто же захочет испытывать боль, если этого можно избежать? Но я догадываюсь, что это ты действительно ее вылечила. Нет — ты и Грэмери. Вы чертовски неплохо сработались! Неудивительно, что Майкрофт так заинтересовался тобой. Еще бы! Прекрасная ловушка для его синерджистского движения! Человеческая воля и Божественная Сила — и ты, живой пример.

Мидж смотрела на меня, качая головой, но я видел по ее глазам, что она верит всему, что я говорю. С дерева над нами вспорхнула птичка, и мы испуганно обернулись. Часть листьев все еще колыхались, и мы замерли, пока они не успокоились. Лес снова затих, и мы заметили, что темнота сгустилась.

— Мы правильно идем? — спросил я Мидж, оглядываясь по сторонам.

Когда мы обменивались подарками, я усвоила один из самых ценных уроков в жизни. Мне очень понравились красивые подарки, которые дядя Стэн с тетей Грейс сделали для меня своими руками – деревянная скалка с моим именем, выгравированным на ручке, обернутая в красивый клетчатый фартук с кружевной отделкой. Но еще больше я радовалась, когда вручала им ответный подарок.

На мгновение она заколебалась, но потом кивнула.

— Скоро будет ответвление. Нам нужно свернуть направо.

Лица дяди Стэна и тети Грейс просияли, когда они открыли коробку и обнаружили внутри пазл из 1000 деталей, на крышке которого был изображен красивый домик на берегу реки.

— Как скажешь, — мрачно проговорил я.

Мы двинулись дальше, не сбавляя шага, напрягая глаза и уши. Иногда в лесу наступает такая тишина, когда свет сумрачен, как в церкви, а кашель или даже шепот кажутся несообразно громкими. Я сдерживал голос, не желая никого потревожить.

– Боже мой, – всплеснула руками тетя Грейс. – Как красиво, Лиззи. Совсем как наш дом, правда, Стэн?

— Могу лишь догадываться, что происходило между старой Флорой и Майкрофтом, почему она дошла до того, что вставила в завещание пункт, препятствующий ему когдалибо завладеть Грэмери. Какое значение могло это иметь для нее после смерти? И какого черта он нам врал, что никогда не был в коттедже, если был непричастен к ее смерти?

— Ты действительно думаешь, что они запугивали ее, чтобы она продала Грэмери?

– Даже на веранде такие же стулья, как у нас… – сказал он, показывая на картинку.

— Думаю, им удалось запугать ее буквально до смерти. Мы сами видели способности Майкрофта. Создавать из ничего кроликов и крыс для него — раз плюнуть. А вино? Ручаюсь, я бы выпил его, не поняв, что это иллюзия. А как он заставил нас поверить, что изогнул лучи? Он ас, Мидж, иллюзионист высшего класса. Даже не хочется думать, что он мог вызвать в воображении старой женщины. Тигра на пороге? Пожар на кухне вокруг нее? Как ее собственное сердце искрошилось в пыль в груди? Ему не пришлось бы коснуться ее и пальцем.

— Не думаю, что она была так беззащитна, Майк.

Мама и папа тоже любовались головоломкой, и мы все согласились, что картинка на коробке действительно очень напоминает дом дяди Стэна и тети Грейс.

— Честно сказать, я тоже. Наверное, она боролась, но возраст был против нее. Может быть, ее сердце отказало само по себе.

Мы подошли к развилке, и я пропустил вперед Мидж.

– Мы любим собирать пазлы, – пропела тетя Грейс, обнимая меня.

— Тебе карты в руки, Чингачгук. Ты чуешь направление. Уверена, что не сбились?

— Если через две минуты мы не наткнемся на поваленный кедр, знай, что я ошиблась.

– Как ты угадала, мелюзга? – подмигнул Дядя Стэн.

— Помню. Он лежит, свисая в овраг.

— Тот самый.

– Я знала!

Она пошла впереди, и я направился за ее тонкой фигуркой, наши шаги не замедлялись ни на мгновение, нам обоим хотелось как можно скорее выбраться из леса Мне не нравилось ощущение леса вокруг и то, как Мидж постоянно озиралась по сторонам, вместо того чтобы смотреть на тропинку перед собой; и ей тоже это не нравилось. И хотя синерджисты остались далеко позади, меня не покидало острое чувство, что за нами гонятся.

Мидж показала мне, и я увидел впереди, ярдах в ста впереди, поваленный кедр. Мы сорвались на рысь, словно это препятствие было нашей целью, и наши шаги громко зашлепали в лесной тишине. Я поймал взгляд неясыти высоко на суку, смотрящей на нас с отстраненным интересом, ее веки то и дело опускались, как шторка фотоаппарата, над круглыми глазами, словно фиксируя события.

Я гордо улыбнулась, рассказывая им, что вспомнила, как в детстве видела незаконченную головоломку на столе у них на террасе и еще несколько пазлов в рамках, висящих на стене.

Мидж рухнула на грубую кору дерева, а я рухнул на нее.

Поужинав индейкой, мы сгрудились вокруг кухонного стола перед дровяной печью и начали собирать головоломку.

— Нам лучше всего идти дальше, — посоветовал я, упав на дерево и тяжело дыша.

Мидж провела руками по лицу и дальше по шее.

Наши пальцы увлеченно порхали над красочными фрагментами картинки. Взрослые начали вспоминать истории о своей молодости, которых я никогда раньше не слышала.

— Это были они? Или это тоже хитрости Майкрофта? Их голоса... они звучали так похоже...

Я поколебался, прежде чем ответить.

Истории были душевными и забавными, хоть от некоторых и становилось грустно. Но я была зачарована каждым словом. К концу вечера я была счастлива, что дядя Стэн и тетя Грейс приехали к нам на рождественские каникулы. Я даже уговорила их остаться у нас подольше, чтобы мы успели собрать пазл.

— Я почти уверен, что началось это как мошенничество. Но потом... черт, не пойму, что случилось потом.

— В конце это действительно были мои родители. Я знаю, что это были они! Их предостережение вернуло меня в чувство. Все, чему я верила в Майкрофте, просто ушло...

Теперь я сама мама, у меня трое замечательных малышей, и я часто рассказываю им о своих самых счастливых рождественских каникулах. О тех, когда у нас гостили дядя Стэн и тетя Грейс и мы все вместе собирали пазлы.

Я соскользнул со ствола дерева и протянул руку Мидж.

— Пока что у нас хватает, о чем подумать. Так что давай вернемся в коттедж, пока еще виден путь.

Линда Габрис

Она поднялась и успела поцеловать меня в шею, прежде чем мы поспешили дальше. Не думаю, что без Мидж я нашел бы путь обратно, в лесу стало слишком темно, но она шла вперед, лишь иногда останавливаясь, чтобы свериться с заметками на местности (я запомнил только пучок красных мухоморов под совершенно прогнившим поваленным деревом). Моя спина промокла от пота, а ноги все больше деревенели; Мидж впереди тоже стала уставать, ее шаги утратили ритм.

А наша тревога не ослабевала, и, когда дорогу нам перебежала какаято тень с белыми полосами, мы чуть было не выпрыгнули из башмаков от страха Барсук испугался не меньше нашего и быстро скрылся в кустах по другую сторону тропинки. Мы видели и слышали, как он проламывается через кустарник и вся листва трясется на его пути.

Я видел Санту!

Потом я зацепился за какойто корень. Я не заметил, как Мидж перескочила его, и тяжело растянулся на земле, хватая ртом воздух. Мидж опустилась на колени рядом, схватила меня под руку и попыталась поднять. Я встал покачиваясь и стоял сгорбившись, как старичок, одной рукой опираясь на колено, а другой — на плечо Мидж.

— Далеко еще? — спросил я между двумя вздохами.

Ее черты были смутны в тени, и голос звучал так же неровно, как и мой.

— Не может быть далеко — мы много прошли.

— Да, миль сто. Ты в порядке?..

Желаю вам никогда не быть слишком взрослыми для того, чтобы искать в небе сани в канун Рождества. АВТОР НЕИЗВЕСТЕН
Тень, которую я увидел, выпрямившись, была всего лишь высоким кустом, только напоминавшим притаившуюся за деревом фигуру в капюшоне. Вздох, который я услышал, был всего лишь дуновением ветра в листве. Стук в моей груди был всего лишь ударами сердца.

— Боже, я весь трясусь, — признался я.

Давным‐давно в маленьком городке недалеко от Питтсбурга жила‐была семья из пяти человек: мать, отец, старшая сестра, средняя сестра и младший брат. Именно в этом городе в 1987 году произошло нечто удивительное. Что‐то настолько удивительное, чего никогда не случалось до этой ночи и с тех пор не повторялось.

Голос Мидж был тих:

— Или нам все это снится?

— Мои ушибленные колени говорят, что нет. А голова не уверена.

Был воскресный вечер, и по еженедельной традиции в этом доме каждый ребенок должен был искупаться и надеть пижаму, прежде чем усесться смотреть телевизор в гостиной. Сестры, которые уже приняли душ, играли на большом диване, а их младший брат только что помылся и бродил по дому в желтых трусиках.

Теперь, взявшись за руки, прижатые друг к другу узкой тропинкой, мы продолжили свой путь, не заботясь о том, что идти так было неловко. Нам требовалась близость друг друга для взаимного придания мужества и чтобы не приближались лесные призраки. На лес опустилась темнота, как дым в легкие.

Мы ковыляли по лесу, поддерживая друг друга, двигались со всей скоростью, на какую были способны, и вскоре, слава Богу, увидели впереди просвет в деревьях, более светлое серое пятнышко открытого места. Облегчение придало силы усталым членам, и мы, взявшись за руки, снова перешли на рысцу, спеша, труся, — я с радостными воплями, а Мидж смеясь над моим криком.

По неизвестным причинам (возможно, из‐за стука ботинок, звона колокольчиков или запаха рождественского печенья) младший брат подошел к задней двери рядом с гостиной. А потом девочки услышали приближающийся топот его крошечных ножек, и через пару секунд он с криком ворвался в комнату:

Мы вырвались из леса, как вытолкнутые горошины.

Сумерки сгустились практически в ночь, но, по крайней мере, здесь было несколько светлее, чем под сенью деревьев. Мы в спринтерском темпе устремились к Грэмери, нам не терпелось оказаться за запертыми окнами и дверями, и только приблизившись, мы начали осознавать, что чтото не так, что в том, что мы видим в темноте, нет никакого смысла. Мы замедлили бег. Перешли на шаг. И в ужасе уставились на Грэмери.

– Я видел Санту! Я видел Санту!

Моя нога пнула чтото мягкое, лежащее в траве, и я остановился, разглядев мертвого кролика, маленького, повидимому крольчонка, и на его крохотной мордочке словно застыла испуганная улыбка. На его шее виднелась ленточка крови. Пальцы Мидж одеревенели у меня в руке, и я увидел обнаруженного ею другого зверька. Этот кролик казался больше, возможно это была мать первого, и ее тело было разодрано от головы дохвоста, мех затвердел от засохшей крови.

Мы ничего не сказали друг другу. Возможно, их задрала лиса, но мы не обратили эту мысль в слова. Вокруг виднелись и другие мертвые тела. Осторожно ступая, мы прошли к дому.

– Что? – закричали сестры.

И не смогли понять преображения Грэмери.

Стены, посеревшие в болезненном свете, покрылись странными пятнами.

Они побежали к задней двери, чтобы тоже посмотреть на следы Санты или отпечатки копыт его северных оленей. Дети прижались носами к холодному заиндевевшему стеклу, но ничего не увидели. Ни Санты, ни оленей, ни отпечатков ботинок и копыт. Он правда приходил? И он уже ушел? Братик действительно видел Санту? Они приставали к малышу с расспросами, а он без остановки все повторял:

Теперь преобладающим цветом стал черный.

И мы попрежнему ничего не понимали.

– Да, да, я видел Санту! Я видел его!

Пока не увидели, что стены разбухли от жизни.

Черной, мохнатой жизни.

В голосе малыша звучал такой восторг, что сестры поверили – он действительно видел Санта-Клауса на заднем крыльце. Конечно, девочки расстроились из‐за того, что сами ничего не видели, но все равно были очень рады. Дети говорили об этом день за днем, и вечером, и через неделю, и через год, и через два, и еще через много лет.

Расправлялись и складывались перепончатые крылья.

Тела, гораздо большие, чем прежде, пульсировали от дыхания этих тварей.

Нам оставалось лишь тупо смотреть на сцепившихся летучих мышей, заполнивших весь Грэмери.

Потом они подросли и начали расспрашивать своих родителей. И все‐таки кого братишка видел у задней двери в том году? Может быть, он все выдумал? Или к ним в гости приходил друг семьи, одетый в костюм Санта-Клауса? Может быть, папа их всех разыграл? Но родители не уступали и продолжали утверждать, что малыш в ту холодную зимнюю ночь и в самом деле видел настоящего Санту.

Снова дома

Только лет через двадцать одна из сестер спросила мать, кого на самом деле их младший брат видел у задней двери. Мама рассеянно ответила:

Какоето время мы стояли и только таращили глаза, содрогаясь и не в состоянии собраться с мыслями. Откуда их могло столько взяться? Такого количества не мог вместить чердак, наверняка многие прилетели из других мест. Может быть, это съезд летучих мышей? И как они выросли до таких чудовищных размеров? И самое главное: каковы их намерения? Эти вопросы мы задавали себе, но не друг другу — нам не хотелось своими голосами нарушать покой этих тварей.

Вы сами можете понять, как нам хотелось броситься к дороге, вскочить в машину и поскорее убраться из этого покрытого летучими мышами места Трудность заключалась только в том, что ключи от машины находились внутри коттеджа, где я их оставил, и, когда я сказал об этом Мидж (очень тихо), она вся както поникла.

– Мы же давно вам сказали, что это был ваш папа.

— Садись в машину, — шепнул я ей.

Но как только я проговорил это, две летучие мыши отделились от стены и перелетели на другую сторону дома. В небе светила луна, не скрытая облаками, но показывающая только узкий серп, и в этом ясном, призрачном свете размах мышиных крыльев вызвал у меня содрогание. Мы полуприсели, готовые убежать обратно в лес.

– Что? – удивилась средняя сестра. – Ты никогда не говорила нам этого.

— Иди, Мидж, — снова сказал я.

— Нет, Майк, — прошептала она, — я останусь с тобой; мы войдем за ключами вместе.

– Я думала, что сказала, – ответила мать.

— Это глупо.

— Я не хочу, чтобы ты входил один!

Тайна младшего брата, увидевшего Санта-Клауса, раскрылась. Это был их отец, который тайком переоделся в Санту – он часто так делал на праздничных мероприятиях. И все – магия исчезла. Многолетняя загадка была разгадана.

Или нет?

В ее голосе, хотя и приглушенном, было столько силы, что я втянул голову в плечи.

Набрав в грудь воздуха, я сжал ее руку:

— Ладно, ладно. Но если они проснутся, то беги прямо в машину, не дожидаясь меня.

Дочь, которая услышала от матери историю о ночном визите Санты, конечно, очень удивилась, услышав ответ после стольких лет. Но, с другой стороны, она и кое‐что поняла. Не имело ровно никакого значения, кто был у задней двери той ночью. Ведь благодаря этим воспоминаниям дети верили в волшебство Рождества больше двадцати лет.

— А ты что будешь делать?

— Я побегу впереди тебя.

Каждый год в новогодние праздники в семье пересказывалась эта история. Иногда кто‐то менял детали и спорил о том, что же произошло на самом деле. Но разве раскрывшийся секрет украл волшебство Рождества? Конечно нет.

Она вернула мне пожатие, но не сумела улыбнуться.

— Давай обойдем вокруг и попробуем дверь в кухню, — предложил я. — Может быть, там их не так много.

Магия Рождества заключалась не только в появлении Санты. Рождество – это любовь между членами семьи и друзьями, их общие рождественские традиции. Трогательная история о встрече с Сантой была проявлением этой любви. Родители сотворили для детей рождественское чудо. Но еще чудеснее было то, что они так долго хранили свой волшебный секрет.

Мидж часто дышала, собираясь с духом, чтобы последовать за мной, и не только изза лунного света ее лицо приобрело такую неестественную бледность. Мое лицо в этот момент, вероятно, тоже имело соответствующий оттенок.

Мы медленно двинулись вперед, пригнувшись, не желая привлекать к себе ни малейшего внимания. Мне казалось, что вся верхняя часть стены колышется, шевелит черными крыльями с маслянистыми перепонками. Мы шли, то отступая, то продвигаясь вперед, к насыпи. Вокруг была какаято неземная тишина, позади виднелась темная масса дремучего леса, а перед нами странно маячил покрытый летучими мышами, как лохмотьями, коттедж. Лунный свет выхватывал новые распростертые на траве мертвые тела кроликов, тошнотворные последствия кровавой ночной охоты.

Бет А. Вагнер

Мы добрались до короткого, но крутого спуска, я тихонько скользнул вниз и, оказавшись снова на ровном месте, протянул руку Мидж. Она упала в мои объятия и на несколько мгновений прижалась ко мне, не желая отрываться. Серая полоска садовой дорожки манила к калитке, дорога за которой представляла собой рукотворную нормальность, конкретную реальность, и был силен соблазн потопать по ней пешком, но деревня была далеко, а дорога несколько миль шла через лес. Лучше ехать на машине.

Я оказался прав насчет летучих мышей на другой стороне — они, как копошащаяся жизнью темная солома, в основном свисали изпод крыши. Осторожно, неотрывно глядя вверх, я провел Мидж к двери в кухню.

Большая птица

Со стены над нами слетела летучая мышь. За ней еще одна И еще.

Желание броситься к двери было почти непреодолимым, но нас удержала мысль о том, что так можно спугнуть их всех.

Спокойно, повторял я себе, это всего лишь летучие млекопитающие, среди них нет вампиров.

Расскажи это кроликам, подло подсказывал внутренний голос.

Это был бы не День благодарения, если бы никто не получил эмоциональную травму. ИЗ ТЕЛЕСЕРИАЛА «ДРУЗЬЯ»
Дверь была на защелке, и моя рука дрожала, когда я надавил на ручку, как можно более плавно. Все же раздался щелчок, от которого я сжал зубы, ожидая, что сейчас в мою шею вопьются клыки.

Я толкнул дверь, и нас встретил затхлый, гнилостный запах, как предупреждение, что и внутри Грэмери тоже не все в порядке. Я открыл дверь шире. Поджидающая за ней чернота казалась такой же манящей, как и смрад. Если бы тени могли улыбаться, они бы сияли своими мрачнейшими ухмылками.

Темнота внутри была угрожающей, и все же... и все же какойто соблазнительной. Я чувствовал себя мальчиком, стоящим перед входом в «Пещеру ужасов» в Лунапарке: страшно, но готов заплатить, чтобы войти.

Был День благодарения, и мы – три двоюродные сестры – сидели в доме наших бабушки и дедушки и смотрели «Улицу Сезам» – в основном ради моей младшей кузины, которой было три года. Я была старше всех, поэтому возилась со своими фигурками черепашек‐ниндзя на каминной полке и шалила на беговой дорожке бабушки и дедушки. Моей младшей кузине нравилось петь и танцевать вместе с Большой Птицей и Элмо[12], а ее старшая сестра с удовольствием играла своими розовыми и фиолетовыми плюшевыми пони.

Я чуть не споткнулся обо чтото, лежащее у порога. Спеша войти, я не остановился рассмотреть, а прошел, потянув за собой Мидж, и тут же обернулся, нащупывая выключатель. Я нажал на него и, на мгновение ослепленный, потянулся к двери, чтобы закрыть ее. Но прежде, чем я успел это сделать, Мидж схватила меня за руку.

Я вопросительно заморгал: мне хотелось воздвигнуть барьер между ними и нами, — но Мидж смотрела на крыльцо.

Моя мама спустилась по лестнице, чтобы проведать нас. Я быстро встала в стойку на руках у стены, чтобы мама подумала, что я занимаюсь гимнастикой, а не порчу беговую дорожку.

Там лежал Румбо. Пушистое тельце потеряло свой цвет от крови, рот в ужасе открылся. А на нас смотрели его мертвые глаза.

– Гвен, не стоит делать стойку на руках в платье, – прокомментировала мама, когда выглянула из‐за угла лестницы и увидела мои ноги в воздухе.

Вторжение

– Все в порядке. Я надела шорты под низ, – ответила я как ни в чем не бывало. Вообще, смелое дизайнерское решение – платье плюс шорты – было моим собственным компромиссом. Моя бедная мама могла засунуть меня в платье только с боем. Ради праздника я подчинилась, но лишь наполовину. Я была твердо уверена: с тобой ничего интересного не может произойти, пока ты в платье.

Мы положили его на кухонный стол. Мидж, не скрываясь, плакала, я глотал слезы. До тех пор я сам не осознавал, насколько привязался к Румбо.

Следы на его спине были чудовищны; вдоль всего позвоночника шли глубокие окровавленные борозды, его терзала явно не одна летучая мышь. Раны вокруг горла были еще глубже, но я подумал, что в конечном счете убить его мог страх. Местами мех на коже отсутствовал, а одно ухо было совершенно изорвано — видимо, Румбо выдержал жестокий бой.

– Кто хочет подняться наверх и помочь накрыть на стол? – спросила мама. Вызвалась только средняя кузина. Она бросила своих маленьких лошадок и с энтузиазмом устремилась на кухню.

Без всякой надежды я послушал, не бьется ли сердце. Оно не билось. Тело еще не остыло, и я погладил его рукой, ласково разговаривая, словно уговаривая его беличью душу вернуться и снова размягчить эти затвердевшие артерии.

Но Румбо умер, и удивительно (а может быть, и нет — когда дело касается смерти, женщины всегда реалистичнее мужчин), что Мидж первая смирилась с этим фактом. Она взяла меня за руки.

Я покачала головой, а трехлетнюю кузину слишком захватило действие на «Улице Сезам». Вместе со своими любимыми персонажами она как раз громко затянула песенку про алфавит. Так что, возможно, даже не расслышала то, о чем спросила моя мама.

— Бедная зверюшка, — сказал я, не в силах отвести глаза от неподвижного тела.

— Что это за твари снаружи, Майк? Это не летучие мыши с чердака Их размеры... И почему они напали на зверей?

– Хорошо, Гвен, присмотри за малышкой, пока ужин не будет готов.

Я пожал плечами. Единственным ответом могло быть лишь чтото безумное. Мои глаза заволокло слезами, мне не хотелось говорить, мой голос срывался. И поэтому я просто осмотрел кухню, отвернувшись от Мидж, чтобы она не видела моих глаз. Я скрывал не свою печаль — за время совместной жизни мы многое испытали и не стеснялись слез, — я не хотел, чтобы она заметила мой страх.

Грэмери изменился. Болезнь, что грызла его изнутри после смерти Флоры, приостановилась с нашим приездом, как рак от нового лекарства. Разложение остановилось, началось возрождение. Его волшебство возобновилось.

Теперь я понимал это, хотя чтото во мне говорило: «Послушай, ты сошел с ума, речь идет о камнях и бревнах, а не о живом человеке, даже не о неразумном организме. Господи, это же неодушевленная куча кирпичей!» Но я знал, что это не так. Краем уха я слышал, как бывало и раньше, будто чтото внушает мне мысли о Волшебстве и, может быть, посмеивается про себя. А может быть, это чтото было, напротив, совершенно серьезно и боялось, что я не услышу. Или не пойму.

А сказать по правде, мои мысли были такими мимолетными, незначительными, что я сам не знал, то ли я слышу, то ли мне мерещится. Кто я такой, чтобы судить о своем состоянии ума?

Но идея не отступала. Это не здание Грэмери было живым, а душа тех, кто жил в его лоне, впиталась в стены, в потолок, в пол, заключенная, как энергия в батарейке, так что со временем здание стало похоже на живое существо. Пока эта жизнь не заразилась, пока ее не разъел рак других, нечистых влияний. И я не сомневался, что разложение началось, когда в коттедж впервые ступил синерджист.

Со смертью Флоры энергия, заключенная в Грэмери, поникла, начала загнивать. Только наш приезд (а точнее, появление Мидж) задержал этот процесс и даже привел к омоложению. Так говорил мне беззвучный голос, и я верил. И отчасти был прав.

Я прокашлялся и торопливо проговорил:

— Черт возьми, где я оставил ключи?

– Угу, – ответила я, взяла сестру за руки и начала с ней танцевать, чтобы показать, что я готова опекать кузину.

Слова прозвучали както сдавленно, и Мидж крепче сжала мои руки.

— Возможно, наверху. Боже, как тут холодно! — сказала она и, словно от озноба, поежилась.

– Ну ладно. Совсем скоро я позову вас, а пока начинай убирать игрушки.

Но я взмок. Меня вдруг осенило, что мы ощущаем, как лихорадит сам Грэмери.

От раздавшегося наверху треска Мидж бросилась в мои объятия, и за звуком рушащейся кладки я еле расслышал ее крик. В нашу часть кухни ворвалось облако пыли. Мы догадались, что произошло, как по запаху вы узнаете, что убежало молоко. Тем не менее мы бросились взглянуть и замерли в проходе среди кружащейся пыли.

– Хорошо, мама!

Балка в конце концов не выдержала и рухнула на плиту, а вместе с ней обвалилась значительная часть кладки. В помещении повисло облако пыли и еще слышались отголоски обвала, и закопченная зияющая рана в дымоходе напоминала темную сердцевину Грэмери, разрыв в каменной плоти, открывший черную внутренность.

— Нет, неправда, вовсе не похоже! — закричала Мидж, и я понял, что у нее возник тот же образ. Ее лицо выражало такую жалость и отвращение, будто она обнаружила, что ее любимый дядюшка оказался растлителем малолетних.

Я принялась собирать свои фигурки, но потом вспомнила про беговую дорожку. Приглядывая одним глазком за маленькой сестрой, я притащила в гостиную все подушки, которые только смогла найти на первом этаже дома. Я только успела положить самую последнюю подушку в кучу у стены прямо за беговой дорожкой, как бабушка позвала сверху:

Я оттащил ее; мне не терпелось убраться отсюда, очутиться как можно дальше от этого коттеджа и как можно скорее. Мы убежали из синерджистского Храма лишь для того, чтобы узнать, что и здесь для нас нет убежища; коттедж стал союзником серого дома, пособником зла, что царило в том пагубным месте. Запутался я или схожу с ума — я не понимал, что со мной; единственное, в чем я был уверен, — что дальше будет еще хуже.

Мы услышали, как под ковром трещат доски, и поспешили наверх. Вдруг треснуло так громко, что я подумал, что сейчас провалюсь, но меня удержал сам ковер, и мы продолжили путь, а Мидж осторожно перешагнула опасную ступеньку. Я по пути щелкнул выключателем, и свет как будто поколебался, прежде чем загореться на полную мощность. В круглой комнате запах стоял почти гангренозный, а со стен капала влага. Но я не потрудился остановиться и обдумать это.

– Ужин готов!

Ключи от машины лежали на кофейном столике, и я схватил их.

— Возьми все, что нужно, из спальни, Мидж, и поскорее. Я не хочу задерживаться здесь ни на минуту дольше необходимого.

Я закатила глаза, с тоской поглядела на груду подушек и подумала, что успею завершить начатое позже – может быть, после ужина или перед десертом. Я выключила шоу с Элмо с Большой Птицей и повела маленькую кузину вверх по лестнице ужинать.

Она не ответила и тут же исчезла в спальне, дав мне время осмотреться вокруг. Меня не обрадовала черная плесень, образовавшаяся на стенах под потолком, она шла вниз крупными пятнами, как будто Мидж заляпала стены своей самой толстой кистью. И еще интереснее были вздутия на ковре: половицы под ним покоробились, местами края вспучились, как будто оттуда пытались прорваться кроты, но столкнулись с прочным покрытием.

— Майк!

Поднимаясь, мы почувствовали аромат запеканки из зеленой фасоли и сладкого картофеля. У меня потекли слюнки. Но в кухне еще продолжались приготовления к ужину, поэтому я выбежала на террасу к дедушке, который заканчивал возиться с индейкой.

Я моментально оказался в спальне.

— О нет!..

Там, где когдато в стене была трещина толщиной в волос, теперь от пола до потолка красовался разлом в дюйм толщиной. Мне представилось, что снаружи через него проглядывает ночь.

– Ну‐ка, Гвен, погляди на индейку и скажи, готова ли она к подаче? – спросил дед, снимая крышку с коптильни, которую сделал сам для приготовления индейки на День благодарения.

— Брось упаковывать, — сказал я Мидж. — Бежим скорее, пока все не рухнуло.

– Давай!

Она колебалась. Ее охватило почти видимое глазом смятение. Я мог представить себе ее ужас, ее замешательство и только думал, как бы все это совершенно не подкосило ее. Ее сказочный сон превратился в кошмар, все происходящее здесь стало нелогичным и сбивающим с толку (если не сказать большего). Идиллию перечеркнули силы, которых никто из нас не понимал, — а что касается меня, то, сказать по совести, и не хотел понимать. Для Мидж все было еще хуже, так как она сознавала, что приняла участие в устройстве этой всеобщей свистопляски, но не имела представления, в чем заключалось ее участие. Раньше у меня была догадка, и я пытался передать ее Мидж, но, когда все это началось, разве я мог понять чтолибо? Единственно очевидным оставалось, что Грэмери больше не является безопасным местом, где следовало бы задерживаться.

Я уже собирался броситься к Мидж и уволочь ее из спальни, вывести из подавленной задумчивости, когда вдруг, вытаращив глаза, она указала в окно.

Там показался свет фар, и за забором остановилась машина. Другие фары сзади осветили желтый «ситроен».

Я в предвкушении потерла руки, жадно глядя на золотисто‐коричневую птицу на гриле. Это была лучшая часть любой трапезы – копченая индейка, приготовленная моим дедушкой, была умопомрачительно сочной и вкусной. И я с нетерпением ждала ее каждый год. А когда я подросла, моим любимым ритуалом стало вставать рано утром и сидеть с дедушкой на террасе или в гараже, в зависимости от погоды, болтая и присматривая за коптящейся индейкой.

— Ублюдки! — пробормотал я и, схватив Мидж за руку, выбежал в прихожую.

— Что ты собираешься делать?

Я поднял телефонную трубку, но Мидж вцепилась в меня, и ее дрожь передалась мне, словно я коснулся камертона.

Дедушка разрезал грудку индейки и отрезал нам обоим на пробу по кусочку белого мяса.

— Пора вмешаться полиции. Не знаю, что я им скажу, но чтонибудь придумаю. Для начала, что эти гады удерживали тебя против твоей воли.

— Но это неправда.

– Ммм, ммм! Что скажешь, Гвен? Готово? Вкусно?

— Что ж, немного привру. Нужно, чтобы здесь была полиция.

Из трубки, как таинственная враждебная сила, вырвались помехи.

– Мммм, какая вкусная индейка!

Я выругался и, держа трубку подальше, набрал номер. Помехи еще усилились, а потом раздался стонущий скрежет — наверное, все услышат такой звук при взрыве атомной бомбы, когда линия расплавится, в то время как мы будем звонить своим близким.

— Вот дьявол! — снова выругался я (в напряженные моменты мой язык довольно беден). Я похлопал по рычагам, пока треск немного не утих, и снова набрал номер. Тот же звук — душераздирающий скрежет.

Я улыбнулась и погладила рукой живот, чтобы показать, что ее пора подавать к столу.

Мы оба вздрогнули, и я бросил трубку.

— Туда! — крикнул я, уже двигаясь к двери. — Спрячемся в лесу — им никогда нас не найти там.

– Я думаю, мы отлично поработали, – присвистнул дедушка. Он положил индейку на поднос и понес на кухню. Я последовала за ним и помогла открыть дверь. Когда он вошел, все вокруг заулыбались. А он, войдя, воскликнул:

— Нет, Майк. В Грэмери безопаснее.

Я уставился на нее, не понимая:

– Большая птица готова!

— Ты шутишь? Разве ты не видишь, что тут творится? Мы в обреченном месте.

— Думаю, здесь нам не будет никакого вреда.

Тут же раздался пронзительный крик и истерический плач. Младшая кузина восприняла слова деда близко к сердцу и закричала:

— Наверное, Флора Калдиан думала так же. Слушай, я не знаю, что замыслил Майкрофт со своими дружками, но думаю, мы больше не члены их клуба. И Майкрофт дал нам вернуться сюда, потому что хотел застать нас здесь. Бог знает почему, но я уверен, что у него были на то причины. Так что давай смываться!

Я открыл дверь, и об мою голову ударились покинувшие свои насесты летучие мыши. Я поднял руки, и выбежал из комнаты во мрак. За другими тревогами я забыл об этих тварях. Теперь я ждал массовой атаки. Никто не приближался, но мое облегчение было недолгим.

– Я не хочу есть Большую Птицу!

Из леса появились огни.

Я забежал в дом и поскорее запер дверь.

— Они идут и через лес.

Она была безутешна.

Мидж оставалась в оцепенении.

— Он разделил свои силы: часть послал по дороге, а часть — вслед за нами через лес. Кажется, я был прав — он хочет поймать нас в коттедже.

Все принялись успокаивать ее, едва сдерживая смех. Но малышка так и не поверила, что дедушка зажарил не ту Большую Птицу с «Улицы Сезам», с которой она только что пела и танцевала. Сестра бросилась искать по всему дому остатки желтых перьев, чтобы убедиться, что мы говорим правду. Кстати, еще много лет после этого она отказывалась есть индейку на День благодарения. И о том случае до сих пор вспоминают за нашим семейным столом. Сейчас, когда все мы выросли и уже, конечно, не станем подозревать дедушку в том, что он зажарил любимого сказочного персонажа, он все равно вносит индейку со словами:

До Мидж не сразу дошли мои слова; она кивнула и вдруг стала совершенно спокойной, ее дрожь прекратилась.

— Боже, передняя дверь! Мы не заперли ее! — Торопясь на кухню, я оступился на повороте лестницы и умудрился сохранить равновесие, лишь опершись руками о стену. Съехав по ступеням до самого низа, я вновь побежал. На кухне я запер дверь на все засовы и прижался к ней лбом, восстанавливая дыхание.

– Большая птица готова!

Прошло несколько секунд, прежде чем я набрался духу выглянуть в окно. Фары потухли, и за забором виднелась лишь блестящая в лунном свете крыша машины. Никого, никого из синерджистов. Насколько я мог судить.

— Мидж! — позвал я. — Найди телефон Сиксмита и позвони ему — на этот раз нам может повезти.

И стол взрывается от хохота. А громче всех смеется моя младшая кузина, которая уже давно сама стала мамой, но – говорят – по‐прежнему любит смотреть «Улицу Сезам».

Я задернул занавески, не желая, чтобы они заглядывали внутрь, если были гдето поблизости. Проходя мимо стола к лестнице, я не удержался, чтобы не дотронуться до лежащего там пушистого тельца. Это был неосознанный жест, не более. Может быть, знак сожаления, что Румбо мертв. А может быть, тайное «прощай, друг».

Потом я полез вверх по лестнице, ожидая, что Мидж уже набирает номер или хотя бы листает телефонную книгу. Но в прихожей никого не было.

Гвен Купер

Мидж была в круглой комнате, ее силуэт бесцветно вырисовывался в лунном свете. Она наблюдала за собравшимися снаружи.

— Мидж, почему ты не позвонила?..

— Он нам не поможет, Майк.

Глава 5

— Сиксмит? Это наш единственный знакомый в округе.

— Он не знает, как помочь. И все равно слишком поздно.

Благодарность и благодать

Я проследил за ее взглядом, и мне не понравилось то, что я увидел. Нет, мне это совсем не понравилось.

Майкрофт и его разношерстная банда собрались на открытом месте, их черные фигуры четко выделялись на залитой лунным светом траве.

Они стояли каждый по отдельности, как каменные столбы, и так же неподвижно. Те, что пришли из леса, выключили свои фонари, и, хотя каждый был сам по себе, все они были одна свора, объединенная вожаком для какогото таинственного общего дела, и это испугало меня.

Стеклянные шарики

Они смотрели на коттедж, а мы смотрели на них.

Я придвинулся к Мидж, и она тихо проговорила:

— Они хотят, чтобы мы умерли.

Так она это назвала. Не «они хотят нас убить», а «они хотят, чтобы мы умерли», словно они не собирались в этом участвовать, не хотели сами марать руки.

Первый подарок матери – жизнь, второй – забота, и третий – любовь. АВТОР НЕИЗВЕСТЕН
— Это, пожалуй, чересчур. — Если мое презрение и успокоило Мидж, то моих собственных опасений не облегчило. — Они не могут убивать людей только изза того, что им приглянулся домик. Существует закон против такого рода вымогательства.

— Они хотели, чтобы Флора умерла, и она умерла. Очень смешно.

— У нее был сердечный приступ. Да, возможно, это они так напугали ее, что вызвали приступ, но она была старая женщина. А как они собираются напугать нас?

Все в доме еще спали, а я сидела одна с чашкой горячего кофе и ощущением абсолютного счастья. Как будто я долго‐долго бежала в темноте и теперь добралась наконец до места, где было спокойно и тепло. Все лишения и беды, которые выпали в моей жизни, стоили этого мгновения. Возможно, не будь их, я не ощущала бы и сотой доли той благодарности, что теснит сейчас мое сердце.

— Разве ты не испугался в Храме, в той жуткой комнате? Разве ты не боялся в лесу?

— Конечно. Но теперь мы у себя дома — посмотрим, что Майкрофт может здесь.

Впервые за много лет все мои дети приехали домой на Рождество. Я полночи переходила из комнаты в комнату, чтобы посмотреть на своих бывших малышей, чьи ноги теперь свисали с кроватей. Сказать, что мы с ними прожили тяжелые времена, – значит, ничего не сказать.

Знаете, иногда бравада — худшее средство для искушения судьбы. Что он мог? Многое, и нам предстояло это узнать.

Это не случилось сразу же. Секунды текли, но никто и ничто как будто бы не шевелилось — даже по небу не проплыло ни облачка. И стояла тишина, такая гробовая тишина. Даже половицы перестали стонать. Самым громким был стоящий в воздухе смрад.

У меня шестеро детей, и я воспитывала их одна. Пусть кто‐то осудит меня за это – мне не привыкать. Так сложилась моя жизнь, и, оглядываясь назад, я ни о чем не жалею.

Я хотел высунуться из окна — мы были не слишком близко, не настолько близко, чтобы синерджисты нас увидели, — но почемуто словно прирос к месту. Понимаете, я был зачарован, меня обуяло нездоровое любопытство: что происходит (или не происходит) снаружи. У меня даже слегка затруднилось дыхание, и кожа на груди словно натянулась. Мы смотрели наружу, они смотрели внутрь.

Потом ближайшая фигура подняла руку с длинной тростью.

И вот тогда начался ад.

Старшая дочь появилась на свет, когда мне только‐только исполнилось семнадцать. Через год родился сын. Мечты о колледже растаяли как дым, а ведь я так хотела стать математиком. Однако, помимо любви к точным наукам, у меня тогда была еще одна большая любовь – и она победила.

Первым звуком был приглушенный рев, как будто подводный взрыв, глубокое «бум», рассыпавшееся в мелкую барабанную дробь. На мгновение луна пропала — я подумал, что проплыло облако, — но световой узор снова вернулся, когда чернота наверху распалась.

Летучие мыши разом взлетели и закружились над коттеджем темной массой, беспорядочным роем.

Трижды мужчины приходили в мою жизнь, и каждый раз я верила, что это навсегда. А разве может быть иначе?

Они набрали высоту, заслонив луну, словно направлялись к звездам, и с бешеными взмахами крыльев уносились все дальше. Мы придвинулись к окну и вытянули шеи, глядя вверх, поскольку невероятное зрелище подавило даже страх.

Летучих мышей больше было не видно. И не слышно. Но всего несколько секунд.

Барабанная дробь вернулась дьявольскими хлопками, делаясь все громче, и уже словно само здание содрогнулось от ее приближения. Мы оторвались от окна и, затаив дыхание, не в состоянии вымолвить ни слова, уставились в потолок.

Я росла вместе со своими детьми, покупала им игрушки, в которые сама не успела наиграться. Разумеется, я хотела, чтобы они ни в чем не нуждались. Но реальность оказалась более жестокой: без образования и с малышами на руках найти работу было очень трудно. Иногда нам помогали мои родители, в другой раз – соседи. К сожалению, это не решало всех наших проблем.

Оглушительный звук сконцентрировался, перешел в низкий грохот, и наши глаза переместились к камину.