– Нет, не видел, – признался Бонно, – но вещи можно узнать издалека. Это было что-то красное и серебристое. И у него в руках оно звякнуло, металлический звук, как будто два кольца друг о дружку ударились. Точь-в-точь так же, когда моя жена помаду уронит, она ее вечно роняет, как только умудряется. Я точно не видел, нет, но цвет я разглядел и стук услышал. По-моему, это была губная помада. Во всяком случае, потому я и подумал, что это женщина.
Со стаканами в руках они прошли на второй этаж, весь стеклянный, с высоким потолком, по которому продолжал барабанить дождь. То, что Тэд подчеркнуто не упоминал никого из членов семьи, слегка сбило Уэйда с толку. Кто этот старик? И что я делаю в гостиной этого Джеймса Бонда?
— А где эта... твоя жена? — спросил Уэйд.
– Спасибо, – все так же задумчиво сказал Луи и протянул ему руку. – Не хочу вас дольше задерживать. Вот мой телефон в Париже, звоните, если что.
Если Тед испытывал неловкость от того, что Уэйду придется с ней встретиться, он этого не показал.
— Ники? Она сейчас спустится. Только недавно вернулась с работы.
– Думаю, не понадобится, – покачал головой Бонно. – Я рассказал все, что вы хотели знать, больше ничего не знаю. А те люди на портретах, их лица мне ни о чем не говорят.
— А, так она работает?
— Ты же знаешь этих современных кобылок. Если держать их в загоне, они начинают взбрыкивать. Им подавай работу.
Луи не спеша вернулся к машине. Было только двенадцать часов, у него было время заехать в полицейский комиссариат повидать Пуше. Луи считал справедливым и необходимым рассказать ему все, что он узнал. Они поговорят о размножении парнокопытных и об убийстве в Невере. Возможно, именно Пуше в свое время допрашивал Бонно.
— Хм. Да что ты говоришь.
Неловкое молчание повисло между ними. Тед спросил, давно ли Уэйд прилетел.
— Около полудня. Я бы позвонил раньше, но меня перехватили дружки из «Авалона».
Это известие, казалось, пробудило в отце разговорчивость, и Уэйду волей-неволей пришлось доставить ему удовольствие, вкратце изложив версию происшедшего. Тед по-свойски хлопнул его по плечу.
Луи забрал Марка в три с четвертью. Тот стоял на мосту и, перегнувшись через перила и свесив голову в пустоту, смотрел, как течет Луара. Луи посигналил и, не вставая, открыл дверцу. Марк вздрогнул, подбежал к машине, и Луи молча завел мотор.
С кухни донеслось звяканье.
— Ники! — крикнул Тед. — Иди познакомься со своим сыном.
Больше затем, чтобы отвлечь Марка от его мечтаний, чем для того, чтобы поделиться с ним новостями, Луи обстоятельно рассказал ему о своей встрече с Трусливым Кондитером, а потом с Пуше. Оказалось, что именно Пуше допрашивал свидетеля. Но тогда о губной помаде не было сказано ни слова. Луи купил четыре кружки пива, и они выпили за здоровье всех будущих новорожденных мулов.
Вошла Ники, неся поднос с мартини, с иронической улыбкой, пародирующей приличествующую замужней женщине скромность, в которую в 50-е верила Дженет. Уэйд мгновенно разглядел, что Ники — та самая дневная блондинка; оба узнали друг друга одновременно. Оба побледнели; поднос с мартини накренился, и стаканы грохнулись на гладкий плиточный пол. Отец с сыном неловко шагнули к Ники, чтобы помочь ей подобрать осколки, и тут Тед заметил номер мобильника Ники, написанный на руке Уэйда.
Уэйд прямо прошел к входной двери, забрался в машину и уехал в направлении дома — дома Дженет. Дженет стояла на подъездной дорожке, доставая под дождем продукты из своей машины. Мамочка, брошенная своей неблагодарной семейкой, — одна-одинешенька, но такая отважная. В голове Уэйда промелькнул миллион образов, особенно тех, которые были связаны с матерью: Дженет, добавляющая консервированные грибы в соус для спагетти, чтобы привить какой-то вкус к еде своим дикарям, только затем, чтобы они вылавливали эти грибы и насмехались над ними; Дженет, украдкой подсовывающая двадцатидолларовую бумажку в копилку, куда Уэйд собирал деньги на электрогитару; Дженет, которая крошит тоненький ломтик поджаренного хлеба, — кормит воробьев на заднем дворе, думая, что ее никто не видит, — Мамочка!
– Что-что? – не понял Марк.
Дженет увидела Уэйда, вскрикнула и расплакалась. Уэйд крепко обнял ее.
— Мам, просто хочу, чтобы ты знала, что папа страшно на меня разозлился и вполне может приехать за мной.
– Мы поспорили о тайне размножения мулов. Знаешь, такие большие крепкие ослы?
— Ты что, украл у него что-нибудь? Или задолжал ему денег?
— Ни то, ни другое.
– А в чем тайна? – невинно спросил Марк. – Мул – это гибрид осла и кобылы. А если наоборот, то лошак. О чем вы спорили?
— Тогда почему он... да и какая разница? Что бы ты с ним ни сделал, так ему и надо. Ты уже ел? Пошли! Ты ужинал? Ох, мне так о многом хочется тебя порасспросить, да и тебе, наверное, многое будет любопытно узнать.
Дженет приготовила упоительно вкусные спагетти — Боже, как я соскучился по домашней еде, — и Уэйд без труда вошел в образ того, каким был десять лет назад. Но за шутками, весельем и воспоминаниями его не покидало ощущение, что в последние несколько часов он оказался действующим лицом фильма ужасов и что цепочка событий приведет к неизбежному кадру: убийца с топором в руках бродит возле дома, где сидят ничего не подозревающие простофили, а публика ерзает и вопит: «Да спасайтесь же, идиоты!»
– Да так, ни о чем, – отозвался Луи.
Раздался звонок в дверь, и у Уэйда душа ушла в пятки. Это был Брайан, его склонный к депрессии брат, в мокром дешевом костюме — это в его-то годы, — подбородок его явно нуждался в бритве, глаза были налиты кровью, а на голове красовалось чудо парикмахерского искусства.
— Брайан, это ты сейчас звонил?
— Дверь была заперта.
— А. Привет.
— Привет.
Неловкая тишина водворилась вслед за тем, как Брайан снял свою мокрую насквозь куртку и бросил ее на стул.
Глава 36
— Ладно, с формальностями покончено, — сказал Уэйд. — Есть хочешь? Тут целая тонна.
— Не-а. А вот выпить бы немного не отказался.
Луи завез Марка домой и отправился на Университетскую улицу. В домофоне послышался голос старика Клермона.
Брайан вроде бы пребывал в достаточно хорошем расположении духа и выпил стакан белого вина с Дженет и Уэйдом. У Уэйда сложилось впечатление, что никто из троих не искренен до конца и эта неискренность сковывает разговор. Перешли на сплетни о соседях, карьеру Сары, и все же Уэйду мерещился более глубокий, невысказанный вопрос, целый ряд вопросов: Страдает ли мама от одиночества? Скоро ли у Брайана опять поедет крыша? А отца будто бы никогда и не существовало. И почему они ничего не спрашивают о моей жизни? Правду я им, конечно, не скажу, но все-таки...
Он и нарушил заговор молчания.
– Кельвелер, – назвался Луи. – Поль Мерлен дома?
— Брайан, — сказал он, — ты пытался покончить с собой, сколько всего — три раза? — и ни разу у тебя ничего не вышло. Ты уверен, что действительно хочешь покончить с собой?
– Нет, и весь день не будет.
— Уэйд! — оборвала его Дженет. — Не надо бередить старые раны.
– Прекрасно. Мне нужно с вами поговорить.
— Нет, мам, — сказал Брайан, — это хорошо — так обо всем потолковать. Все притворяются, будто я ничего никогда не делал, но я делал. — Он перевел взгляд с матери на брата; оба они смотрели на него в упор. — Вижу, вы все гадаете, не собираюсь ли я попробовать снова? Так вот, скажу вам — нет. Но потом на меня находит это. Черт. Я сам ничего не понимаю. — Он поболтал остатками вина в стакане. — Самое обидное, что в моих настроениях даже отдаленно нет ничего космического, что все они — результат замедленной деятельности маленьких сератониновых рецепторов в моем мозгу.
— Ты что-нибудь принимаешь от своей... депрессии?
– О чем? – спросил Клермон с обычным высокомерием.
— Все перепробовал. Думаю, мне уже никогда не установить свои мозги на нулевую отметку.
— Брайан работает, — сказала Дженет.
— Правда? Где? — спросил Уэйд.
– О Клер Отисье, которую убили в Невере.
— Играю на контрабасе по барам, работа в телевизионной рекламе частенько перепадает. Словом, перебиваюсь. Вот от работы от звонка до звонка я бы точно загнулся.
В трубке молчали.
Снаружи позвонили. Все трое так пристально уставились через прихожую на входную дверь, словно в их распоряжении было всего несколько секунд, чтобы не пропустить затмение. Брайан пошел открывать. Бум! Тед промчался мимо него с оглушительным ревом: «Где этот паршивый гаденыш?» Вслед за ним ворвалась Ники, криво припарковав свой «ниссан патфайндер» на лужайке перед дверью. «Тед, не будь кретином! — вопила она. — Не делай из мухи слона. Черт!»
– Не знаю такую, – наконец ответил старик.
От ярости лицо Теда побагровело, как синяк. Уэйду приходилось сталкиваться с разгневанным Тедом столько, что и не упомнить. Первым его инстинктивным побуждением было защитить мать. Он поднялся и встал между родителями. «Папа, успокойся», — сказал он, но вместо этого Тед поднял пистолет и выстрелил Уэйду в живот. Пуля прошла навылет и угодила в правое легкое Дженет чуть выше ребер.
— Господи, Тед! — Ники подбежала к Уэйду, который держался за бок, его кровь ручьем стекала на кухонный пол.
— Десять лет в Штатах — и ничего, — недоверчиво произнес Уэйд. — Стоило оказаться в Канаде на восемь часов, и...
Он услышал тяжелый стук падения и, обернувшись, увидел Дженет на полу.
— Ты застрелил маму, ты, чертов урод! О Господи! Брайан, звони девять один один. Будешь теперь, папочка, гнить в тюрьме до конца жизни. Надеюсь, оно того стоило.
– Ее статуэтка повернута лицом к стене под часами у вас в мастерской. Вы ее сделали.
Он заботливо склонился над Дженет.
Почти в тот же миг вдалеке послышался вой сирены. Тед тяжело опустился на пластиковый кухонный стул, белый как полотно.
– Ах эта! Извините, я всех имен не припомню. И что дальше?
— Ладно, это был несчастный случай! — завопил Уэйд. — Все поняли? Несчастный случай. Он хотел нам показать свои клинтиствудовские штучки-дрючки и не знал, что пистолет заряжен. Конец фильма.
— Прости, мам. Это все из-за меня. Прости.
– Вы откроете? – Луи повысил голос. – Или хотите, чтобы о вашем искусстве некрофила узнали прохожие?
Ники удерживала Теда на стуле. Он что-то бормотал, сжав голову руками. Брайан положил трубку и подошел к Уэйду и матери. Присел на корточки рядом с ними.
— Боже, Уэйд, — сказал он. — Я бы чего только не дал, чтобы меня застрелили.
Клермон открыл дверь, и Луи прошел в мастерскую. Скульптор, голый по пояс, сидел на высоком табурете с дымящейся сигаретой в зубах. Вооружившись стамеской, он вырезал волосы одной из статуэток.
В дом с шумом ворвалась бригада «скорой помощи».
– Я вас не задержу, – сказал Луи, – я спешу.
5
– А я нет, – сказал Клермон, срезая стружку.
Хауи подкатил к мотелю, вид у него был сердитый и встревоженный. Насколько помнила Дженет, спаниелье добродушие и веселость изменили ему впервые. На короткий миг у нее появилась надежда, что поездка в НАСА может оказаться интересной. Ей не придется выслушивать болтовню о познавательных обедах с помешанной на космосе семьей Брунсвиков, разглагольствования о погоде, струнах, щебенке, чечевице, скворцах или преимуществах сахарного песка перед рафинадом — словом, обо всем, что взбредет в голову Хауи.
Луи взял пачку фотографий на верстаке, сел на высокий табурет напротив Клермона и стал быстро просматривать.
— Доброе утро, Дженет. Погожий денек.
Спасибо, что сообщил. Ну вот, сразу завел свои разговоры о погоде — выражения, как всегда, прямо скажем, неоригинальные — и эта его непрошибаемая жизнерадостность.
– Чувствуйте себя как дома, – съязвил Клермон.
— Да, доброе утро, Хауи.
– Как вы выбираете свои модели? По красоте?
— Давайте, запрыгивайте, прокатимся на Хаумобиле. Мыс Канаверал ждет нас!
— Хауи... — Дженет стояла рядом с открытым окном машины. — Я что-то неважно себя сегодня чувствую. Думаю, я вряд ли смогу вынести еще одно их цирковое представление... и потом надо все время что-то говорить... и улыбаться.
– Без разницы. Все женщины одинаковы.
Дженет ждала, что Хауи начнет протестовать.
— Вы уверены, что не хотите ехать? — спросил он.
– С губной помадой или без?
— Уверена.
— Ладно, тогда до встречи.
– Не важно. А что?
— О\'кей.
— Счастливо оставаться.
Луи положил пачку снимков на верстак.
Ррум! И Хауи укатил.
Впервые с тех пор, как они познакомились много лет назад, у нее зародилось робкое любопытство по поводу того, что творится у него в голове.
– Но вы в основном изображаете умерших женщин? Убитых?
Машина, которую она взяла напрокат, наотрез отказалась заводиться. Дженет прошла в офис мотеля, попросила жулика портье вызвать ей такси, и скоро древний «крайслер», по всей видимости кое-как скрепленный резинками и скотчем, грохоча, как телега, остановился у края тротуара. Дженет села в машину и попросила отвезти ее в интернет-кафе, о котором вычитала в туристической брошюре.
– Мне все равно. Я увековечил несколько таких, я не скрываю.
Планета Флорида, сошедшая со страниц научно-фантастических романов, проплывала за окном таксомотора: пейзажи пастельных оттенков и плавных очертаний перетекали один в другой. На месте пальмовой рощицы вдруг, без всяких видимых причин, возникали тесно сгрудившиеся богатые виллы, за ними, так же внезапно, — скромные склады и магазинчики, за ними деловой квартал, а еще дальше — какая-нибудь местная достопримечательность. Все, что возникает за счет денег, всегда возникает вспышкообразно.
– Зачем?
Она приехала в интернет-кафе; там молодые безбожники, с ног до головы в черном, потягивали сложно приготовленный кофе, который в дни ее юности в Торонто наверняка запретили бы как угрозу обществу. Звуковой фон создавала популярная песенка, явно под названием «Бумбумбумбум». Пройдя в глубь кафе, Дженет нашла свободное место перед компьютером.
Слава Богу, я наконец-то смогу посмотреть почту. Слава Богу, я оказалась там, где хотя бы горстка людей не пугаются техники и не боятся будущего.
– Я, кажется, уже говорил. Чтобы обессмертить их и отдать дань их мучениям.
Дженет ждало тринадцать писем, большинство — от приятельниц на медицинской почве. Она ответила Урсуле, бывшей проститутке из Дортмунда, и завела с ней разговор о потенциальном мексиканском поставщике талидомида, который помог бы ей справиться со стоматитом. Прежний поставщик Дженет и Урсулы переместился в более прибыльную область запрещенных препаратов для похудения, и прошел слух о том, что некая английская фирма, «Бакминстер», в скором времени выпустит в продажу законно разрешенные средства.
– Вам это доставляет удовольствие?
Заверещал карманный зуммер, и Дженет отправила в рот свои капсулы вместе с «пептобисмолом» так же бездумно, как публика в кинотеатре поглощает попкорн. Картинка внешнего мира — машины, указатели и электрические провода — слишком ярко залитого светом, просматривалась с трудом, как предметы, которые в кино засасывает в сияющие НЛО.
Дженет встала, чтобы немного размяться. Вокруг сидело несколько отъявленных неудачников, типа Брайана, воровато приникших к своим мониторам и, несомненно, скачивавших порнуху. Некоторые старались загородить свои мониторы, когда она проходила мимо; других это не особо заботило. Дженет видела картинки, которые ей казались ближе к гинекологии, чем к порнографии; она могла только дивиться, как страстно притягивают всех этих мужчин идентичные, повторяющиеся мгновенные снимки, как будто однажды они рассчитывали напасть на какой-то кульминационный кадр, который навсегда заменит все остальные. Несколько лет назад, когда она впервые начала наведываться в интернет, ее поразило, как даже самые невинные слова, впечатанные в строку поиска, незамедлительно порождали целый фонтан грязи. Нет, в языке явно не существовало слов, не затронутых сексом.
– Конечно.
Она снова уселась за свой компьютер... ааххх... компьютер позволял Дженет чувствовать себя подключенной к миру, но совсем не так, как телевизор. Телевизор вынуждал ее ощущать себя членом общества, но при этом — всего лишь еще одним муравьем в муравейнике. Разминая пальцы, она заметила, что девушка за стойкой пристально смотрит на нее. Дженет подумала, что действительно надо было бы взять еще кофе или какую-нибудь закуску; она сидела на терминале уже Бог весть сколько времени — впрочем, не то чтобы рядом выстроилась очередь. Девушка за стойкой была одета во что-то вроде синей ночной рубашки, и глаза у нее были густо накрашены. В своем понимании молодежной моды Дженет остановилась на 1976 году — эпохе «Секс Пистолз». Молодые люди могли носить хоть зеленые полиэтиловые мешки для мусора (и некоторые явно так и делали), ее это уже совершенно не трогало.
– И скольких убитых вы… обессмертили?
Дженет заказала «кофе по-американски», который барменша сварила с черепашьей скоростью и пододвинула чашку, расплескав половину на прилавок. Когда Дженет попросила льда, девица удостоила ее таким взглядом, как будто она была скованной общей цепью каторжницей, протягивавшей помятую жестяную кружку. Дженет ласково посмотрела на девицу, расплатилась и, словно взмывая на самую вершину американской горки, добавила: «Чтоб тебе провалиться, милочка» — с яркой, медоточивой улыбкой. Еще недавно ей на такое никогда не хватило бы духу, но теперь она была другой Дженет. Она вернулась к компьютеру. Жесткий диск издавал негромкое ровное гудение. Ощущение времени пропало. Дженет оглянулась и задумалась. Так где же я?.. Во Флориде. В Орландо. Мыс Канаверал всего в часе езды. Моя дочь в пятницу полетит в космос.
– Семь или восемь. Одну женщину задушили на вокзале в Монпелье. Две девушки из Арля. Одна женщина в Невере, когда я там жил… Последнее время я таких не делаю. Охота пропала.
Внезапно она заметила, что уже день. Куда же подевалось утро? Заплатив по счету тощему, как щепка, юноше, она по телефону вызвала такси и вышла на улицу. Темные очки, большие и выпуклые, как у ранних авиаторов, скрывали ее глаза, ставшие чувствительными к свету из-за лекарств. Она стояла в густой, выжженной солнцем, неподвижной траве, в которой шныряли маленькие ящерки. Трава покалывала и жгла ей лодыжки. Услышав автомобильный гудок, она посмотрела, ожидая увидеть такси, но вместо такси... Брайан? Да, это был он; со своей хоккейной стрижкой, в выношенной черной кожаной куртке, он сидел, молча закипая, как выведенный из себя докучливым клиентом конторский служащий, лицо — сплошние морщины и складки, точно пережаренная отбивная.
Клермон стукнул молотком по стамеске и отсек деревянную завитушку.
— Мам, черт побери... что ты здесь делаешь, в этой дыре?
– Что еще вам покоя не дает? – спросил он, раздавив окурок в опилках.
Дженет забралась на заднее сиденье.
Луи знаком попросил закурить, и старик протянул ему пачку.
— Я была в интернет-кафе, Брайан. Когда ты приехал в Орландо? Ты уже поселился в «Пибоди»? И почему на тебе кожаная куртка в самый жаркий день в истории?
– Я собираюсь арестовать вас за изнасилование и убийство Николь Бердо и за убийство Клер Отисье, – сказал Луи, прикуривая от спички, протянутой ему Клермоном. – Для начала вы мне расскажите о ваших сообщниках.
— А почему ты — на заднем сиденье? Я тебе не наемный лимузин.
Клермон потушил спичку, хмыкнул и снова принялся за работу.
— Мне сегодня хочется, чтобы все обращались со мной как с королевой. Так ты зарегистрировался в гостинице?
– Чушь, – буркнул он.
Брайан издал сдержанное рычание.
– Вовсе нет. Статуэтки обеих жертв и ваше присутствие на месте преступления вполне убедят комиссара Луазеля, особенно если я его попрошу. Он ищет убийцу с ножницами, и он уже на взводе. Ему нужен виновный.
— Будем считать, что это значит «да». Что ты такой нахохленный, птенчик?
– – А я при чем?
— Поцапались с Пшш. Бои без правил.
– Клер – первая жертва убийцы. После Николь Бердо, но Николь не входит в общую серию. Она была только прелюдией.
— Хмм.
Легкая тень пробежала по лицу старого резчика.
Дженет решила придерживаться принципа невмешательства.
– И вы собираетесь повесить все это на меня? Из-за моих статуэток? Рехнулись вы, что ли?
— Не хочешь спросить почему?
– Вы не совсем поняли, чего я хочу. Как вы говорите, доказательств нет, и полицейские отпустят вас через сорок восемь часов, которые, впрочем, не покажутся вам приятными. Но когда вы вернетесь сюда, ваш пасынок навсегда станет подозревать вас в изнасиловании и смерти Николь. Можете отрицать сколько угодно, осадок все равно останется. В один прекрасный день он вышвырнет вас на улицу, если вам повезет и если раньше он не разрежет вас на куски вашей же пилой. А поскольку вы живете за его счет, то умрете в нищете. Луи встал и стал расхаживать по мастерской, заложив руки за спину.
— Несколько лет назад спросила бы. А теперь — нет.
– Даю вам время подумать, – спокойно предложил он.
— Сволочь она.
– А если я не согласен? – встревоженно спросил старик, наморщив лоб.
— Не включишь кондиционер?
Брайан щелкнул выключателем.
– Тогда вы расскажете мне все, что знаете об изнасиловании Николь Бердо, а я забуду о своем намерении. Ведь наверняка вы или были там, или что-то знаете. Ваша халупа стояла всего в двадцати метрах от места происшествия.
— Она хочет сделать аборт. Погубить нашего ребенка.
– Моя халупа была за деревьями. Я уже сказал, что я спал.
— Теперь понятно. — Ни при каких обстоятельствах не вмешивайся в это. Эй, погоди — так ведь я наконец стану бабушкой!
– Выбор за вами. Только поторопитесь, я не собираюсь здесь всю ночь торчать.
— Она даже не позаботилась спросить мое мнение.
Клермон сжал руками голову статуи, опустил голову и вздохнул.
— А какое у тебя мнение?
– Сволочные у вас приемчики, – процедил он сквозь зубы.
Дженет, не лезь не в свое дело.
– Да.
– Я не виновен ни в изнасиловании, ни в убийстве.
— Ребенок — это первое светлое событие в моей жизни. У меня никогда не было, ради чего жить, и вот оно наконец появилось, а она собирается пойти и убить это.
– А кто же, по-вашему?
– Там был Русле, студент, который потом утонул в Луаре. И садовник.
Наступило молчание.
– Боке?
— Мой мотель — третий поворот направо после этого светофора, Брайан.
– Нет, не идиот, другой.
— Ты не в «Пибоди» живешь?
– Тевенен? Секатор? – с дрожью в голосе спросил Луи.
— Там слишком дорого.
– Да, Секатор. И был еще третий.
— Ну еще бы. Скажи, почему ты вечно прибедняешься?
– Кто?
— Брайан, как ты узнал, что Пшш собирается сделать это?
– Я его не узнал. Русле изнасиловал Николь, а Секатор не успел. Третий ничего не сделал.
— Она все отмалчивалась, стоило мне заговорить о детской кроватке или группах развития. Потом я поймал ее на вранье с автоответчиком. Она записалась в клинику.
– Откуда вам это известно?
— Это уже другое дело.
Клермон медлил с ответом.
— Да. — Зажегся зеленый свет. — Ну ладно. Как ты себя чувствуешь, мам?
– Поторопитесь, – прошипел Луи.
— Сносно. Ничего выдающегося. Но ты, я вижу, хочешь сменить тему.
– Я все видел в окно.
— Хочу. Все это слишком... тяжело для меня.
– И вы не вмешались?
Оба притихли — каждый в своем эмоциональном мире. Когда они уже подъезжали к мотелю, Дженет спросила, куда Брайан намерен ехать дальше.
Клермон ухватился за голову статуи.
— Никуда. Просто покатаюсь.
– Нет, я наблюдал в бинокль.
— Тогда почему бы нам не покататься вместе, недолго.
– Великолепно. Потому ничего и не сказали полиции?
— Правда?
– Естественно.
– Даже когда заподозрили Воке?
— А почему бы и нет?
– Его сразу отпустили.
Лицо Брайана озарилось, словно Дженет разрешила ему слизать шоколадное суфле сразу с обоих венчиков миксера. Он расслабился.
Луи молча шагал по комнате, медленно обходя верстак.
— Хочешь, расскажу одну смешную штуку насчет Пшш?
– Где доказательства, что третьим были не вы?
— Давай, повесели меня.
– Это был не я! – крикнул Клермон. – Я его не знаю. Он смотрел. Наверно, знакомый Секатора, у него и спрашивайте.
— Ее никогда не приучали к горшку.
– Откуда вы знаете?
— Прости, не поняла?
– Через день я видел Секатора в бистро, у него были полны карманы денег, он сорил ими в баре. Мне стало любопытно, и я стал следить за ним. Деньги кончились через месяц, хотя он наверняка кое-что припрятал. Я всегда думал, что ему хорошо заплатили за изнасилование, очень хорошо, и Русле тоже. А заплатил тот, который держал Николь и смотрел.
— И понимать нечего. Ее родители никогда ее не приучали. Они считали, что сажать ребенка на горшок — «патриархальная и буржуазная привычка», в некотором роде «подавление свободы личности во имя гигиены». В их представлении гигиена — это что-то мещанское и в высшей степени отвратительное.
– Замечательно, – повторил Луи.
— Ты шутишь.
Наступила гнетущая тишина. Луи вертел в руках кусочек дерева, пальцы его слегка дрожали. Клермон смотрел себе под ноги. Когда Луи направился к двери, старый скульптор бросил на него тревожный взгляд.
— Вовсе нет. Они из бывших леваков-шестидесятников. Ты просто не представляешь, какой мусор у них в головах.
– Не беспокойтесь, – не оборачиваясь, произнс Луи. – Поль не узнает, как вы позаботились о его подруге. Если только вы не солгали.
— Но теперь-то Пшш пользуется туалетом?
— Да. Она говорила, что когда ей было лет пять, она обратила внимание, что никто кругом не носит подгузников, и сама во всем разобралась.
Стиснув зубы и сжав руль руками, Луи быстро ехал по улице Рен. Он не уступил дорогу автобусу и свернул к кладбищу Монпарнас. Когда он припарковался на улице Фруадво, на ветровое стекло начали падать первые тяжелые капли дождя. Тогда он вспомнил, что уже восемь часов и ворота закрыты. Без Марка он не мог влезть на стену. Луи вздохнул. Марк нужен, чтобы лазить по заборам, чтобы рисовать, чтобы бегать. Но Марк ускользнул в другие века, и Луи не надеялся выманить его сегодня из дому.
— Такие вещи, — сказала Дженет, — могут серьезно испортить ребенку психику. — А вот теперь, подумала она, самое время задать один вопрос: — Кстати, Брайан, что у Пшш за история с именем?
На авеню Мэн машина начала глохнуть, и Луи посмотрел на приборы. Бензин закончился. Он уехал не дальше башни Монпарнас. Съездил в Не-вер и обратно, забыв наполнить бак. Он стукнул кулаком по приборной доске, вышел, ругаясь, и потихоньку стал толкать машину вдоль тротуара. Потом достал сумку и захлопнул дверцу. Дождь уже лил потоком ему на плечи. Луи дошел до площади так быстро, как мог, и нырнул в метро. Он уже около полугода не был в метро, и ему пришлось смотреть схему, чтобы понять, как добраться до Гнилой лачуги.
На платформе он снял пиджак, стараясь не трясти карман, где похрапывал Бюфо, который, несмотря на все надежды Марка, не кинулся очертя голову к берегам Луары. Честно говоря, Бюфо вообще никуда и никогда не бросался очертя голову. Он был уравновешенной амфибией.
— А, это. Когда ей исполнилось шестнадцать, родители сказали, что она сама может выбрать себе имя, потому что то, которое ей дали при рождении, сковывает ее и, возможно, сделает социальным уродом.
— Тогда что же значит ПШШ?
Луи вошел в вагон, стряхивая воду, и тяжело опустился на откидное сиденье. Грохот поезда заглушил звучавшие в голове жуткие слова старого Клермона, и минут десять все шло хорошо. Ему пришлось сдержать себя, чтобы не опрокинуть того в кучу стружки. И хорошо, что ворота кладбища оказались закрыты. Сегодня Секатору вряд ли помог бы его сыновний оберег. Луи тяжело вздохнул, взглянул на пассажирку с мокрыми волосами. Потом на рекламный плакат и арабскую поэму IX века, висевшую в конце вагона. Он добросовестно прочел ее от начала до конца и попытался вникнуть в ее темный смысл. В ней говорилось о надежде и разочаровании, что вполне отвечало его настроению. Внезапно он весь напрягся. Откуда взялась арабская поэма в вагоне метро?
— Это сокращение от имени мученически погибшего героя перуанской террористической организации «Сияющий путь».
— А почему ей было не выбрать Лайза или Келли?
Луи пригляделся. Она была аккуратно наклеена на металлическую раму рядом с рекламным объявлением. Там были две строчки из поэмы, ниже стояла фамилия автора и даты его жизни. Еще ниже – буквы РАТП и девиз «Многоцветие рифмы». Ошеломленный Луи перешел из одного вагона в другой. Там висели стихи Превера. Он сменил пять вагонов и насчитал пять разных стихотворений. Дождавшись следующего поезда, он проверил еще пять вагонов. Обнаружились десять новых стихотворений. Он сделал пересадку и проверил вагоны двух поездов подряд. Когда он вышел на Итальянской площади, он насчитал двадцать стихотворений. Арабская поэма повторялась четыре раза, а Превер – три. Оглушенный, он сел на скамью на платформе, оперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Господи, почему он не видел этого раньше? Но он никогда не ездит в метро. Боже мой. В вагонах развешаны стихи, а он этого не знал. Когда начали это делать? Полгода назад? Год? Луи вспомнил упрямое разгоряченное лицо Люсьена. Люсьен был прав. Это вовсе не литературный бред, а вполне вероятная пугающая правда. Все предстало теперь в ином свете. Не убийца нашел поэму, она сама встала на пути безумца, который прочел ее, сидя в вагоне метро, и решил, что она написана специально для него, он прочел ее много раз и увидел в ней знамение, сигнал. Убийце не обязательно было быть знатоком поэзии. Достаточно спуститься в метро, сесть и смотреть. И эти стихи свалились на него, как будто сама судьба посылала ему весточку.
— Но это же не Пшш.
Луи поднялся по лестнице и постучал в окошко кассы.
Дженет призадумалась.
– Полиция, – сказал он кассиру, показав старое удостоверение. – Мне срочно нужно видеть дежурного по станции, все равно кого.
— А как ее настоящее имя?
Юноша смущенно оглядел мокрую одежду Луи, но трехцветная полоса на визитке произвела впечатление. Он открыл стеклянную дверь и впустил Луи внутрь.
— Она мне не говорит.
– Внизу беспорядки? – спросил он.
— Брайан, если бы тебе пришлось выбирать себе имя в четырнадцать лет, какое бы ты выбрал?
— Я? Я выбрал бы Уэйд. Я всегда завидовал его имени.
– Нет. Вы знаете, когда начали клеить стихи в метро? Это очень важно.
— Может быть, стоит поехать в гостиницу? — сказала Дженет. — И пообедать с Уэйдом? Он сейчас там.
– Стихи?
— Все ждали его вчера вечером, но он не явился.
– Да, в вагонах. «Многоцветие рифмы».
— Это совсем другая история.
– Ах это…
И Дженет рассказала Брайану о потасовке в баре.
Юноша наморщил лоб:
«Пибоди» был отелем класса «люкс», которые у Дженет ассоциировались с послевоенными фильмами, где добродетельные женщины обедали с приятельницами и отвергали предложения подняться в номер со смуглолицыми таинственными мужчинами. Под навесом у входа собралась небольшая толпа, во главе которой Дженет увидела Сару и еще одного космонавта — командира корабля Брунсвика?
– Думаю, уже год или два. Но в чем…
Заметив Дженет и Брайана, Сара помахала им. Брайан сдал машину прислуге, и они с Дженет стали пробираться сквозь переплетения кабелей и плотный заслон жарящихся на солнце любопытствующих туристов. Не обращая внимания на толпу, шум и жару, Сара сказала: «Привет, мам. Привет, Брайан. Это наш командир Брунсвик. По-моему, вы еще не знакомы».
– Речь идет об убийстве. Мне срочно нужно узнать, была ли там одна поэма. Я хочу знать, была ли она вывешена, и если да, то когда. Расклейщики должны знать. У вас есть их телефон?
Дженет протянула руку хрупкому, безупречно сложенному датскому догу — мужчине, такому же маленькому, как Сара. Стоп — но тогда, значит, это вовсе не датский дог, скажем, шпиц, и все же он...
– Вот здесь. – Юноша открыл металлический шкафчик и вынул ветхую папку.
— Приветствую, — сказал капитан Брунсвик, но не пожал протянутой руки. — Извините, — сказал он, — но мы не можем ни с кем соприкасаться накануне взлета. Простуда, грипп и всякое такое.
Луи уселся перед закрытым окошком и стал листать.
– Но сейчас уже никого нет, – робко вмешался юноша.
— Понимаю.
– Я знаю, – нетерпеливо отмахнулся Луи.
— Сара, что здесь происходит? Этого не было в программе, — сказал Брайан.
– Если это так срочно…
Луи повернулся к нему:
— Небольшая пресс-конференция в пользу участников маршей протеста. Мы дождемся детишек, чтобы сделать фоторепортаж... сначала мы собирались снимать его на мысе, но детишкам там сделалось худо. Мы едем обратно в свою жестянку, — она посмотрела на часы, — через семь минут.
– Вы можете мне помочь?
— В жестянку?
– В общем… ну… я могу позвонить Ивану. Это расклейщик афиш. Он их наизусть знает. Может быть, хотя…
— Ну да, в шаттл.
– Хорошо, – сказал Луи, – звоните Ивану.
Радиоведущий задал командиру экипажа вопрос, который целиком отвлек его внимание. Из плотно сгрудившейся толпы вынырнул Уэйд. Сара схватила его за плечо и сказала Дженет: «Мам, я слышала, что Уэйд сегодня утром заезжал к Брунсвикам. Как тебе показались Брунсвики? Эта... династия?»
Юноша набрал номер:
— Мне показалось, что я попал на съезд поклонников стартрека, — сказал Уэйд, — все эти ребятишки перед домом...
– Иван? Это Ги, возьми эту чертову трубку, у меня срочное дело, я звоню со станции!
— Знаю. Фанаты, правда? — Сара посмотрела на Дженет и хихикнула. — Знаешь, они в ужасе от нашей семьи. Правда, правда. Я была у них на прошлой неделе, и это напомнило мне все эти научные слеты моего детства. Я все ждала, что Аланна Брунсвик появится с подносом крекеров, украшенных розочками из дерьма.
Ги виновато глянул на Луи, но тут на том конце взяли трубку.
Дженет спросила Уэйда, где Бет.
– Иван, у нас тут срочное дело. Насчет одной афиши.