— Вот видишь.

Выжидательно улыбаясь и чувствуя странную пустоту в голове, Банников потрогал пальцами теплый, липкий конец штыка, затем прислонил ружье к стене, достал коробочку спичек и стал зажигать их, опустившись на колена возле убитого. Ветер почти моментально задувал огонь. Желтые вспышки одна за другой на мгновение выхватывали из мрака восковой окровавленный затылок ефрейтора и гасли, сорванные ветром. Банников швырнул коробочку в сторону, потом встал и начал искать ее, чувствуя в теле и движениях тупую, пьяную легкость. Руки его были холодные и дрожали. Не найдя спичек, он вспомнил о винтовке, вскинул ее на плечо, хотел пойти куда-то, но остановился и сказал:

— Вейренк, у тебя есть хоть один аргумент в его пользу?

– А я почем знаю, кто он такой есть? Я по правилу. Я правильно!

— Мне кажется странным, что убийца оставил на месте преступления образец своей ДНК.

— Мне тоже, — сказал Адамберг, вспомнив про гильзу, которую так удачно нашли под холодильником. — Ты имеешь в виду носовой платок, который так удачно нашли в саду?

Тяжелая, смертельная тревога сменила возбуждение. Банников поднес к губам свисток и свистнул долгой, пронзительной трелью, вызывая разводящего.

— Да.

— Что еще?

— Почему Армель заговорил с тобой только после того, как вышел за дверь?

— Чтобы его не услышали снаружи, пока он был внутри.

— Или чтобы ты не услышал голос, который тебе не знаком.

— Вейренк, этот парень не отрицает, что совершил убийство. Неужели ты найдешь возможность его спасти?

— А мне и искать не надо. Я его знаю. После его рождения сестра осталась жить в По. Нельзя же было возвращаться в деревню с ребенком, у которого нет отца. Я ушел из интерната при лицее, где тогда учился, и на семь лет переехал к ней. Там я закончил образование, получил учительский диплом, и все это время я жил с ними. Я знаю Армеля как свои пять пальцев.

— И сейчас начнешь мне рассказывать, какой он милый и славный. Примерный мальчик, никогда никого не обижал.

— Так оно и есть. С раннего детства и по сей день я почти не видел, чтобы он выходил из себя. Вспыльчивость, агрессивность, грубая брань — все это для него совершенно не характерно. Он замкнутый, неорганизованный, ленивый, даже, пожалуй, равнодушный. Но заставить его нервничать практически невозможно. А человек, который оставил от Воделя одни ошметки, явно нервничал.

— Я бы так не сказал.

— Адамберг, у этого убийцы — скрытая страсть к разрушению. Армель не стремится ничего разрушать, ему не хватает воли даже создать что-либо. Знаешь, на что он живет? Мастерит украшения и разносит их по магазинам. Других амбиций у него нет. Он часто переезжает с места на место и мало чем дорожит в этой жизни. Объясни мне, откуда у такого человека возьмется столько решимости и столько энергии, чтобы целыми часами резать на мелкие кусочки Плёгенера и Воделя?

— Тот, кто пришел ко мне, вовсе не был спокойным, миролюбивым парнем. Я видел твоего племянника с изнанки. Я видел злобное, взвинченное существо, зверя, который оскорблял меня, глумился надо мной, исходил ненавистью, который пришел для того, чтобы «изгадить мне жизнь». Это ведь Армель в то утро выходил из моего дома? Это его ты видел?

— Да, — обреченно ответил Вейренк.

Он даже не заметил, как Даница забрала грязные тарелки и принесла десерт.

— Струдель, — объявила она.

— Hvala, Даница. Ты должен смириться с этим, Вейренк. Под личиной твоего Армеля прячется Кромс.

— Или это мой Армель прячется под личиной Кромса.

— Что ты хочешь сказать?

— Что он играет роль.

— Секундочку, — сказал Адамберг и тронул Вейренка за руку, как бы прося дать ему слово. — Играет роль. А знаешь, это возможно.

— Объясни.

— Во-первых, у него был слишком уж наглый тон — преувеличенно, неестественно наглый. Во-вторых, футболка на нем была совсем новая. Ты когда-нибудь видел, чтобы он одевался, как гот?

— Никогда. Он не придерживается какого-то определенного стиля, носит что попало. И в итоге одет безвкусно, безлико и бездарно. Это, в общем, соответствует его представлению о самом себе.

— Как он реагировал, когда при нем упоминали об отце?

— В детстве сгорал со стыда, позже угрюмо опускал голову.

— Может, мы с тобой что-то и накопаем. Что-то более существенное, чем неизвестно откуда взявшийся носовой платок, или образ примерного мальчика, или новенькая футболка. Но сначала надо выяснить некоторые факты.

Вейренк с надеждой взглянул на комиссара. Даже в прежнее время, считая Адамберга своим обидчиком, он не мог не восхищаться этим человеком. И неожиданные идеи Адамберга всегда казались ему продуктивными, хотя в какие-то моменты все думали, что комиссар бредит, хотя зачастую надо было пропустить через решето не одну кучу грязи, чтобы найти крупинку золота.

Колония Ланфиер^*

— Скажи, есть ли в семье твоей матери, среди твоих ближайших или далеких предков мужчина или женщина с фамилией, похожей на Паоле? Арнольд Паоле?

Вейренк ощутил разочарование. Первая куча грязи не дала золота.

— Па-о-ле, — по слогам повторил Адамберг. — Не исключено, что ее переделали на французский лад — Паоль, Поль или, скажем, Паолюс. Может, есть хоть родственник, у которого имя и фамилия начинаются с нужных букв — А и П?

— Паоле? Это такая фамилия?

— Да, сербская фамилия. Но ее основательно подправили. Как, например, фамилию Плогойовиц, которая теперь известна сразу в нескольких вариантах: Плогерштайн, Плёгенер, Плог, Плогодреску. А Плогофф тут ни при чем, это название городка в Бретани.

Подобно моряку, Плывущему через Юрский пролив, Не знаю, куда приду я Через глубины любви. Иоситада, японец.
— Ты уже упоминал про этого Плогойовица.

— Здесь эту фамилию нельзя произносить так громко, — сказал Адамберг и на всякий случай огляделся.

— Почему?

I

— Я же тебе говорил. Петер Плогойовиц — величайший из вампиров. И он живет здесь.

Адамберг сообщил это с такой непосредственностью, словно давно уже разделял суеверия кисиловцев. К его удивлению, Вейренк озабоченно нахмурился.

Три указательных пальца вытянулись по направлению к рейду. Голландский барок пришел вечером. Ночь спрятала его корпус; разноцветные огни мачт и светящиеся кружочки иллюминаторов двоились в черном зеркале моря; безветренная густая мгла пахла смолой, гниющими водорослями и солью.

— Что такое? Ты не понял, почему об этом нельзя говорить громко?

— Я не понял, чем ты тут занимаешься. Охотишься на вампира?

— Не совсем так. Я охочусь на потомка вампира, который стал жертвой другого вампира, и на всю его династию, начиная с тысяча семьсот двадцать седьмого года.

– Шесть тысяч тонн, – сказал Дрибб, опуская свой палец. – Пальмовое и черное дерево. Скажи, Гупи, нуждаешься ты в черном дереве?

Вейренк медленно покачал головой.

— Я знаю, что делаю, Вейренк. Спроси у Аранджела.

– Нет, – возразил фермер, введенный в обман серьезным тоном Дрибба. – Это мне не подходит.

— Это тот, у кого ключ?

— Да. Тот, кто не дает Плогойовицу выйти из могилы. Эта могила — на опушке леса, недалеко от хижины, где ты ночевал. Ты, может быть, видел ее.

— Нет, — ответил Вейренк так категорично, словно отрицал само существование этой могилы.

– Ну, – в атласной пальмовой жердочке, из которой ты мог бы сделать дубинку для своего будущего наследника, если только спина его окажется пригодной для этой цели?

— Забудь Плогойовица, — сказал Адамберг и взмахнул рукой, как бы отметая нежелательную тему разговора. — Лучше напрягись и вспомни фамилии твоих предков по материнской линии, то есть предков Кромса. Ты вообще о них слышал?

— Я их прекрасно знаю. Когда-то страшно увлекался изучением нашего генеалогического древа.

– Отстань, – сказал Гупи. – Я не нуждаюсь ни в каком дереве. И будь там пестрое или малиновое дерево, – мне одинаково безразлично.

— Замечательно. Напиши их фамилии на скатерти. К какой эпохе восходит начало твоей родословной?

— К тысяча семьсот шестьдесят шестому году. Там двадцать семь фамилий. Их не так трудно узнать, ведь все мои предки вступали в брак с людьми из соседней деревни. Самые смелые в поисках счастья отдалились от родного очага на целых шесть километров. Думаю, они занимались любовью у мостика в Жоссене.

– Дрибб, – проговорил третий колонист, – вы, кажется, хотели что-то сказать?

— Должно быть, это очень древний обычай.

Когда Вейренк закончил список, Адамберг разорвал скатерть: среди двадцати семи фамилий не было ни одной, хоть сколько-нибудь напоминающей Паоле.

— А теперь следи за моими рассуждениями, Вейренк. Убийца Пьера Воделя и Конрада Плёгенера является потомком Арнольда Паоле, умершего в тысяча семьсот двадцать седьмом году в деревне Медведжа, недалеко отсюда. Среди предков Кромса нет ни одного Паоле. Это значит, что в деле с твоим племянником возможны только два объяснения.

– Я? Да ничего особенного. Просто мне показалось странным, что барок, груз которого совершенно не нужен для нашего высокочтимого Гупи, – бросил якорь. Как вы думаете, Астис?

— Перестань называть его моим племянником. Он, между прочим, твой сын.

— Мне не хочется говорить «мой сын». Лучше я буду говорить «твой племянник».

Астис задумчиво потянул носом, словно в запахе моря скрывалось нужное объяснение.

— Я давно понял, что тебе не хочется так говорить.

— Либо твой племянник совершил эти убийства, будучи послушным орудием одного из Паоле. Либо их совершил сам Паоле, и он же подбросил носовой платок твоего племянника, так удачно найденный на месте преступления. При любом варианте нам необходимо найти потомка Арнольда Паоле.

– Небольшой, но все-таки крюк, – сказал он. – Путь этого голландца лежал южнее. А впрочем, его дело. Возможно, что он потерпел аварию. Допускаю также, что капитан имеет особые причины поступать странно.

Даница поставила на стол две рюмки.

— Поосторожнее с этим, — предупредил Адамберг. — Это ракия.

— Ну и что?

– Держу пари, – сказал Дрибб, – что его маленько потрепало в Архипелаге. Если же не так, то здесь открывается мебельная фабрика. Вот мое мнение.

— Попробуй — и поймешь. Если бы в склепе у меня была ракия, я мог бы провести там сто лет и не умереть.

— Фруасси, — вздохнул Вейренк, не без сожаления вспоминая о трех крохотных бутылочках коньяка. — А как мы найдем потомка Паоле?

– Пари это вы проиграете, – возразил Астис. – Месяц, как не было ни одного шторма.

— Нам кое-что о нем известно. Этот Паоле имеет большое влияние на твоего племянника и знает его настолько хорошо, что научился подражать ему. Найди в его окружении человека, который во многом заменяет ему отца, с которым он часто встречается, который вызывает у него восхищение и страх.

— Ему двадцать девять лет, и я мало что знаю о его жизни с тех пор, как он переехал в Париж.

– Я, видите ли, по мелочам не держу, – сказал, помолчав, Дрибб, – и меньше десяти фунтов не стану мараться.

— А его мать?

— Четыре года назад она вышла замуж и теперь живет в Польше.

– Согласен.

— Ты не припоминаешь никого, кто подходил бы под это описание?

— Нет. Но скажи, какой ему смысл похваляться перед тобой убийством, которого он не совершал?

– Что же вы утверждаете?

— Смысл есть, — ответил Адамберг. Теперь он говорил уже не как обвинитель, а как защитник: они с Вейренком поменялись ролями. — Для Армеля превратиться в Кромса — это подарок. Это позволяет ему перейти из команды слабых и добрых в команду сильных и злых. И если Армелем руководил потомок Паоле, то именно на этом он построил свои расчеты. «Сын побеждает отца» — так мне сказал Армель. Мордан предупреждает Армеля, что полиция у него на хвосте, и велит смыться. Он повинуется и бежит, но вдруг ему попадается на глаза та самая газета. Ты согласен, что все так и было?

— Да.

– Ничего. Я говорю только, что вы ошибаетесь.

— Его лицо на первой полосе, он стал знаменитостью, кровожадным монстром, и его противник — комиссар Адамберг. В первый момент парень просто ошарашен. Потом думает: как же мне повезло! Какая потрясающая власть у меня в руках! И какая потрясающая возможность отомстить отцу! Чем он рискует, если в течение одного дня сыграет эту роль? Ничем. А что получит? Очень многое: унизит отца, заставит его признать свою вину, почувствовать стыд и раскаяние. Задумывается ли он над тем, как на месте преступления мог оказаться платок с его ДНК? Ни одной минуты. Это ошибка, потом сделают повторный анализ и все выяснится — вот как он считает. Не зря же его попросили ненадолго скрыться: ошибка скоро будет исправлена. А значит, у него мало времени, и, раз уж выпала такая удача, надо этим воспользоваться. Заявиться к отцу в образе и костюме убийцы. Слиться со своим персонажем, разговаривать, как положено Кромсу, растоптать, уничтожить этого подонка Адамберга. Смотри, Адамберг, смотри, твой сын — убийца, твой сын победил тебя, смешал с грязью, это ты во всем виноват, будешь теперь страдать, как страдал я. Раскаивайся, рви на себе волосы — все равно уже ничего не изменишь. А потом закончить представление и уйти, оставив Адамберга наедине с отчаянием. Отец уничтожен, месть свершилась. Твой племянник не отличается добротой.

– Никогда, Астис.

— Весь в тебя.

— Ага. Он торжествует, камень свалился у него с души. Однако, вопреки его ожиданиям, в газетах так и не появилось сообщения о том, что первый анализ на ДНК оказался ошибочным. А значит, убийца из Гарша — это он. Задуманный им розыгрыш оборачивается против него. Возможно, отец помог бы, если бы не услышал своими ушами, как он гордо, даже хвастливо признается в убийстве. Армель в панике, теперь ему действительно надо скрываться, и он отсиживается в какой-то норе. Всякий ловкач, умеющий манипулировать людьми, конечно же, должен был предвидеть эту ситуацию. Но кто он? Кто так хорошо знает Армеля и забрал над ним такую власть?

– Сейчас, Дрибб, сейчас.

— Регент церковного хора, — сказал Вейренк и стукнул рюмкой по столу. — Жермен. Вот кто имеет над ним власть. Мне этот тип никогда не нравился, сестре тоже, но Армель сносит от него все.

— Что за тип? Объясни.

– Вот моя рука.

— У Армеля тенор, он с двенадцати лет пел в хоре церкви Нотр-Дам де Ла-Круа-Фобен. Часто я провожал его туда и присутствовал на репетициях. Регент полностью подчинил его себе. Такой уж властный характер у этого человека.

— Как он этого добился?

– А вот моя.

— Кнутом и пряником. То осыпал мальчика похвалами, то подвергал унижениям. И в итоге Армель стал как воск в его руках. Он был не единственной жертвой: Жермен превратил в послушных рабов примерно полтора десятка хористов. Потом Жермена перевели в Париж, и Армель бросил хор. Но когда он поехал в Париж искать работу, все началось снова. Он спел сольную партию в мессе Россини и имел некоторый успех. Это привело его в полный восторг. И в двадцать шесть лет он опять стал воском в чужих руках. Два года назад против Жермена было возбуждено дело о сексуальных домогательствах, и хор распустили. Этот кретин Армель был вне себя от горя.

— Он продолжал общаться с Жерменом?

– Гупи, – сказал Дрибб, – вы будете свидетелем. Но есть затруднение: как нам удостовериться в моей правоте?

— Уверяет, что нет, но мне кажется, он говорит неправду. Возможно, этот тип приглашает Армеля к себе домой, ведь он любит, когда Армель поет для него одного. Это льстило Армелю в детстве и льстит до сих пор, даром что он уже взрослый. Армелю приятно сознавать, что отец в чем-то зависит от него, а на самом деле это он у отца в полной зависимости.

— У отца?

— Ну да, в религиозном смысле. У отца Жермена.

– Какая самоуверенность! – насмешливо отозвался Астис. – Скажите лучше, как доказать, что вы ошиблись?

— Ты знаешь его настоящее имя?

— Нет. Все называли его только так.

Наступило короткое молчание. Дрибб заявил:

– В конце концов, нет ничего проще. Мы сами поедем на барок.



Придя из Конторы и сняв костюм, Данглар в майке и трусах разлегся перед выключенным телевизором и непрерывно жевал пастилки от кашля, чтобы чем-то занять челюсти. В одной руке он держал телефон, в другой очки и каждые пять минут проверял, нет ли звонка. Пятнадцать ноль пять, сообщение из-за границы, с номера 00381. Он вытер платком щеки и прочел текст:

– Теперь?


«Вышел из могилы. Найти данные на отца Жермена, регента хора в Н.Д.Круа-Фобен».


Из какой могилы, черт возьми? У Данглара мгновенно вспотели ладони, перехватило горло от злости, однако мышцы расслабились: он почувствовал облегчение. И быстро набил ответ:

– Да.


«Почему не связались раньше?»



«Не проходил сигнал, разница во времени. Поэтому лег спать».


– Стойте! – вскричал Гупи. – Или мне послышалось, или гребут. Помолчите одну минуту.

И правда, сигнал не мог пройти, подумал Данглар, ощутив угрызения совести. Сегодня он до половины первого просидел в подвале, пока его не выволокла оттуда Ретанкур.


«Из какой могилы?»


В глубокой сосредоточенной тишине слышались протяжные всплески, звук их усиливался, равномерно отлетая в бархатную пропасть моря.


«Из склепа 9 Плогойовицев. Там очень холодно. Восстановил ноги».



«Ноги дядиного кузена?»



«Мои ноги. Вернусь завтра».


Дрибб встрепенулся. Его любопытство было сильно возбуждено. Он топтался на самом обрыве и тщетно силился рассмотреть что-либо.



Астис, не выдержав, закричал:

Обычно Адамберг не поддавался нежным чувствам. На любую привязанность он смотрел как на ловушку и старался не попадаться. Так стриж пролетает мимо открытого окна, едва задев его крылом, потому что знает: если влететь внутрь, выбраться будет очень трудно. В деревне Адамберг часто видел в домах мертвых птиц, которые не нашли пути назад, на волю. Когда дело касается любви, у человека смекалки не больше, чем у птицы, считал Адамберг. А во всем остальном птицы гораздо смекалистее людей. Как и бабочки, которые не стали влетать внутрь мельницы.

Однако пребывание в склепе, по-видимому, деморализовало его, и чувства вышли из-под контроля: при мысли об отъезде из Кисиловы у него сжималось сердце. Ведь именно здесь ему удалось запомнить новые, очень трудные в произношении слова, а для него это было немалым событием.

– Эй, шлюпка, эй!

Даница выстирала и выгладила красивую вышитую рубашку, чтобы он мог увезти ее с собой в Париж. Сейчас все они торжественно, с улыбкой на лицах, выстроились у входа в кручему: Даница, женщина с тележкой и ее дети, завсегдатаи кафе, Вукашин и Бошко с женой — эти трое со вчерашнего дня ходили за ним по пятам — и другие, незнакомые ему жители деревни. Влад решил остаться тут на несколько дней. Сегодня его конский хвост был аккуратно расчесан и затянут в узел. Адамберг, забыв свою всегдашнюю сдержанность, обнял каждого из них, пообещал приехать еще раз и сказал, что все они стали ему друзьями. Даница была грустна, но ее грусть умерялась тем обстоятельством, что она не знала, о ком из приезжих больше жалеть — о первом, жестком и нервозном, или о втором, мягком и очаровательном. Влад в последний раз произнес «плог», и Адамберг с Вейренком зашагали к автобусу. Они собирались сесть на самолет в Белграде и во второй половине дня прибыть в Париж. Чтобы у них не возникло затруднений в аэропорту, Владислав написал на листке несколько самых нужных фраз по-сербски. Вейренк нес холщовую сумку, в которую Даница сложила еду и питье на дорогу: этого им хватило бы на два дня. Он бормотал себе под нос:



— Приветный, милый край в слезах он покидает,
Злой рок безжалостно влечет его туда,
Где нелюбимый сын спасенья ожидает.



– Вы несносный человек, – обиделся Гупи. – Вы почему-то думаете, что умнее всех. Один бог знает, кто из нас умнее.

— Меркаде говорит, что стихи у тебя часто бывают корявые, а рифмы — примитивные.

— Он прав.

– Они близко, – сказал Дрибб.

— Что-то тут не клеится, Вейренк.

— Ясное дело. Размер не выдержан.

— Нет, я про собачью шерсть. У твоего племянника была собака, которая умерла за несколько дней до убийства в Гарше.

Действительно, шлюпка подошла настолько, что можно было различить хлюпанье водяных брызг, падающих с весла. Зашуршал гравий, послышались медленные шаги и разговор вполголоса. Кто-то взбирался по тропинке, ведущей с отмели на обрыв спуска. Дрибб крикнул:

— Да, девочка, ее звали Лютик. Он ее где-то подобрал. Это у него была уже четвертая собака. Брошенные дети часто подбирают бездомных собак. А что за проблема с этой шерстью?

— В лаборатории ее сравнили с шерстью, которую Лютик оставила в квартире Армеля. Это та же самая.

– Эй, на шлюпке!

— В смысле?

Автобус тронулся.

— В гостиной Воделя убийца сидел на бархатном кресле. Эпохи Людовика Тринадцатого.

— Зачем ты уточняешь, что именно эпохи Людовика Тринадцатого?

– Есть! – ответили внизу с сильным иностранным акцентом. – Говорите.

— Потому что Мордан, кем бы он ни оказался впоследствии, настаивал на этом. Убийца захотел посидеть на таком вот кресле.

— Наверно, чтобы почувствовать себя аристократом.

– Лодка с голландца?

— Да. Подошвы сапог у него были запачканы навозом, несколько катышков остались на полу в разных частях дома.

— Сколько?

— Четыре.

Колонист не успел получить ответа, как незнакомый, вплотную раздавшийся голос спросил его в свою очередь:

— А знаешь, Армель в детстве упал с лошади и с тех пор он их терпеть не может. Он вообще не герой.

— Он бывает за городом?

– Это вы так кричите, приятель? Я удовлетворю ваше законное любопытство: шлюпка с голландца, да.

— Регулярно, раз в два месяца, приезжает в деревню навестить дедушку и бабушку.

— Я не об этом, — скривившись, сказал Адамберг. — Ты же знаешь, на деревенских дорогах нередко попадается навоз. Он носит сапоги?

Дрибб повернулся, слегка оторопев, и вытаращил глаза на черный силуэт человека, стоявшего рядом. В темноте можно было заметить, что неизвестный плечист, среднего роста и с бородой.

— Да.

— Надевает их на прогулку?

– Кто вы? – спросил он. – Разве вы оттуда приехали?

— Да.

На секунду оба замолкли, рассеянно глядя в окно.

— Ты говорил о шерсти.

– Оттуда, – сказал силуэт, кладя на землю порядочный узел. – Четыре матроса и я.

— Да. Убийца оставил ее на кресле. Шерстинки легко пристают к бархату. Это значит, что шерсть была у него на брюках, а стало быть, он принес ее из дому. Если мы предполагаем, что убийца взял у Кромса платок и подбросил на место преступления, то было бы логично предположить то же самое насчет собачьей шерсти.

— Понимаю, — тусклым голосом произнес Вейренк.

Манера говорить не торопясь, произнося каждое слово отчетливым, хлестким голосом, произвела впечатление. Все трое ждали, молча рассматривая неподвижно черневшую фигуру. Наконец Дрибб, озабоченный исходом пари, спросил:

– Один вопрос, сударь. Барок потерпел аварию?

— Стащить носовой платок хоть и не просто, но возможно. А как украсть собачью шерсть? Подбирать шерстинки с ковра на глазах у хозяина дома?

– Ничего подобного, – сказал неизвестный, – он свеж и крепок, как мы с вами, надеюсь. При первом ветре он снимается и идет дальше.

— Кто-то мог забраться в квартиру, пока его не было.

– Я доволен, – радостно заявил Астис. – Дрибб, платите проигрыш.

— Мы осмотрели его квартиру. Туда не так легко забраться: на внешней двери подъезда кодовый замок, на внутренней — домофон. Допустим, этот человек был близко знаком с Кромсом и знал код. Но ведь ему надо было открыть еще и вторую дверь, а потом дверь квартиры. Ни тот ни другой замок не были взломаны. Более того: наш друг Вейль и соседка по площадке утверждают, что к Кромсу никто не ходил. У него есть подружка?

— Была. Год назад они расстались. А о каком Вейле ты говоришь? О бывшем комиссаре?

– Я ничего не понимаю! – вскричал Дрибб, которого радость Астиса болезненно резнула по сердцу. – Гром и молния! Барок не увеселительная яхта, чтобы тыкаться во все дыры… Что ему здесь надо, я спрашиваю?..

— Да.

— При чем тут он?

– Извольте. Я уговорил капитана высадить меня здесь.

— Он живет в одном доме с твоим племянником. У них были доверительные отношения. Думаю, Кромс нарочно завел дружбу с легавым, это его забавляло.

— Все не так. Вейль по моей просьбе подыскал ему жилье, когда он приехал в Париж. Я не знал, что они постоянно общались.

Астис недоверчиво пожал плечами.

— Однако это так. Вейль даже к нему привязался. И заступается за него.

— Это Вейль звонил тебе вчера утром, когда Даница и Бошко возились с твоим конским копытом? На второй телефон?

– Сказки! – полувопросительно бросил он, подходя ближе. – Это не так легко, как вы думаете. Путь в Европу лежит южнее миль на сто.

— Да. Он с самого начала ввязался в это дело. Подозревает, что тут замешаны люди из высших сфер, и выясняет, кто именно. И он дал мне этот телефон. А перед моим отъездом вынул из моего обычного телефона маячок GPS, — добавил Адамберг после небольшой паузы.

— Не самая удачная идея, мягко говоря.

– Знаю, – нетерпеливо сказал приезжий. – Лгать я не стану.

— Плог, — прошептал Адамберг.

— Что значит «плог»?

– Может быть, капитан – ваш родственник? – спросил Гупи.

— Это словечко придумал Владислав, его смысл меняется в зависимости от контекста. Оно может означать «конечно», «вот-вот», «согласен», «понял», «эврика» или «глупости». Это как звук от падающей капли, капли истины.



– Капитан – голландец, уже поэтому ему трудно быть моим родственником.

Обед, заготовленный Даницей, не умещался на маленьком столике в зале ожидания аэропорта: пришлось занять двойной столик, чтобы разложить еду и расставить банки с пивом и стаканчики с кофе. Адамберг вяло пережевывал бутерброд с каймаком и отгонял гадкую мысль, которая лезла ему в голову.

— Если предположить, что в деле замешан Вейль, — осторожно начал Вейренк, — то сразу решится проблема с домофоном. Вейль живет в доме, у него есть ключи. Он знаком с Армелем, это умный, утонченный и, вне всякого сомнения, властный человек, который легко мог подчинить себе такого парня, как Армель.

– А ваше имя?

— Замок на двери квартиры не был взломан.

— Вейль — полицейский, у него есть отмычка. Там обычный замок?

– Горн.

— Да.

— Он заходил в гости к Армелю?

– Удивительно! – сказал Дрибб. – И он согласился на вашу просьбу?

— Нет, но мы знаем это только с его слов. С другой стороны, Кромс часто бывал у Вейля по средам, когда Вейль устраивает ужин для всех.

— Тогда необязательно было заходить к Армелю: в один из таких вечеров Вейль вполне мог стащить у него использованный платок и соскрести с брюк шерстинки. Единственное, чего он не мог, так это намазать подошвы навозом.

– Как видите.

— Нет, мог. Там деревянная лестница, консьержка натирает ступеньки и не позволяет входить в грязной обуви. Сапоги и кроссовки положено снимать и ставить в специальный шкафчик под лестницей, на первом этаже. У каждого жильца есть от него ключ. Черт побери, Вейренк, комиссар Вейль прослужил в полиции двадцать лет.

— Вейль ни в грош не ставит полицию. Он любит только эпатаж, изысканную кухню и искусство, причем искусство нетрадиционное. Ты бывал у него дома?

В его тоне слышалась скорее усталость, чем самоуверенность. На языке Дрибба вертелись сотни вопросов, но он сдерживал их, инстинктом чувствуя, что удовлетворению любопытства наступили границы. Астис сказал:

— И не один раз.

— Значит, ты видел этот великолепный и устрашающий хаос. Кто видел его один раз, не забудет никогда. Помнишь статую мужчины в цилиндре, с поднятым членом, жонглирующего бутылками? А мумию ибиса? А эти автопортреты? А диванчик Иммануила Канта?

– Здесь нет гостиницы, но у Сабо вы найдете ночлег и еду по очень сходной цене. Хотите, я провожу вас?

— Не самого Канта, а его камердинера.

— Да, лакея по фамилии Лампе. А кресло, в котором умер епископ? А желтый пластиковый галстук из Нью-Йорка? На взгляд человека, который живет среди такой вот художественной свалки, уничтожение семьи Плогойовиц, совершенное стариком Паоле в традициях восемнадцатого века, должно было обладать некой эстетической ценностью. Как говорит сам Вейль, искусство — грязная работа, но кто-то же должен ее делать.

– Я в этом нуждаюсь.

Адамберг покачал головой:

— Это он вычислил лестницу, которая ведет на самый верх. На седьмой ступеньке — Эмма Карно.

– Дрибб… – начал Астис.

— Вице-президент Государственного совета?

— Она самая.

— И в чем она провинилась?

– Хорошо, – раздраженно перебил Дрибб, – вы получите 10 фунтов завтра, в восемь часов утра. До свидания, господин Горн. Желаю вам устроиться наилучшим образом. Пойдем, Гупи.

— Карно подкупила председателя Кассационной коллегии, который подкупил прокурора, который подкупил судью, который подкупил другого судью, который подкупил Мордана. Через несколько дней будут судить его дочь, и перспективы очень плохие.

— Черт. А чего она хотела от Мордана?

Он повернулся и зашагал прочь, сопровождаемый свиноводом.

— Чтобы он выполнял ее указания. Это Мордан организовал утечку в прессе, чтобы предупредить Кромса и дать ему смыться. С утра, как только стало известно об убийстве, Мордан преднамеренно допустил несколько серьезных ошибок, чтобы провалить расследование, и наконец подбросил в квартиру Воделя-младшего улики, с помощью которых меня можно будет засадить за решетку вместо убийцы.

— Удачно найденные стружки от карандаша?

— Ага. Между Эммой Карно и убийцей существует какая-то связь. Страница в регистрационной книге мэрии, где была запись о ее браке, оказалась вырванной. Очевидно, если об этом браке станет известно, разразится большой скандал. Одну свидетельницу уже пристрелили. Карно раздавит сапогом кого угодно, лишь бы спасти свою карьеру.

– Теперь я держу пари, что с Дрибба получить придется только с помощью увесистой ругани. Господин Горн, я к вашим услугам.

Когда Адамберг произносил это, он мысленно увидел котенка под сапогом Кромса и вздрогнул.

— Она не одна такая.

Астис протянул руку, повернулся и удивленно прищелкнул языком. Он был один.

— Верно. Вот почему ее боевая машина не встретит на пути никаких препятствий: каждый получит свою выгоду. Кроме будущих жертв Паоле — Эмиля и меня: через три дня от меня останется мокрое место, как от взорвавшейся жабы.

— Ты про жаб, которым засовывали в пасть сигарету?

— Да.

– Горн! – позвал Астис.

— Эксперты уже дали заключение по карандашным стружкам?

— Один мой друг притормозил доставку образцов в лабораторию. У него подскочила температура.

Никого не было.

— И что это тебе дает? Три дня отсрочки?

— В лучшем случае.

Самолет готовился взлететь, Адамберг и Вейренк пристегнули ремни и убрали столики. Потом оба замолчали. Вейренк заговорил, только когда самолет стал набирать высоту:

II

— Итак, Мордан начал действовать в воскресенье утром, сразу после того, как обнаружили тело. Ты в этом уверен?

— Да. Он очень настаивал на том, чтобы задержать садовника, даже запасся предписанием следственного судьи.

Цветущие, низкорослые заросли южных холмов дымились тонкими испарениями. Расплавленный диск солнца стоял над лесом. Небо казалось голубой, необъятной внутренностью огромного шара, наполненного хрустальной жидкостью. В темной зелени блестела роса, причудливые голоса птиц звучали как бы из-под земли; в переливах их слышалось томное, ленивое пробуждение.

— Это значит, что Карно уже в воскресенье утром знала, кто убил Воделя. Но тогда она должна была вступить в контакт с Морданом еще раньше. Иначе она не успела бы запустить свою боевую машину, не смогла бы принудить Мордана к сотрудничеству. На подготовку нужно минимум два дня. Выходит, она еще с пятницы была в курсе дела.

— Обувь, — сказал вдруг Адамберг, барабаня пальцами по иллюминатору. — Она всполошилась не из-за убийства в Гарше, а из-за выставки ног в Лондоне. И среди этих ног, Вейренк, есть несколько пар, над которыми поработал кто-то постарше Кромса.

— Я не видел материалов дела, — упрямо повторил Вейренк.

Горн шагал к западу, стремясь обойти цепь оврагов, заполнявших пространство между колонией и северной частью леса. Старый кольтовский штуцер покачивался за его спиной. Костюм был помят – следы ночи, проведенной в лесу. Шел он ровными, большими шагами, тщательно осматриваясь, разглядывая расстояние и почву с видом хозяина, долго пробывшего в отсутствии.

— Я говорю о семнадцати отрезанных ступнях, которые прямо в обуви были выставлены перед входом на кладбище Хаджгет в Лондоне десять дней назад.