Вовчик поколебался от этих слов, но стакан все-таки выпил.
Потом поднял трубку, прикусив губу.
- Где? Где, вы сказали? - спросил он минуту спустя. - Улица Бертоле? Но пятый округ напичкан людьми! На Пор-Руаяле их должно было быть четверо! Что же произошло? Отвечайте!
– Слушай, – закусывая масляной шпротиной, спросил он невнятно. – С кем ты спишь, слушай, что уже такой умный? Или, может быть, значит, ты в институте учился?
Голос Адамберга звенел от гнева. Он включил громкую связь, чтобы Данглар мог слышать ответы полицейского.
– Учился. Ушел со второго курса, – признался Малек.
Вовчик вздохнул:
- На Пор-Руаяле нас было только двое, комиссар. В метро в районе станции «Бон-Нувель» произошла авария, в двадцать три пятнадцать столкнулись два состава. Никто серьезно не пострадал, но туда пришлось послать много людей
– Вот, блин, откуда у тебя такие концепции. Так, значит, думаешь, что суханам мы проиграем?
- Значит, нужно было переместить в пятый округ часть людей из отдаленных районов. Я же велел расставить посты в пятом округе как можно чаще! Я же предупреждал!
– Честно?
- Что я мог сделать, комиссар? Я не получил никаких распоряжений!
– Честно.
Впервые Данглар видел, как Адамберг едва не вышел из себя. Правда, им действительно пришло сообщение о столкновении поездов у станции «Бон-Нувель», но они оба решили, что людей из 5-го и 14-го округов трогать не будут. Наверное, поступят противоречивые приказы, а возможно, наверху не сочли нужным выделять столько людей, сколько просил Адамберг.
Малек тоже выпил.
- Как бы то ни было, он сделал это, - констатировал Адамберг, качая головой. - На той улице или на другой, раньше или позже, но он все-таки добился бы своего. Он чудовище. Мы все равно не могли ничего поделать, так стоит ли переживать? Пойдемте, Данглар, мы едем туда.
– Знаешь, мы им уже проиграли, – негромко сказал он.
Там уже было море мигалок, прожекторов, носилок, прибыл судмедэксперт. В третий раз люди сгрудились у трупа, очерченного синим меловым кругом.
- «Парень, горек твой удел, лучше б дома ты сидел!» - тихонько прошептал Адамберг.
Разумеется, Вовчик был не согласен с такой постановкой вопроса. Что значит, «уже проиграли», из чего это следует? Да, пока ломят, конечно, суханы, обстановка тяжелая, но ведь, если глянуть назад, с котляковскими отморозками было примерно также. Одно время чуть было не поломали их котляковцы. Ну и что? Ничего. Выстояли тогда братки. И не просто выстояли, но – существенно расширили свою зону. Нет, не надо так уж отчаиваться при временных неудачах.
Он смотрел на новую жертву.
- Ee зарезали с такой же жестокостью, как и того мужчину, - сказал медэксперт. - Убийца даже пытался рассечь шейные позвонки: инструмент не позволил, размер оказался маловат - но намерение такое было, это я вам гарантирую.
Тем более, что братки в этой ситуации тоже не топтались на месте. За два месяца, истекшие с начала военных действий, они совершили целых четыре рейда на вражескую территорию. Были разгромлены ещё пять ларьков, выстроившихся вдоль Энергетиков, подвергнуты обработке три магазина: винный, специализированный колбасный и универсам – все они после этого недели две не могли открыться – приведен в панику рынок, где братки прокатились наподобие урагана, и разогнаны, в свою очередь, чейнджники, вынужденные переместиться за границы района.
- Ясно, доктор, надеюсь, вы нам всё это опишете в отчете, - мягко прервал его Адамберг, видя как Данглар покрывается испариной. - Преступление совершено совсем недавно, так?
Кроме того, братки нанесли удар в самое сердце противника. Светлой июльской ночью, когда очистившаяся от туч луна, как бешеная, сияла над крышами, вычислив заранее, где находится недавно оборудованная дежурка суханов, братки, вскрыв решетку, проникли в душноватое после дневного жара подвальное помещение, нашли в задней клети центральный канализационный стояк и размонтировали его, выдернув цепями фановую трубу из держателей. Нечистоты, по слухам, выплескивали потом даже из окон. Две недели разносилось над владениями суханов жуткое благоухание. Дежурка их была полностью выведена из стоя. Эта акция добавила браткам известности и авторитета.
- Да, между часом пятью и часом тридцатью пятью, если постовой ничего не спутал.
То есть, потери в войне несли обе стороны. Нельзя было однозначно сказать, что кто-либо достиг решающего перевеса. Чаши весов колебались пока с переменным успехом. И все-таки внутренне Вовчик чувствовал, что Малек, наверное, в чем-то прав. Слишком уж настойчиво действовали против них суханы. Слишком уж спокойно и ровно относились они к своим весьма серьезным потерям. Слишком уж напористо продвигались они вперед и слишком уж были уверены в конечной победе.
- Маршрут патрулирования проходил отсюда до площади Пор-Руаяль? - спросил Адамберг постового.
- Да, комиссар.
Это неприятное чувство испытывал, вероятно, не только Вовчик. Девки теперь ходили унылые, просто как в воду опущенные. Клиент, глядя на них, морщился и пробегал мимо. Зиппер, Зозюра и Чайник носа не высовывали за пределы района. Забилла ужасно вздыхал и больше обыкновенного кривил серую рожу. Ни одного нормального слова добиться от него было нельзя. И даже Штакетник, который по молодости голоса в делах не имел, однажды пискнул в дежурке, что, может быть, имеет смысл перебраться на Заводскую улицу. Там сейчас заканчивают строительство нового микрорайона. Место спокойное, а главное – его никто ещё по-настоящему не освоил. Что мы тут, блин, на Непокоренных, привязанные? На хрен нам, в принципе, вообще сдались эти разборки?
- Что случилось? Вам вполне достаточно было двадцати минут, чтобы пройти туда и обратно.
В первую секунду никто даже не сообразил, что ответить. Потом Кабан, разумеется, сдвинул брови, и Штакетник мгновенно увял. Забормотал что-то такое насчет «просто подумал», – сгорбился, отодвинулся, сжался и более не издал ни звука. Старался, чтобы его вообще было как можно меньше. Слово, тем не менее, было сказано и, более того, услышано. Становилось понятным, что эти же мысли приходят в голову и другим браткам. Уныние и разброд овладевали прежде спаянным коллективом. И особенно проявились они после одного довольно-таки неприятного инцидента.
- Да, конечно. Но когда я в одиннадцатый раз подошел к маленькому вокзалу, я увидел девушку, она шла одна. Не знаю, может, это было предчувствие, но мне захотелось обязательно проводить ее до угла той улицы, куда она направлялась, тут совсем недалеко. Всю дорогу мне был виден бульвар Пор-Руаяль. Я себя не оправдываю, комиссар, я не снимаю с себя вину за то, что отлучился с поста.
Как-то Вовчик заглянул в дежурку в неурочное время. Он искал Малька, который среди рабочего дня вдруг слинял куда-то налево. Дисциплина у них в коллективе вообще заметно ослабла. Малька он там не нашел, зато неожиданно натолкнулся на мечущуюся по подвалу Гетку. Лицо у неё было какое-то подозрительно бледное. Клетчатая дорожная сумка, используемая обычно для тары, была водружена на столе. Верхние и боковые молнии у этой сумки были расстегнуты, и всклокоченная Генриетта швыряла в неё разные вещи.
- Проехали,- махнул рукой Адамберг,- Он все равно сделал бы это. Вы не видели никого, кто подходил бы под описание?
- Никого.
Она посмотрела на Вовчика и ничего не сказала.
- А другие полицейские из вашего сектора?
– Ты это что? – спросил Вовчик, наливая себе, раз уж пришел, внеочередной стакан.
- Они ни о чем таком не сообщали.
– Уезжаю, – после некоторого молчания сказала Гетка.
Адамберг вздохнул.
– И куда?
- Вы обратили внимание на круг, комиссар? - спросил Данглар. - Он не круглый. Это невероятно, но он не круглый. Здесь слишком узкий тротуар, и ему пришлось нарисовать овал.
– Неважно. Лишь бы подальше отсюда.
- Да, и это должно было его очень расстроить.
Вовчик, конечно, сначала выпил, а уже потом уставился на неё с искренним изумлением.
- Почему же тогда он не сделал это на бульваре? Уж там-то места предостаточно.
– Что это с тобой? Клиент сегодня нервный попался?
- Полицейских было многовато, Данглар. Убитая дама, кто она?
Гетка как-то странно, будто жалея, глянула на него и одним сильным рывком застегнула на сумке молнию.
И снова полицейские при свете переносных фонарей смотрели документы и копались в сумочке.
– Тебе я тоже советую отсюда сматываться.
– Да ты чё?
- Дельфина Ле Нермор, урожденная Витрюэль, пятидесяти четырех лет. А это, по-моему, ее фотография, - говорил Данглар, вытряхивая содержимое сумки на разостланный пластиковый пакет. - Похоже, она была красавица и цену себе знала. Мужчина, что положил руку ей на плечо, должно быть, ее муж.
– Ничё!
- Нет, это вряд ли,- покачал головой Адамберг. - У него нет на руке обручального кольца, а у нее есть. Предположим, это ее любовник, и он явно моложе ее. Этим и объясняется то, что она носит фотографию с собой.
– Нет, Гетка, ты чё, в самом деле?
- Конечно, как же я сразу не заметил!
Тогда Гетка опять как-то странно на него посмотрела, тронула себя за лицо и провела пальцами, быстро его ощупывая. Она словно не верила, что у неё все на месте.
- Здесь слишком темно. Пойдемте в фургон.
– Учти: это – не люди, – наконец шепотом сказала она.
Адамберг знал, что Данглар больше не в состоянии выносить вид трупов с зияющими ранами на шеях.
Они сели на скамейки друг против друга в дальнем конце полицейского фургона. Адамберг листал журнал мод, найденный в сумке госпожи Ле Нермор.
– Кто? – не понял Вовчик.
- Где-то я уже слышал это имя: Ле Нермор, - задумчиво протянул комиссар. - Память у меня плохая. Поищите в ее записной книжке имя мужа и его адрес.
– Суханы, эти выползки недодолбанные…
– Ты их видела?
Данглар достал из книжки потертую визитную карточку.
– Да.
– И что?
- Огюстен-Луи Ле Нермор. Здесь два адреса: один в Коллеж де Франс, другой на улице Омаль, в девятом округе.
– Имей в виду – это не люди. Сматывайся отсюда как можно скорее. Сматывайся, уезжай, забейся так, чтобы тебя потом пять лет найти не могли!…
Она сжала себе рот, видимо, чтобы не закричать.
- И все же где-то я слышал это имя, но в связи с чем - не помню.
– Ничего не понимаю, – искренне сказал Вовчик.
А Гетка подхватила свою тяжелую, с раздутыми кармашками сумку и, уже устремясь к выходу из подвала, неожиданно обернулась.
Лицо её, оказывается, было не бледным, а стеариновым.
- Ну конечно, - воскликнул Данглар, - об этом Ле Нерморе говорили в связи с его выдвижением кандидатом в члены Академии надписей и изящной словесности. Он занимается Византией, - немного подумав, добавил он, - специализируется на эпохе Юстиниана.
– Сматывайся отсюда Вован. Сматывайся – потом поздно будет…
- Откуда только вы это знаете, Данглар? - Адамберг оторвался от журнала мод и изумленно посмотрел на коллегу.
- Да ладно. Скажем так: я кое-что знаю о Византии.
- Зачем это вам?
Это было уже совсем ни в каких понятиях. Если даже Гетка, которая несмотря ни на что пропилила с ними целых три года, давно уже стала для братков не девка, а как родная, переспала за это время, наверное, с половиной района, если даже она вдруг испугалась чего-то и отъезжает в сторону, значит, ситуация у братков – все, кранты, сливай воду. Гетка ни с того, ни с сего на сторону не сорвется.
- Мне интересно узнавать что-то новое.
Вовчик именно так и доложил вечером Кабану. Разумеется, не при всех, а осторожно, вызвав его в соседнюю комнату. Ни к чему, он полагал, было, чтобы молодежь знала про Гетку. Молодежь ещё не прониклась по-настоящему традициями коллектива.
- Империя Юстиниана тоже вас интересует?
- В общем, да, - вздохнул Данглар.
Кабан, впрочем, воспринял его сообщение довольно спокойно.
- А когда он был, этот Юстиниан?
Адамберг никогда не стеснялся задавать вопросы, если он чего-то не знал, - даже о том, что должен был бы знать.
– Уехала, говоришь? – спросил он, подав вперед круглую, шишковатую голову.
– Уехала, – озабоченно подтвердил Вовчик.
- В шестом веке.
– Ну и хрен с ней, уехала! Одной заморочкой у нас меньше будет.
Он надул щеки и громко почесал их ногтями. А затем выпустил воздух и внимательно посмотрел на Вовчика. Глазки у него округлились и стали совсем крохотные.
- До или после Рождества Христова?
– Не люди, значит? Ладно, скоро посмотрим, что это за такие чувырлы с рогами…
- После.
Мэттью сел в кресло рядом с камином. Потер лицо. Откинул челку со лба. И продолжил говорить, глядя в пол.
- Этот человек меня заинтересовал. Пойдем сообщим ему о смерти жены. Впервые у нашей жертвы есть близкий родственник. Пожалуй, стоит взглянуть, как он будет реагировать.
План был разработан в обстановке глубокой секретности. Предполагалось, что со всеми суханами будет покончено одним мощным ударом. Для этого передовой отряд, составленный большей частью из молодежи, под руководством Малька открыто вторгнется на вражескую территорию. А когда суханы подтянутся и начнут, как положено, этот отряд метелить, в тыл им, совершенно внезапно ударят главные силы братков. Это, значит, что – сам Кабан, Вовчик, Бумба, Забилла.
– Я хотел верить, что Колетт сдержит свое слово насчет отказа от наркотиков. И какое-то время было похоже, что у нее получалось. Потом стало ясно, что она по-прежнему встречалась с ним. По-прежнему проводила время с Джонни, несмотря на то, что знала, что он сделал со мной. У меня начались панические атаки. Я просыпался по ночам, уверенный, что мужчины в масках вернулись и кастрируют меня или изнасилуют охотничьим ножом, или опять свяжут веревками. Я начал принимать таблетки – опиоиды, по рецепту – мне казалось, что я все еще чувствую синяки от их жестокого обращения. Меня приводили в ужас мысли о том, что Колетт может привезти его в горы и мне придется встретиться с ним лицом к лицу. Я начал избегать ее, хотя это явно ее обижало. Меня подмывало выяснить отношения с ней, сказать, что она предает меня, оставаясь с этим психопатом. Но я не стал. Я вообще не мог об этом говорить. В Рождество она подошла ко мне и попросила – на самом деле, умоляла – поехать вместе с нашими общими друзьями, Дэвидом и Сильвией Гибсонами, а также их двоюродными родственниками кататься на лыжах в Норвегию. Они сняли несколько коттеджей, и она сказала, что беспокоится за меня и что поездка может помочь. Мне не обязательно кататься на лыжах, она просто сказала, что смена обстановки и компания помогут нам обоим. Ее беспокоило, что я засел в замке наедине с собственными мыслями. В итоге я сдался. Она собиралась на пару недель в начале января, пока не начался семестр в университете.
– Вот тут сквер за ларьками, – объяснял Кабан, тыча пальцем в только что купленную, новенькую карту города. – Там, значит, пустырь небольшой и дальше – заборчик. За заборчиком – цех ремонтный, в общем, хрен его знает. Отступаете, значит, туда, и вот отсюда мы вводим в бой ударную группировку. Сможешь ты со своими отступить сюда через сквер?
Огюстен-Луи Ле Нермор, маленький заспанный человечек, прореагировал очень просто. Выслушав Данглара и Адамберга, он обеими руками схватился за живот и побледнел так, что вокруг губ образовалось белое пятно. Он стремглав выбежал из комнаты, и полицейские слышали, как его рвало где-то в глубине квартиры.
- По крайней мере, с ним все ясно, - заявил Данглар, - он потрясен.
Малек кивнул и быстро облизал губы.
Первые несколько дней действительно прошли очень хорошо. Я даже не представлял себе. С моим настроением произошли чудеса, и смена обстановки в самом деле оказала восстанавливающий эффект. Я всегда хорошо ладил с Гибсонами, и было очень приятно снова провести с ними время. Их двоюродные родственники тоже были очень славными. Все шло на удивление хорошо. До одного вечера, когда мы ужинали в главном здании гостиницы. Колетт исчезла где-то на полчаса. Когда она вернулась, у нее в волосах был снег; очевидно, она выходила на улицу. Позже я узнаю, что она выходила, чтобы впустить кое-кого в свой коттедж. Кое-кого, кто только что приехал. В Норвегию.
– Только не бегите, блин, как козлы, оказывайте сопротивление.
- Или принял рвотное сразу после того, как мы позвонили в домофон.
Когда Мэттью замолчал, я напрягся, осознав, к чему все идет. Конечно, я всегда знал примерные обстоятельства смерти отца Титуса, но Мэттью никогда не рассказывал мне в таких подробностях, так осознанно стараясь передать мне историю, полную картину. И у меня появилось ужасное предчувствие надвигающейся беды, от которого я не мог избавиться. Мне даже захотелось убежать из комнаты, из дома, прочь от его сдавленного, слегка дрожащего голоса. Прочь от секретов, которые он мог открыть. Но я не убежал.
Малек посмотрел на карту и снова кивнул.
Я продолжил слушать – и это решение изменило наши жизни навсегда.
– А потом мы сразу же берем под контроль все их точки. То есть – рынок, толкучку, оба магазина на Энергетиков. Кафе отойдет к кромешникам, это чтобы они, в принципе, не возникали. Ну а чейндж в том районе берет на себя Алихан. Все, блин, отпад, в натуре, выходят суханам. Пока они чухаются после разборки, мы уже – оп, и в дамках.
Человечек вернулся, пошатываясь и держась за стену. Поверх пижамы он накинул серый халат, волосы у него были мокрые: судя по всему, он сунул голову под кран.
__________
Кабан вытер рот после стакана и густо выдохнул.
– Алихан в курсе? – сразу же спросил Бумба, прожевывающий кружок сервелата.
- Мы очень сожалеем,- произнес Адамберг. - Если вы не хотите отвечать на наши вопросы сегодня, то завтра…
– Алихан в курсе и одобряет, – сказал Кабан.
В этом месте Мэттью пришлось сделать короткую паузу. Он уже долго говорил и не был в туалете с тех пор, как мы вернулись домой из Оксфорда. Пока он ходил туда и, не сомневаюсь, проверял, что Титус у себя в комнате слушает музыку, я прошел в кухню, взял оставшийся кусок пиццы и затолкал в рот. Я вдруг зверски проголодался. Когда Мэттью вернулся, он бросил взгляд на пиццу у меня в руках, и я на автомате предложил ему. Он покачал головой и вернулся в гостиную. Я пошел следом, сел и дал ему продолжить.
– А кромешники?
– Тоже. Суханы-то уже всем надоели.
- Нет… нет… Я вас слушаю, господа.
– Дальше отпуск превратился в кошмар. Колетт перестала отдыхать с нами. В основном она просто проводила время с Джонни в своем коттедже. Когда я понял, что он там, то чуть не улетел обратно домой, но даже это казалось невозможным. Мне было плохо на улице среди снега, я с трудом вылезал из кровати по утрам. Самое близкое, когда я оказался к нему, это когда Сильвия настояла, что нам всем нужно сфотографироваться в лыжной экипировке. За неделю к нам присоединилась целая куча людей – университетские друзья Сильвии и несколько знакомых Дэвида, которые, в свою очередь, приехали с девушками. Каким-то образом в присутствии большого числа людей мне стало немного получше. В общем, мы фотографировались рядом с одним из склонов – Сильвия попросила кого-то из сотрудников снять нас – и как раз когда мы сгрудились вместе, я услышал голос, который не мог забыть. Его голос. Джонни. Я не заметил, когда они с Колетт присоединились к нам. Я даже не помню, что он сказал – что-то насчет того, что он чертовски замерз. Но это мгновенно перенесло меня обратно в ту ночь. Одетый в черное человек в маске лисы, прижимающий к моему носу нож, покрытый кокаином. А потом я мельком увидел лицо Колетт. Ее глаза. Она была не в себе. Под кайфом. И что-то во мне оборвалось. Я покинул компанию, пошел в свой коттедж и собрал вещи. Дэвид пришел ко мне как раз когда я позвонил администратору и заказал машину до аэропорта. Его озадачил мой отъезд. Он спрашивал, знает ли Колетт, что я уезжаю? Плохо ли себя чувствую? Он продолжал задавать вопросы, но я смог только покачать головой и сказать, что мне надо ехать домой. И я уехал. Во второй половине дня я улетел в Шотландию.
Тогда Бумба резко проглотил сервелат:
\"Этот тип хочет выглядеть достойно, и, надо отметить, у него получается», - подумал Данглар. Ле Нермор держался очень прямо, у него был высокий лоб, он твердо смотрел на Адамберга тусклыми голубыми глазами и не отвел их под пристальным взглядом комиссара. Ле Нермор попросил у гостей разрешения раскурить трубку и объяснил, что сейчас ему без этого не обойтись.
– Толково придумано.
Мама забеспокоилась, когда увидела, что я вышел из машины без Колетт. Меня затопило облегчение, когда я сел в самолет и сумел удержать себя в руках, чтобы не оказаться безумцем, рыдающим в первом классе. Но стоило мне шагнуть в замок, я упал в мамины объятия и заплакал. Я рассказал ей, что он был там. Джонни Холден был там. И что, по-моему, Колетт снова употребляет наркотики. К своему стыду, после этого я бросил и маму, и сестру. Мама продолжала расспрашивать меня. Заламывала руки, причитая, что не может летать самолетами, но очень хочет отправиться искать Колетт сама. Я не помог ей. Я уехал из Шотландии в Лондон на несколько месяцев и попытался погрузиться в работу над докторской. Наступил март, когда я узнал, что Колетт так и не вернулась из Норвегии. Эта новость поразила меня. Прошло больше месяца, почти два, с тех пор, как я вернулся в Англию, оставив ее там. Мама позвонила мне сказать, что Колетт беременна. Она в Норвегии и ждет своего первого ребенка. Своего первого ребенка от него. Так что мы отправились туда на круизном лайнере. Это заняло две недели. Колетт отнеслась к нам обоим грубо и пренебрежительно, несмотря на то, что мы проделали такой путь. Джонни вел себя враждебно и насмехался над мамой, а когда я начал злиться, сказал мне: «Остынь, мы же не хотим, чтобы ты расплакался как девчонка?» Конечно, я понял, на что он намекал, и это произвело желаемый эффект. Мне захотелось немедленно уйти. Но в итоге Колетт практически вышвырнула нас вон.
Свет был слабый, и по комнате, забитой старыми книгами, стелился тяжелый дым.
– Да, толково, – Забилла, морщась, как от тухлятины, повел носом. – Ну, наедем, а если они нас перемахают, тогда чего?
- Вы занимаетесь Византией? - спросил Адамберг, покосившись на Данглара.
– Ничего, – сказал Бумба. – Их там, что думаешь, будет пятьдесят человек?
Шли месяцы, мы пропустили роды – это всегда мучило маму. У нее был ужасно тяжелый грипп, и она не могла встать с кровати – да и Колетт не держала нас в курсе. Мама умоляла меня полететь в Норвегию и побыть с сестрой, поддержать ее, так что я постарался затолкать подальше свой страх перед Джонни и полетел по уже знакомому маршруту. Они не справлялись. Хуже. У них был бардак. За несколько минут в их обществе стало очевидно, что они что-то употребляли. Я не знал, что именно, но оба, словно зомби, валялись на кроватях, пока малыш – Титус – плакал в ужасной пластмассовой кроватке. Я тряс Колетт, пытаясь разбудить ее. Она только пробормотала что-то вроде «роды были ужасными» и снова уснула. Джонни в одних штанах в полном отрубе спал на диване, как какой-нибудь подросток с похмелья. Потом я заметил рядом с ним тарелку. И иглы. И согнутую ложку.
- Да, правда. - Ле Нермор немного удивился. - Откуда вы знаете?
– Ну, не пятьдесят, но все-таки народу порядочно…
- Я-то не знаю, а вот моему коллеге ваше имя знакомо.
Мне следовало забрать ребенка и сбежать с ним или что-то еще – просто оставить их обоих с их дрянными привычками – но я не знал, как у них обстоят дела с паспортами и посещением больницы. Я был полностью вне своей зоны комфорта, вне области своей компетенции. Мы с Колетт наорали друг на друга, когда она как следует очнулась. Она взяла вопящего Титуса на руки и сказала, что для матерей нормально быть немного не в себе в первые недели. Я сказал, что внутривенные наркотики – это немного больше, чем не в себе.
- Спасибо, очень любезно с вашей стороны. Не могли бы вы мне рассказать о ней, я вас очень прошу… Она… как это произошло?
– А не пятьдесят, так справимся, – ответствовал Бумба. Набуровил себе стакан. – Вот только, чтобы вот он со своими гаврошами все сделал правильно.
- Мы вам расскажем подробно, когда вы соберетесь с силами. Одно то, что ее убили, - и без того тяжелый удар. Ее нашли в синем меловом круге. Это случилось на улице Бертоле, в пятом округе. Далековато отсюда.
– Сделает, – сказал Кабан и неторопливо повернулся к Мальку. – Сделаешь?
Она сказала, что это только Джонни, она к ним не прикасалась. Я спросил, к чему она прикасалась, кормит ли она грудью, могут ли наркотики попасть в рот ее ребенку. Она сказала мне отвалить и почти выкинула меня из коттеджа. Я пошел прогуляться по лесу. Поужинал в главном здании гостиницы. Снял там номер и поспал несколько часов. Принял душ. Ближе к вечеру я отправился обратно к их коттеджу. Темнело, и я видел, что у них горит свет, включая наружное освещение на веранде. Пока я поднимался по ступенькам, стало понятно, что кто-то сидит в джакузи. Это был Джонни. Он спал или опять был под кайфом, его подбородок касался воды. Шагнув на последнюю ступеньку, я увидел, что у него в руках. Почти под водой. Ребенок. Титус. Он полез в джакузи под наркотой, с ребенком на руках. Он был опасен. Больной психопат.
Ле Нермор покачал головой. Его лицо как-то разом обвисло. Он выглядел глубоким стариком. На него стало неприятно смотреть.
– А чего ж?
- «Парень, жалок твой удел, что ж ты дома не сидел?» Так, да? - тихо спросил он.
– Но чтоб все было на высоком идейно-политическом уровне.
Мэттью замолчал, глядя на меня широко раскрытыми глазами. И наконец-то что-то встало на место. То ужасно холодное ощущение жути, которое нарастало во мне, поднялось на поверхность. Наши взгляды встретились. И тогда я понял, что он сделал. Понял, к чему все идет. Подозревал ли я, что дело в этом? Знал ли я, глубоко в душе, что было что-то мутное в смерти отца Титуса? Возможно. Но не это полыхало внутри меня, угрожая вырваться, заставить в ярости разнести дом. А тот факт, что он рассказывает мне только теперь. Что он позволил нам построить жизнь вместе, так тесно вовлек меня в жизнь своего приемного сына, так глубоко запрятав эту ложь в ткань нашего существования. В тот миг мне хотелось заорать. Но я ничего не сказал. Я просто ждал, и вскоре Мэттью глубоко вдохнул и продолжил.
Он пошевелил валиками голых бровей.
- Примерно, хотя не совсем, - ответил Адамберг. - Значит, вы в курсе проделок человека, рисующего круги?
Малек снова кивнул и в третий раз облизал губы.
- Как и все. Исторические исследования не способны оградить ни от чего, даже если очень этого хочешь. Знаете, мсье, мы с Дельфи - с Дельфиной, моей женой, - только на прошлой неделе говорили об этом маньяке.
– Я подошел к джакузи и тотчас вытащил Титуса из воды. Слава Богу, я пришел вовремя, так как его головка могла оказаться под водой в любую секунду. Джонни завернул его в полотенце, которое промокло насквозь. Я поднял брошенную на полу одежду Джонни и вытер ребенка, потом вошел в дом, качая его, пытаясь успокоить. Колетт спала на диване. Она слегка шевельнулась, когда я вошел, и пробормотала, чтобы я заткнул ребенка. Наверное, она подумала, что это Джонни. В правой руке она сжимала большой косяк. Учитывая, что они жили в деревянном коттедже, я ужаснулся тому, что они баловались с косяками и огнем. Я забрал у нее косяк и затушил его в тарелке на журнальном столике. Я положил Титуса в кроватку, и через минуту или две он перестал плакать. Потом я вернулся в гостиную. Колетт снова уснула, а Джонни все еще был в джакузи снаружи. С того момента время для меня как будто замедлилось. Но я весьма ясно осознавал ход своих мыслей, пока наблюдал за происходящим. Подойдя ближе, я увидел, что безвольное бледное тело Джонни сползло с выступа в чаше. И что он соскальзывает глубже в воду. Когда вода достигла его рта, я ожидал, что он хватанет воздух. Что сработает инстинктивное стремление выжить. Но оно не сработало. Потом вода добралась до носа, его голова упала на грудь, и все лицо оказалось в теплой воде. Он не дергался. Не пытался спастись. Просто соскользнул под воду. И не вынырнул.
- Почему вы о нем заговорили?
Пришло мое время говорить. Потому что я боялся, что если не сделаю этого, то закричу.
Боль была такая, что Вовчик не понимал, откуда она берется. День сейчас или ночь, и почему, если ночь, светит солнце. Или это не солнце, а какая-то синеватая фара? Он мигнул, и боль в затылке сразу же отдалась неожиданным всплеском.
- Дельфи вечно его защищала, а у меня этот человек всегда вызывал отвращение. Обычный хвастун. Однако женщины такие вещи, как правило, не берут в расчет.
– Вот этот, вроде, ещё шевелится, – сказал кто-то.
– И ты не сделал ничего, чтобы спасти его?
- Улица Бертоле далеко. Ваша жена ходила в гости к друзьям? - настойчиво продолжал Адамберг.
– А шевелится – вмажь ему, – посоветовал резкий, как будто несмазанный голос.
Я произнес это предложение тихо, но мои стиснутые зубы выдавали вибрирующую эмоцию. Мэттью заметил и выглядел раздавленным этим вопросом.
Последовал короткий сильный удар, за ним – второй. И затем – тоненько и плаксиво:
– Нет. Но… пожалуйста… ты не понимаешь? Ты не видишь, почему? Он разрушал жизнь Колетт. Он поставил меня и мою маму в невыносимое положение. Мы были бы вынуждены подключить полицию, адвокатов, Колетт могла оказаться в тюрьме. Социальные службы. Битвы за опеку. Не говоря уже о том, что он… – Мэттью запнулся, его голос дрогнул до всхлипа. – Что он сделал со мной. Мне до сих пор снится та ночь. Меня прошибает паника, стоит увидеть детскую маску животного. Ты когда-нибудь задумывался, почему я иногда просыпаюсь под утро и не могу заснуть? Меня преследует это. Преследует то, что он и его маньяки в масках сделали со мной.
Ле Нермор погрузился в раздумья. Он молчал минут пять, а то и шесть. Данглар подумал, что возможно, он не расслышал вопроса или просто уснул. Но Адамберг сделал ему знак подождать.
– Дяденька, дяденька, я больше не буду!…
– Слово народу даешь?
Ле Нермор чиркнул спичкой и раскурил потухшую трубку.
– Тогда почему ты мне не рассказал?
- Далеко от чего? - наконец спросил он.
Я удержался от крика, но поднялся с кресла и встал в центре гостиной, не зная, хочу ли наброситься на него в ярости или покинуть комнату в знак протеста, не в состоянии справиться с глубинами его секретов, количеством невысказанного между нами.
– Честное пионерское!
- Далеко от дома, - ответил Адамберг.
– Ты говорил мне, что не был там. Ты всегда говорил… Ты… лгал мне все это время.
- Наоборот, очень близко. Дельфи жила на бульваре Монпарнас, рядом с Пор-Руаялем. Вы хотите объяснений?
– Ладно, вали отсюда. Чтобы – в четыре секунды!…
- Да, если можно.
– Ой, да ладно, и что бы это дало? Никто не хочет знать такое. Что их муж виновен в… чем? Убийстве по неосторожности? Может, даже и того меньше. И кроме того, я предотвратил смерть. Единственная причина, почему сейчас Титус живой наверху, это я. Ты не можешь оценить это? Ты не можешь дорожить этой единственной замечательной частью того, что случилось?
- Почти два года назад Дельфи ушла от меня я поселилась вместе со своим любовником. Это ничтожный тип, обыкновенный дурень. Однако вы мне, конечно, не поверите, потому что это говорю именно я. Вы сами сможете его оценить, когда увидите. Это очень грустно, вот и все, что я могу вам сказать. И вот я… я живу здесь, в этом огромном сарае… в одиночестве. Как полный кретин,- закончил он и развел руками.
Послышалось торопливое шарканье ног по асфальту. Краем глаза Вовчик заметил тень, движущуюся вдоль заборчика.
Я был близок к тому, чтобы закричать, что этого недостаточно, недостаточно, чтобы простить годы притворства, но тут меня осенило кое-что другое. Я запнулся, потом упал обратно на диван, сжав голову руками, и потер пальцами глаза. Я подождал еще несколько секунд, пытаясь успокоить сердце. Потом сказал как можно спокойнее:
– Что-то ты, блин, добрый сегодня, – сказал резкий голос.
– Я все еще не понимаю, какое отношение это имеет к Рейчел.
Данглару послышалось, будто голос Ле Нермора дрогнул.
Глава 40
– Ничего, – благодушно сказал второй. – Пусть пока поживет…
- Вы продолжали с ней видеться, несмотря ни на что?
Рейчел
– Хорошо, а с этим что будем делать?
- Мне трудно обходиться без нее,- ответил Ле Нермор.
Менее недели до
- Вы ее ревновали? - спросил Данглар без обиняков.
– Так ведь договаривались, – сказал кто-то третий, напоминающий интонациями Малька.
По ночам перед убийством я позволяла себе возвращаться к прошлому. Позволяла себе возвращаться к воспоминаниям, которые обычно держала под замком. Это одновременно и толкало меня вперед, и напоминало, почему все это важно. Как будто я нуждалась в напоминаниях.
Ле Нермор пожал плечами:
- Что вы хотите, мсье? Ко всему привыкаешь. Уже двенадцать лет, как Дельфи стала изменять мне налево и направо. Сначала, конечно, бесишься, а потом опускаешь руки. В конце концов уже не разберешь, от чего приходишь в ярость, - то ли от раненого самолюбия, то ли от любви; а потом приступы ярости отступают, и заканчивается все тем, что вы завтракаете втроем, так мило и так грустно. Да вы и сами все знаете, не будем разглагольствовать на эту тему, не правда ли, господа? Дельфи была не лучше других, да и я не смелее остальных. Я не хотел окончательно потерять ее. Значит, приходилось принимать ее такой, какая она есть. Уверяю вас, что последний любовник, этот дурень, о котором я вам говорил, дался мне с трудом. Словно нарочно, она воспылала чувствами к самому заурядному из людей и решила переехать к нему.
– Договаривались-договаривались… О чем, блин, мы с тобой договаривались?
Поездка в Норвегию на поиски брата была одним из самых трудных, самых напряженных периодов моей жизни. Из разговоров с университетскими друзьями Колетт Джонс и деловыми знакомыми Джонни я узнала, что Мэттью Джонс улетел, чтобы попытаться убедить сестру бросить моего брата и вернуться домой. Он остановился в номере в главном здании шикарного гостиничного комплекса. Конечно, я не могла позволить себе ничего подобного, учитывая растущие долги по кредитной карте и нестабильность моих доходов. Так что я заселилась в хостел на окраине леса в получасе ходьбы от горнолыжного курорта. Это было кошмарное место – общие спальни, полные нищих студентов, путешествующих дикарями, и прочих персонажей сомнительного вида. Я была в ужасе. Но я должна была продолжать ради брата.
Он воздел руки и безвольно уронил их на колени.
Первым потрясением стала новость о том, что он стал отцом, а значит, я стала тетей. Я понятия не имела о том, что Колетт была беременна. К этому времени они пробыли в Норвегии довольно долго, и я думаю, что она не дала ему сообщить семье. Я очень долго колотила в дверь, прежде чем ее открыл сонный Джонни. Его волосы отросли по сравнению со стрижкой почти под машинку, которая была у него в Англии. Это напомнило мне время, когда он был моложе и его взъерошенные светлые волосы дополняли веселый, жизнерадостный характер. За его спиной показалась Колетт в халате, прижимавшая к груди что-то мяукающее и кашляющее.
- Ну, вот и довольно. А теперь и вовсе все закончилось.
– Ну, об этом. Как видите, я свое задание выполнил.
Он зажмурился и стал набивать трубку светлым табаком.
– Боже мой, Джонни, – ахнула я, потрясенно прижав руки к губам. – Что ты наделал?
- Нам нужно, чтобы вы подробно рассказали о том, что делали сегодня вечером. Без этого нельзя, - произнес Данглар со своей обычной прямолинейностью.
Эта встреча закончилась плохо. Он был либо пьян, либо обкурен и обвинил меня, что я «преследую его, как сумасшедшая». Обстановка очень быстро накалилась на следующий день, когда я вернулась и сказала, что, когда мама узнает, что он завел ребенка, не сказав ей, это разобьет ей сердце, и что ему надо поехать домой, и мы все вместе сможем решить, что делать. Он на дрожащих ногах поднялся из джакузи, в которой сидел, возвышаясь надо мной, и сказал мне, что я эгоистка и просто хочу, чтобы мы были «счастливой маленькой семьей», что было, по его словам, «чертовой фантазией, от которой мне надо избавиться». Потом он назвал меня сукой и сказал отвалить. Я знала, что это было сказано под влиянием алкоголя или наркотиков, но все равно смотрела на него в шоке. Тогда я и заметила. След на его правой руке. Маленькие круглые ранки, сливающиеся в одно пятно. Следы от игл. Значит, он начал употреблять героин. И я ничего не могла сделать с этим, кроме как вызвать полицию и попытаться посадить собственного брата в норвежскую тюрьму.
Ле Нермор поочередно смотрел то на одного, то на другого:
Это, кажется, был и в самом деле Малек. Вовчик, хоть и с трудом, но различал его чуть колеблющуюся, водяную фигуру. Все вообще колебалось, будто сделано было из чего-то жидкого. Вечер, сообразил Вовчик, увидев прилепленную к бетону тусклую лампочку. Значит, это было не солнце и вовсе не фара машины. Он опять натужно мигнул, и по затылку вновь прокатилась волна тугой боли. Видимо, веки и то, что в затылке, были соединены тонкими ниточками. Тем не менее, последовательность событий начала понемногу всплывать у него в памяти. Вот они осторожно просочились на Энергетиков, и вот Кабан укрыл главные силы на пустыре. Вот вперед выступил Малек со своим отрядом, и вот он начал бомбить торговые павильоны у сквера. Вот появились суханы, и вот Малек отступил именно туда, куда договаривались. Вот суханы обрадовались, и вот они погнали необстрелянную молодежь к сарайчикам. Вот Кабан выпрямился и издал рык, похожий на рык голодного динозавра. Вот они вчетвером тоже выпрямились и ринулись на ошалевших суханов. И вот здесь произошло что-то, чего Вовчик так до конца и не понял. Кажется, сбоку от них внезапно возникли две или три крепких фигуры. Может быть, даже их было и несколько больше. Вовчик успел разглядеть лишь оскаленную, с твердыми скулами, почти звериную морду. И вот только он было нацелился врезать как следует по этой морде – впрочем, недоумевая уже, откуда, блин, на хрен, эта морда явилась, – как точно граната разорвалась у него под черепом; мир вдруг перевернулся и обрушился на него всей своей земной твердью… Как же это так, блин, елы-палы? Получается, блин, что это не они преподнесли суханам сюрприз. Получается, что суханы, блин, ждали их и заранее подготовились. Елы-палы, Малек, вот, блин, откуда потекли сведения…
- Не понимаю… Разве не маньяк?…
Когда я была там, я видела Мэттью всего три раза. На самом деле, четыре. Но про третий я узнала спустя много времени. В первый раз я увидела его идущим к коттеджу в первый день своего приезда, второй – когда зашла в главное здание гостиницы в поисках приличной еды. Я покупала снеки на ближайшей заправке, но на третий вечер больше не могла этого вынести. Я вошла в роскошный, теплый главный вход гостиницы, и меня собирались проводить к столику в ресторане, когда я увидела посетителя за соседним столиком.
- Пока ничего не известно, - твердо сказал Данглар.
– Пожалуйста, – очень тихо попросила я официанта, – Может… столик в глубине, возле окон?
- Что вы, господа, вы ошибаетесь! После смерти жены я получу только пустоту и безутешность. Кроме того, если хотите знать, - а вас, конечно, это будет интересовать, - основная часть ее денег, которых было немало, перейдет к ее сестре, и даже этот дом достанется ей. Дельфи так распорядилась. У ее сестры всегда были финансовые проблемы.
Вовчик осторожно переместил взгляд налево. В поле зрения вдвинулась часть пустыря, ограниченная деревянным забором, темные кусты бурьяна, сваленные друг на друга бетонные блоки и как раз перед ними – группа хмырей, по-видимому, в спортивных костюмах. Все это – ещё колеблющееся, размытое, будто наползающими слезами. Один из хмырей тем временем разглагольствовал, жуя, как резинку, каждое слово:
– Конечно, – ответил он, любезно улыбнувшись.
Прежде чем меня отвели в другую часть ресторана, я бросила взгляд на молодого человека. Он был красив, и все, начиная с его кремового свитера крупной вязки и заканчивая маникюром на ногтях, кричало о деньгах и комфорте. Он потер руками глаза, а когда опустил их на стол, я увидела его лицо. Напряженное, усталое лицо мужчины – нет, мальчика – у которого нет сил. Я часто гадала, оглядываясь назад, как все могло бы сложиться по-другому, если бы я села за тот столик и объяснила бы ему, что мы оба были там по одной причине. Предложила бы объединить силы, чтобы убедить наших родных вернуться домой. Но я не села. Я пошла и съела ужасно дорогое блюдо, которое на самом деле не могла себе позволить, в другом конце ресторана и весь вечер не поднимала головы.
- Все равно, - настойчиво добивался своего Данглар, - нам нужно знать, что и в какое время вы делали сегодня вечером. Будьте любезны, ответьте.
– Выполнил ты, конечно, блин, выполнил, ничё не скажешь. А раз выполнил, то на хрена ты нам теперь, блин, нужен?
На следующий день я отправилась на долгую прогулку по территории гостиницы и примыкавшему к ней лесу. Даже несмотря на то, что я отказалась от своей студии и фото-бизнеса и искала другую работу, я по-прежнему носила с собой фотоаппарат и время от времени снимала. Это меня успокаивало.
- Как вы уже могли убедиться, дверь оборудована домофоном, консьержки нет. Разве кто-нибудь сможет вам сказать, лгу я или нет? Впрочем… Примерно до одиннадцати часов я составлял план лекций на следующий год. Вот он, стопка листов на столе. Потом я лег, читал в постели, заснул и проспал до того момента, когда вы мне позвонили снизу. Проверить это невозможно.
Это был день, когда умер Джонни. Ближе к вечеру я улетела в Англию. Я никогда не прощу себе, что не попыталась навестить его еще раз. Тело вернули нам в Англию. Колетт не состояла с ним в браке, и я не знаю, кого посчитали его ближайшим родственником и как норвежцы все выяснили, но в конце концов нам разрешили провести похороны дома, в Брадфорде. Колетт приехала одна. Она сидела сзади и тихо плакала. Никто из нас с ней не разговаривал.
- Очень жаль, - сказал Данглар.
– Так я пошел, значит, – сразу же, с торопливой радостью в голосе сказал Малек.
Адамберг предоставил ему вести разговор. Данглар лучше него умел задавать простые и не всегда приятные вопросы. Пока инспектор беседовал с Ле Нермором, комиссар не спускал глаз со старика.
Следующие месяцы и годы были почти невыносимо трудными, маму захватил рак, ее скорбь по сыну убила тот боевой дух, который еще оставался. Строгое католическое воспитание не давало верить, что где-то в мире у нее есть незаконнорожденный внук.
- Понимаю,- произнес Ле Нермор, проводя по лбу теплой головкой трубки. В его жесте чувствовалось отчаяние. - Понимаю. Есть я, обманутый, униженный муж; есть любовник, которому удалось отобрать у меня жену… Я понимаю ход ваших мыслей. Господи! Попробуйте иногда не смотреть на вещи так просто. Разве вы не можете взглянуть на все иначе? И увидеть, что все гораздо сложнее.
– Стой! Ты куда?
- Да, - ответил Данглар, - такое с нами иногда случается. Однако вы не можете отрицать, что ваше положение весьма щекотливое.
– Ну, сам же сказал, что я вам больше не нужен.
Пройдут годы, и однажды, просматривая старый жесткий диск, который собиралась выкинуть, я наткнусь на фотографии, сделанные в две тысячи пятом году. И пойму, что на самом деле сфотографировала в тот день в лесу. Что поймала четкий кадр с коттеджем Джонни и Колетт. Человека в джакузи на веранде. И стоящего над ним мужчину. Мужчину в кремовом свитере крупной вязки.
- Вы правы, - согласился Ле Нермор, - тем не менее я надеюсь, что в моем случае вы не допустите судебной ошибки. Полагаю, вы вызовете меня и мы скоро увидимся.
– Вот потому-то, блин, и не следует тебя отпускать…
Глава 41
- Может, в понедельник? - предложил Адамберг.
Чарли
– Ладно, Дзюба, не пугай ребенка, – сказал благодушный голос.
Менее недели до
- Пусть будет понедельник. Рискну предположить также, что я сейчас ничего не могу сделать для Дельфи. Она у вас?
- Да, мсье. Мы сожалеем.
- И вы будете делать вскрытие?
- Да. Мы сожалеем. Данглар минуту помедлил. Он всегда молчал одну минуту после того, как сообщал о вскрытии.
- К понедельнику постарайтесь припомнить,- вновь заговорил он,- как вы провели вечер в среду девятнадцатого и в четверг двадцать седьмого июня. Это время, когда были совершены два предыдущих убийства. Вам обязательно зададут этот вопрос. Если, конечно, вы не ответите на него прямо сейчас.
- И вспоминать нечего, - сразу отозвался Ле Нермор. - Все просто и печально: я никогда не выхожу. По вечерам я пишу. В доме никто больше со мной не живет, поэтому некому подтвердить мои слова, а с соседями я почти не общаюсь.
И все, неизвестно почему, начали одновременно качать головами. Бывают такие моменты, когда все разом начинают качать головами.
На сегодня хватит. Адамберг заметил, как отяжелели от усталости веки старого византолога, знаком показал, что они уходят, и тихонько поднялся с места.
На следующий день Данглар вышел из дому, неся под мышкой книгу «Идеология и общество в эпоху Юстиниана», опубликованную одиннадцать лет назад, - единственное произведение Ле Нермора, оказавшееся в его домашней библиотеке.
Сзади на обложке была краткая хвалебная биографическая справка, а также красовалась фотография автора. Ле Нермор улыбался, он выглядел гораздо моложе; его наружность и тогда нельзя было назвать приятной; ничто в ней не бросалось в глаза, разве только удивительно ровные зубы. Накануне Данглар заметил, что Ле Нермор периодически немного кривил губы - свойство курильщиков, привыкших постукивать о зубы концом трубки. Банальное наблюдение, как сказал бы Шарль Рейе.
Адамберга не было на месте. Должно быть, он уже отправился навестить любовника. Данглар положил книгу на стол комиссара, думая произвести впечатление на Адамберга содержимым личной библиотеки. Однако это была напрасная надежда, поскольку теперь инспектор знал, что его начальника мало чем можно удивить. Тем хуже для него.
С самого утра в голове Данглара засела одна мысль: узнать, что происходило той ночью в доме Матильды Форестье. Маржелон, стойко переносивший тяготы патрулирования, ждал его и был готов отчитаться, прежде чем идти спать.
- Кое-кто и входил, и выходил, - начал Маржелон. - Я проторчал в засаде у того дома до семи тридцати сегодняшнего утра, как и договорились. Морская Дама не выходила. Она выключила свет, наверное, в гостиной, когда было половина первого, а в спальне - еще на полчаса позже. А старушка Вальмон, та притащилась, пошатываясь, в три ноль пять. От нее так разило спиртным, просто кошмар. Я у нее спросил, что это с ней, а она как заревет. Старушке, видать, было не до смеху. Просто наказание Господне! В общем, я так понял, она ждала жениха в какой-то пивной, весь вечер просидела, а жених-то не пришел. Тогда она решила выпить, чтобы поправить здоровье, а потом взяла да и уснула прямо за столом. Хозяин пивной ее разбудил и выгнал. Наверное, ей было стыдно, но она так набралась, что не выдержала и все мне рассказала. Названия пивной я не разобрал. Удивительно, что вообще что-то понял, она ведь все свалила в одну кучу. Если честно, она довольно противная. Я ее довел под руку до двери и оставил разбираться как знает. А потом, уже сегодня утром, она вышла с чемоданчиком в руке. Она меня узнала и даже не удивилась. Она объяснила мне, что сыта по горло брачными объявлениями и едет дня на три-четыре в Берри к своей школьной подруге-портнихе. Шитье - это вполне приличное занятие, добавила она.
- А Рейе? Он выходил?
- Рейе выходил. Он вышел в очень красивом костюме, часов в одиннадцать, и вернулся такой же шикарный, как и ушел, постукивая своей тростью, и было это в час тридцать. Я мог задавать вопросы Клеманс, она-то меня не знает в лицо, а вот Рейе - никак. Он узнал бы мой голос. Поэтому я продолжал наблюдение, отметив время. В любом случае ему не так-то легко было бы меня засечь, ведь правда?
И Маржелон расхохотался. «Правда в том, что ты идиот», - подумал Данглар.
- Наберите его номер, Маржелон.
Мэттью продолжал рассказывать свою ужасную историю, а я сидел на диване, сжимая кулаки. Рейчел присоединилась к их компании. Он по-настоящему не разговаривал с ней, она влилась в компанию университетских друзей, которых привезли Гибсоны. Он почти не запомнил ее. Теперь он понял, что она, должно быть, поехала туда с похожей целью: навестить брата, убедиться, что он не вернулся к старым привычкам, надеясь на их благополучное возвращение домой. После того, как Мэттью рассказал все это, мне было достаточно, чтобы сложить два и два.
- Чей, Рейе?
– Вот почему она пыталась стать ближе к Титусу. Вот почему вела себя так странно. Так стремилась проникнуть в нашу семью, в нашу жизнь. И ты со своим ненормальным поощрением. Такой наивный. И, Господи, она наткнулась на золотую жилу, не так ли, живя на деньги Мерил на Итон-плейс.
В результате подобной практики, без сомнения, увеличивалось количество копающихся в отбросах грифов, ворон, сорок и собак, на чьем счету, в свою очередь, было слишком много человеческих жертв. Многочисленные псы тут были чрезвычайно подвержены бешенству свойственному хищникам, а в припадке бешенства они постоянно кусали людей и друг друга. Большая часть бон лишалась жизни, именно заболев бешенством, а не другими отвратительными болезнями, порожденными их грязью и убожеством. Часто куча на улице не просто слабо шевелилась, а извивалась и билась в конвульсиях, рыча, как собака, в приступе агонии, вызванной бешенством.
– Итон-сквер, – поправил он.
- Разумеется, Рейе.
– Да мне насрать! – я уже кричал. – Давно ты знаешь? Какая опасность угрожала Титусу, пока ты оберегал свои секреты?
Шарль хмыкнул, услышав голос Данглара, и Данглар не понял почему.
– Я узнал только сегодня. Она подстерегла меня. Вот почему нам пришлось так быстро уехать. Я не мог находиться рядом с ней. Я не могу находиться рядом с ней. Вот почему я рассказываю тебе все это… из-за того, что она может сделать.
Лично мне совершенно не хотелось оказаться покусанным, кроме того, я как-никак направлялся на войну, поэтому я достал лук и стрелы и начал упражняться в стрельбе, целясь в каждую бездомную собаку которая оказывалась в пределах досягаемости. Все горожане, как священники, так и миряне, одаривали меня мрачными взглядами, ибо здесь предпочитали, чтобы живые существа умирали сами, а их не убивали, даже из благоразумия. Тем не менее, поскольку я был посланником великого хана, никто не решался открыто выразить свое возмущение; все только хмурились и что-то бормотали себе под нос. Я же научился неплохо обращаться со стрелами, как с широким, так и с узким наконечником. Похоже, что в этой убогой земле вряд ли можно было почерпнуть что-нибудь полезное.