- Например, новая приятельница комиссара, Матильда Форестье, вроде бы видела человека, рисующего круги. Мне об этом говорил Адамберг. Ну вот, я снова могу произносить его имя, наши тайные сборища явно мне на пользу.
- Сегодня это похоже не на сборище, а на моноспектакль в твоем исполнении,- заметил Эдуар.
- Между прочим, эта женщина, видевшая человека с кругами, очень меня тревожит, - произнес Данглар, словно не расслышав слов сына.
- Ты раньше говорил, - сказала старшая из младших близнецов, - что та женщина красива, как трагическая актриса, она немного не в себе, у нее хриплый голос и вообще она потрясная и похожа на египетскую фараоншу в изгнании. Но тогда она у тебя тревоги не вызывала.
- Думай, что говоришь, детка. Ведь тогда еще никого не убили. Теперь я вспоминаю, как она пришла в комиссариат под сомнительным предлогом, изображая из себя чокнутую, добралась до Адамберга, поговорила о том о сем, а затем выложила, что знает человека, рисующего синие круги. Все сходится: разговор состоялся за двенадцать дней до убийства.
- Ты хочешь сказать, что она задумала убить Мадлену и заранее пришла к Адамбергу, чтобы на нее потом не пали подозрения? - спросила Лиза. - Как та женщина, что укокошила своего деда, а за месяц до этого приходила к тебе и рассказывала про «дурные предчувствия»? Помнишь?
- Ты не забыла ту мерзкую бабу? Уж она-то ничем не походила на египтянку и была холодна, как гадюка. Чуть было не выкрутилась. Есть у убийц классический прием: они звонят по телефону и сообщают, что обнаружили тело. Здесь налицо более продуманные действия. Итак, стоит хорошенько поразмыслить о внезапном вторжении Матильды Форестье в наш комиссариат. Я уже слышу, как она возмущенно говорит: «Комиссар, я не пришла бы к вам сама, чтобы рассказать о моих встречах с человеком, рисующим круги, если бы у меня было намерение использовать его для убийства!» Очень опасный, но блестящий маневр, вполне укладывающийся в рамки своего жанра. Поскольку Матильда Форестье - несомненно, блестящая дама, вы это уже, наверное, поняли.
- И такая дама, по-твоему, пожелала убить толстуху Мадлену?
- Нет, - возразила Арлетта, - беднягу Мадлену случайно выбрала судьба, чтобы с нее началась серия убийств, которые полиция повесит на маньяка с его кругами. А настоящее убийство будет совершено позже. Мне кажется, папа думает именно об этом.
- Возможно, что папа действительно об этом думает, - произнес Данглар.
На следующее утро Матильда встретила внизу Шарля Рейе. Он стоял, наклонившись к своей двери.
Матильда решила, что на самом деле он, возможно, ждал ее и только делал вид, будто никак не попадет ключом в замок. Тем не менее он промолчал, когда она шла мимо него.
- Шарль, вы что, подглядываете в замочную скважину? - осведомилась Матильда.
Шарль выпрямился, и в полумраке вестибюля она увидела его мрачное лицо.
- Так это вы, королева Матильда, и, как всегда, жестоко играете словами.
- Да, это я, Шарль. Я просто стараюсь вас опередить. Вы же знаете старый принцип: «Хочешь мира - готовься к войне».
Шарль вздохнул:
- Ладно, Матильда. Тогда хоть помогите бедному слепому вставить ключ в замок. Я к нему еще не привык.
- Вот сюда,- сказала Матильда, направляя его руку. - Ну вот, теперь дверь заперта. Шарль,
у вас возникли какие-нибудь мысли по поводу полицейского, что приходил сюда вчера?
- Нет, мне не удалось расслышать, о чем вы вчера говорили, и потом, я же развлекал Клеманс. Мне нравится, что она со сдвигом, а люди со сдвигом оказывают на меня благотворное воздействие.
- Сегодня я собираюсь понаблюдать за одним парнем: он тоже со сдвигом, изучает волшебную способность растений подсолнечника поворачиваться вслед за солнцем; мне любопытно, почему он так этим интересуется. Я могу быть занята весь день и даже весь вечер. По этому случаю я хотела предложить вам сходить к комиссару вместо меня, если вы не сочтете подобный визит скучным. Вам это все равно по дороге.
- Что у вас на уме, Матильда? Вы же добились своей цели - вот только какой? - поселив меня в своем доме. Вы хотите сделать мне новые глаза, вы приставляете ко мне на весь вечер вашу Клеманс, теперь отдаете меня в лапы полицейского… Зачем вы искали меня? Что вы хотите со мной сделать?
- Какой вы дотошный, Шарль. Мы встретились, вот и все. Обычно мои порывы ничем не мотивированы, если, конечно, речь не идет о подводных биологических объектах. Вот слушаю я вас и жалею, что иногда моим поступкам не хватает мотивации. Тогда бы никакой слепой с дурным характером не смог припереть меня к стенке и напрочь испортить мне все утро.
- Простите меня, Матильда. И что я должен сказать Адамбергу?
Шарль позвонил к себе на работу, чтобы предупредить, что он задержится. Ради королевы Матильды он решил сначала зайти в комиссариат. Ему хотелось оказать ей услугу, доставить удовольствие. Попытаться сегодня вечером быть с ней обходительным, признаться, что надеется на нее, любезно поставить ее в известность, что он любезно оказал ей услугу. Меньше всего на свете ему хотелось портить Матильде жизнь. Сейчас ему необходимо было удержаться подле Матильды, постараться не выпустить ее из рук, совладать с собой, чтобы не развернуться и не ударить ее. По-прежнему слушать, как она всем и каждому рассказывает хриплым голосом о своей безумной, полной опасностей жизни. Надо бы сегодня же вечером принести ей какое-нибудь украшение, чтобы ей было приятно, например, золотую брошь, нет, брошь не надо, лучше принести ей жареного цыпленка с эстрагоном, конечно, она предпочтет его броши. А потом слушать, как она болтает чепуху и хвастается, а вечером уснуть, ощущая запах теплого шампанского, которое пролилось на ее пижаму, если вообще она есть, эта пижама. И не нужно выкалывать ей глаза, не нужно убивать ее, нужно просто купить ей хорошего цыпленка с эстрагоном.
Сейчас он, должно быть, уже добрался до комиссариата, но не был в этом уверен. Шарль изучил местоположение многих зданий, но комиссариат не входил в их число. Нужно было у кого-нибудь спросить, как его найти. Шарль медленно шел и водил по тротуару концом трости. Совершенно ясно, что он заблудился на этой улице. И зачем только Матильда его сюда послала? Он уже начинал чувствовать безмерную усталость. А когда наступала эта безмерная усталость, следом за ней, как правило, накатывали приступы ярости, болезненными толчками вырывавшейся откуда-то из недр желудка, поднимавшейся до самой глотки, а затем блокировавшей мозг.
Данглар плелся на работу совсем разбитый. Голова болела так, словно в лоб ему вбили кол. Неподалеку от входа в комиссариат он увидел высоченного слепого с надменным выражением лица; тот неподвижно стоял на тротуаре.
- Я могу вам чем-нибудь помочь?- спросил его Данглар. - Вы заблудились?
- А вы? - ответил Шарль. Данглар озадаченно взъерошил волосы. Поганый вопрос. «Неужто я действительно заблудился?» - подумал Данглар.
- Я - нет, - произнес он.
- Неправда, - заявил Шарль.
- Во что вы впутались?
- А вы?
- Черт возьми! - Данглар потерял терпение. - Выпутывайтесь сами!
- Я ищу комиссариат.
- Вам повезло, я сам оттуда. Я вас провожу. А что вас привело в комиссариат?
- Человек, рисующий синие круги, - ответил Шарль. - Я хочу поговорить с Жан-Батистом Адамбергом. Это ваш начальник?
- Да, это так, но я не знаю, на месте ли он. Вполне возможно, что его еще где-нибудь носит. Вы собираетесь сообщить какие-то сведения или просто посоветоваться с ним? Поскольку шеф, как вы знаете, никогда не дает четких указаний, вне зависимости от того, просят его об этом или не просят. Поэтому, если вы журналист, вам лучше присоединиться к вашим коллегам, они внутри. Их там уже целая толпа.
Они подошли к широкой входной двери. Шарль споткнулся о ступеньку, и Данглару пришлось подхватить его под руку. Спрятавшись за стеклами очков, Шарль чувствовал, как в нем поднимается волна ярости. Он торопливо проговорил:
- Я не журналист.
Данглар нахмурился, поднес руку ко лбу и сильно нажал на него, хотя и отлично знал, что, тыча пальцем в лоб, головную боль не снимешь.
Адамберг оказался на месте. Нельзя было сказать ни что комиссар расположился в кабинете, ни даже что он просто там сидел. Адамберг там находился - слишком легкий по сравнению с массивным креслом, слишком плотный на фоне водянистых бело-зеленых стен.
- С вами хочет поговорить господин Рейе,- обратился к нему Данглар.
Адамберг поднял глаза. Лицо Шарля поразило его еще больше, чем накануне. Матильда оказалась права, слепой был действительно потрясающе красив. Адамберг восхищался красотой других людей, хотя сам никогда не желал стать красивым. Впрочем, он вообще не мог припомнить, чтобы ему хоть раз захотелось оказаться на месте другого человека.
- Останьтесь, Данглар, - попросил Адамберг. - Мы с вами давно не виделись. Шарль нащупал кресло и сел.
- Матильда Форестье просила вам сообщить, что сегодня вечером не сможет пойти с вами на станцию метро «Сен-Жорж», как раньше обещала, - сказал он. - Я проходил мимо и зашел передать вам ее слова.
- А как же, по ее мнению, я смогу узнать человека, рисующего круги, если ее со мной не будет, а она единственная, кто его видел? - удивленно спросил Адамберг.
- Об этом она уже подумала,- ответил Шарль, улыбнувшись. - Она сказала, что я могу справиться не хуже нее, потому что, как она заметила, тот человек оставляет за собой легкий запах гнилых яблок. Еще она сказала, что мне нужно только ждать, подняв голову и глубоко вдыхая, и я лучше любой ищейки учую нужный запах.
- Речь не об этом. Да, иногда госпожа Форестье очень необязательна.
Вид у Адамберга сделался озадаченный. Он повернулся, поставил ноги на корзину для мусора
и положил на колено листок бумаги. Казалось, он сейчас начнет рисовать, будто ничего не случилось, но Данглар понял, что все обстоит совсем иначе. Лицо Адамберга помрачнело, нос заострился, челюсти то сжимались, то разжимались.
- Похоже, Данглар,- сказал комиссар очень тихо, - если госпожа Форестье не примет участия в патрулировании, ничего не выйдет. Вы, должно быть, находите это странным, не так ли?
Шарль поднялся, собираясь уходить.
- Нет, господин Рейе, останьтесь,- продолжал комиссар, не повышая голоса. - Такая досада! Сегодня утром в моем кабинете раздался анонимный звонок. Мне сказали: «Вы не читали статью, вышедшую два месяца назад в газете «Пять страниц о пятом округе»? Почему же вы не расспросите тех, кто знает, а, комиссар?» И повесили трубку. Вот она, эта газета, мне ее только что принесли. В ней печатают полную чушь, но у нее довольно много читателей. Возьмите, Данглар, прочтите, вот здесь, на второй странице. Вы знаете, я плохо читаю вслух.
Специалистка по…
Изрядная часть журналистской братии развлекается тем, что неустанно следит за каждым шагом бедного безумца, чье бессмысленное занятие состоит в вычерчивании мелом кругов вокруг ржавых крышек от пивных бутылок, - занятие, доступное любому уличному мальчишке. Тем самым журналисты невольно показывают, как низко ставят они свою профессию, - и таковы, к сожалению, многие наши коллеги.
Но тот факт, что в этом деле замешаны и некоторые ученые, пророчит французской науке печальное будущее. Еще вчера видный психолог Веркор-Лори посвятил этому ничтожному происшествию статью на целую полосу. Но это еще не все. До нас дошли светские сплетни нашего квартала о том, что Матильда Форестье, широко известная во всем мире своими работами о подводных обитателях, также проявляет повышенный интерес к этому жалкому типу, потешающему публику. Судя по всему, она приложила немалые силы, чтобы познакомиться с ним поближе и даже сопровождать его в странных ночных экспедициях, из чего, по ее мнению, следовало, будто она единственная, кто проник в «тайну кругов».
Эка невидаль! Видимо, она сама же и сняла завесу с этой тайны на вечеринке в ресторане «Доден Буффан», где в честь выхода очередного труда сей ученой дамы вино лилось рекой. Разумеется, мы всегда гордились тем, что такая знаменитость проживает в нашем округе, но не лучше ли было бы госпоже Форестье тратить государственные денежки на благо дорогих ее сердцу рыб, вместо того чтобы гоняться за злобным придурком, маньяком с нарушенной психикой, ведь инфантильность и неосмотрительность нашей прославленной дамы может привлечь его внимание к нашему кварталу, где круги до сих пор ни разу не появлялись.
Существуют рыбы, одно прикосновение к которым смертельно опасно. Госпожа Форестье об этом прекрасно знает, и не нам ее чему-либо учить в этой области. Но известно ли ей, как опасны бывают рыбы, живущие в городах? Не рискует ли она, хвастаясь своими подвигами, взбаламутить тихую воду? К чему эта охота на добычу, которую она, поймав в сети, стремится притащить в самый центр нашего квартала, к чему эта игра, вызывающая законное недовольство нашего населения?
- Из этого можно сделать вывод, - произнес Данглар, кладя газету на стол, - что лицо, звонившее вам, узнало об убийстве вчера или сегодня утром и не замедлило войти с вами в контакт. Это человек, не любящий откладывать дела в долгий ящик и, как бы точнее выразиться, не питающий нежных чувств к госпоже Форестье.
- А дальше? - спросил Адамберг, все так же сидевший боком и нервно сжимавший челюсти.
- Дальше: это означает, что благодаря статье прорва народу могла давным-давно узнать, что у госпожи Форестье есть маленькие секреты. И, в свою очередь, захотеть к ним приобщиться.
- Ну и зачем им это?
- В лучшем случае - чтобы накропать статейку в газету. В худшем - чтобы отделаться от тещи, подложить ее в крут и повесить это дело на новоявленного парижского маньяка. Должно быть, эта мысль уже посетила головы не одного десятка заурядных и закомплексованых людей, слишком трусливых, чтобы брать на себя риск убить в открытую. Представляется такой чудесный случай, к тому же можно узнать некоторые привычки человека, рисующего синие круги. После очередного стаканчика вина Матильда Форестье проинформировала всех желающих самым подробным образом.
- А дальше?
- Дальше можно, например, задуматься, по какой счастливой случайности господин Шарль Рейе поселился у Матильды за несколько дней до убийства.
В этом был весь Данглар. Он, нимало не смущаясь, мог ворчливым голосом произнести нечто подобное прямо в присутствии того, кого хотел обвинить. Адамберг знал, что сам не был способен на такую прямолинейность, и находил весьма ценным свойство Данглара не бояться оскорбить человека. Сам-то Адамберг боялся, оттого порой и говорил что угодно, только не то, что думал. Будучи полицейским, он получал таким способом неожиданные результаты, и не всегда те, что были нужны в данный момент.
После выпада Данглара в кабинете воцарилось долгое молчание. Инспектор сидел, по-прежнему прижимая палец ко лбу.
Хотя Шарль и ожидал какого-нибудь подвоха, он все же не совладал с собой и вздрогнул. Во тьме слепоты он представил себе, как полицейские пристально глядят на него.
- Превосходно,- произнес Шарль, помолчав еще минуту. - Я снимаю квартиру у Матильды Форестье пять дней. Теперь вы знаете ровно столько, сколько я. У меня нет желания ни отвечать вам, ни защищаться. Я совершенно не в состоянии разобраться в этом вашем грязном деле.
- Я тоже, - заявил Адамберг.
Данглару стало не по себе. Он предпочел бы, чтобы Адамберг не признавался в своей неосведомленности в присутствии Шарля Рейе. Комиссар опять начал что-то чертить карандашом, держа листок на коленке. Данглару не нравилось, что Адамберг словно в тумане, что он остается вялым и рассеянным и не пытается даже задавать вопросы, чтобы хоть как-то собраться.
- И все же скажите,- не успокаивался Данглар, - почему вы решили поселиться именно у нее?
- Черт побери! - рассердился Шарль. - Потому что Матильда сама разыскала меня в гостинице и предложила жить в ее квартире!
- Но ведь именно вы подсели к ней в кафе, разве не так? И именно вы рассказали ей, - интересно, зачем? - что ищете квартиру.
- Если бы вы были слепым, вы бы знали, что не в моих силах опознать кого-то на террасе кафе.
- Почему-то мне кажется, что вы способны на многое из того, что должно быть не в ваших силах.
- Ладно, хватит,- прервал их Адамберг. - Где сейчас Матильда Форестье?
- Сейчас она ходит по пятам за каким-то типом, который верит во вращение подсолнухов.
- Поскольку мы не можем ничего ни сделать, ни узнать, оставим все как есть, - заявил Адамберг.
Его слова вконец расстроили Данглара. Инспектор предложил тотчас же разыскать Матильду и расспросить ее, послать человека к ней на квартиру, чтобы он дожидался ее там, зайти в Институт океанографии.
- Нет, Данглар, ничего подобного мы делать не будем. Она сама вернется домой. Что нам дей¬ствительно стоит сделать, так это расставить людей на станциях метро «Сен-Жорж», «Пигаль» и «Нотр-Дам-де-Лорет» и снабдить всех сотрудников описанием человека, рисующего синие крути. Для очистки совести. Потом будем ждать. Человек, пахнущий гнилыми яблоками, снова начнет рисовать круги, это неизбежно. Значит, будем ждать. Но у нас почти нет шансов его обнаружить. Он изменит маршруты своих передвижений.
- А что они могут нам дать, эти круги, если убивает не тот, кто их чертит? - воскликнул Данглар, медленно поднимаясь со стула и принимаясь вяло бродить по комнате. - Тот человек! Тот человек! Да в глубине души нам плевать на этого бедолагу! Нас интересует тот, кто использует человека с кругами!
- Может, кого и интересует, только не меня, - заявил Адамберг. - Итак, мы, как и раньше, ищем человека, рисующего синие круги.
Данглар поднялся совершенно подавленный. «Мне, наверное, понадобится много времени, чтобы привыкнуть к Адамбергу», - подумал он.
Шарль чувствовал смущение своих собеседников. Он догадывался, что Данглар расстроен, а Адамберг пребывает в нерешительности.
- Скажите, комиссар, кто же из нас продвигается вслепую - я или вы? - спросил Шарль.
Адамберг улыбнулся.
- Не знаю, - ответил он.
- После этой истории с анонимным звонком я предполагаю, что должен оставаться в вашем распоряжении. Кажется, так говорят? - поинтересовался Шарль.
- Пока не знаю, - сказал Адамберг. - Во вся¬ком случае, до поры до времени вашей работе ничто не будет мешать. Не волнуйтесь.
- Моя работа меня не волнует, комиссар.
- Знаю. Я сказал это просто так.
Шарль слышал, как карандаш, тихо шурша, скользит по листу бумаги. Он предположил, что комиссар рисовал все время, пока они разговаривали.
- Не представляю себе, как мог слепой ухитриться кого-то убить. Тем не менее вы меня подозреваете, да?
Адамберг неопределенно махнул рукой:
- Скажем так: вы выбрали не самый удачный момент, чтобы поселиться у Матильды Форестье. Скажем так: по тем или иным причинам кто-то мог заинтересоваться ею и тем, что ей известно, впрочем, если только она рассказала нам все. Данглар вам объяснит, что я имею в виду. Данглар вообще чертовски умен, вы в этом убедитесь. Работа с ним восстанавливает душевное равновесие. Скажем так: вы несколько хуже других людей, но это дела не меняет.
- Кто вам внушил такие мысли обо мне? - спросил Шарль, улыбнувшись.
Адамберг отметил, что улыбка вышла не очень-то добрая.
- Так говорит госпожа Форестье. В первый раз за все время разговора Шарль смутился.
- Да, так она говорит, - повторил Адамберг. - «Злой как черт, но я его очень люблю». А ведь вы тоже ее любите. Поймать и удержать Матильду - это, наверное, здорово, от такого глаза у кого угодно загорятся. Вот Данглар, тот ее недолюбливает, да-да, Данглар, не спорьте. Он питает к ней неприязнь по причинам, о которых он вам тоже сам расскажет. У него то и дело возникает желание обойтись с ней сурово. Ему, должно быть, кажется небезынтересным уже одно то, что пресловутая Матильда задолго до убийства пришла в комиссариат поговорить со мной о человеке, рисующем синие круги и пахнущем гнилыми яблоками. И Данглар прав, это действительно странно. Но в этом мире многое странно. Даже гнилые яблоки. Как бы то ни было, остается только ждать. Адамберг вновь принялся рисовать. - Конечно, - отозвался Данглар. - Подождем. Настроение у него было паршивое. Он проводил Шарля до выхода на улицу.
Он шел по коридору в обратном направлении, по-прежнему прижимая палец ко лбу. Да, его тело имело форму кегли, и он ненавидел Матильду за то, что она принадлежала к разряду женщин, которые не станут спать с мужчиной, если у него тело в форме кегли. А значит, ему очень хотелось, чтобы она все-таки оказалась в чем-то виновата. И тут подвернулась эта история со статьей, где ее облили грязью. Это наверняка заинтересует детей. Но после того, что по его вине произошло с девушкой из ювелирного магазина, он поклялся опираться только на доказательства и факты, а не на ту пакость, что постоянно забивает голову. Следовательно, во всем, что касается Матильды, надо действовать осмотрительно.
Шарль нервничал все утро. Его пальцы слегка дрожали, ощупывая линии перфорации на книжных страницах. Матильда тоже нервничала.
Она только что упустила человека с подсолнухами. Он проделал с ней дурацкий фокус: сел в такси и уехал. Она оказалась посреди площади Оперы, огорченная и растерянная. Был бы сейчас первый отрезок, она бы немедленно пошла в кафе и заказала пива. Однако, находясь во втором отрезке, не стоило особенно нервничать по такому поводу. Может, отправиться следить за кем-нибудь другим? А почему бы и нет? С другой стороны, был уже почти полдень и контора Шарля находилась совсем рядом. Можно зайти за ним и вместе позавтракать. Сегодня утром она вела себя с ним довольно грубо, аргументируя это тем, что второй отрезок позволяет говорить все, что придет в голову; теперь она чувствовала себя неуютно и хотела загладить свою вину. Матильда ухватила Шарля за плечо в тот момент, когда он как раз выходил из здания на улице Сен-Марк.
- Есть хочу, - заявила она.
- Вы как раз вовремя, - произнес Шарль. - Все полицейские планеты думают только о вас. Сегодня утром вас разоблачили, или что-то вроде того.
Матильда устроилась на банкетке в глубине ресторана, и ее голос звучал как обычно: новость, судя по всему, вовсе не привела ее в замешательство.
- И все-таки, - настаивал Шарль, - полицейские уже почти пришли к мысли, что вы больше других годитесь на роль пособницы убийцы. Вы же были, наверное, единственной, кто мог точно указать ему, где и когда появится новый круг, подходящий для совершения преступления. Еще хуже, что они упорно указывают на вас саму как на возможную убийцу. Матильда, из-за ваших гнусных причуд вам грозят гнуснейшие неприятности.
Матильда рассмеялась. Она заказала уйму разных блюд. Видимо, она действительно проголодалась.
- Потрясающе,- сказала она,- со мной все время случается что-нибудь необычное. Таков мой удел. Ну что ж, одним приключением больше, одним меньше… Тот вечер, в ресторане «Доден Буффан», точно пришелся на второй отрезок, должно быть, я и вправду порядочно выпила и наговорила кучу глупостей. Впрочем, я почти не помню, что было в тот вечер. Вот увидите, Адамберг прекрасно все поймет, и не стоит до скончания века изводить себя поисками того, чего нет и быть не может.
- Думаю, вы его недооцениваете, Матильда.
- А я не думаю, - твердо ответила она.
- И все-таки я прав, его многие недооценивают, кроме, пожалуй, Данглара и уж конечно меня. Знаю, Матильда, у Адамберга волшебный голос, он ласкает, одурманивает и убаюкивает, но сам-то комиссар от своего голоса не засыпает. Этот голос приносит далекие образы и неясные мысли, но он всегда неумолимо летит к определенной цели, известной, возможно, только самому Адамбергу.
- Может, вы дадите мне спокойно поесть? - поинтересовалась Матильда.
- Разумеется. Знайте, Адамберг никогда не бросается в атаку, он вас обволакивает, трансформирует, потом подкрадывается сзади, лишает последних сил, и в конце концов, обезоруживает. На него бесполезно охотиться, его не поймать, даже вам, королева Матильда. Он обязательно ускользнет от вас, призвав на помощь свою мягкость или внезапно прикинувшись равнодушным. Следовательно, для вас, для меня, для кого угодно он, как весеннее солнце, может стать или благом, или погибелью. Все зависит от того, какой стороной к нему повернуться. Насколько вам известно, для любого убийцы Адамберг - чертовски сильный противник. Если бы я был убийцей, я бы предпочел иметь дело с полицейским, которого можно вызвать на ответные действия, а не с таким, что сначала течет как вода, а потом вдруг упирается, словно каменный. Он течет и упирается, мчится к цели, как волна к устью реки. И спрятавшемуся там убийце суждено утонуть.
- Цель? Ставить перед собой цель бессмысленно. Это ребячество, - заявила Матильда.
- Может, эта самая цель и есть тот чертов рычаг, который способен перевернуть весь мир, может, это то самое чертово око бури - заметьте, Матильда, снова «око» - и это нечто совсем иное и в нем заключены знание и хрупкая вечность. Вы никогда не задумывались об этом, Матильда?
Матильда перестала есть.
- Вы меня поражаете, Шарль, правда, поражаете. Вы говорите как священник, - с такой же убежденностью и теми же словами. Но сегодня утром вы ведь только слушали Адамберга, да и то всего какой-нибудь час, не больше.
- Я стал совсем как собака, - пробурчал Шарль. - Я слышу больше, чем люди, и чую больше, чем люди. Я как паршивая псина, способная бежать по прямой тысячу километров, чтобы найти свой дом. Я, как и Адамберг, тоже кое к чему в жиз¬ни пришел, только другим путем, нежели он. Боль¬ше ничего общего у нас с ним нет. Лично я считаю себя самым умным человеком на свете, у меня металлический, а иногда скрипучий голос. Я говорю отрывисто, искажаю смысл слов, мой мозг работает, как отвратительная машина, созданная для того, чтобы сортировать информацию и знать все обо всем. Ни о цели, ни об устье реки я ничего уже не знаю. У меня больше не осталось ни душевной чистоты, ни сил, чтобы представить себе, что у бури может быть око. Разумеется, зачем мне такие пустяки, меня больше волнуют жалкие победы, потому что только они способны изо дня в день утешать меня в моем бессилии. Адамбергу не нужно отвлекаться, чтобы жить, вы меня понимаете? Он просто живет, смешивая всего понемногу, смешивая великие идеи с мелкими деталями, смешивая впечатления с реальностью, смешивая слова с мыслями. И путая детскую доверчивость со стариковской мудростью. Однако правда в том, что он опасен.
- Вы меня поражаете,- повторила Матильда. - Не стану говорить, что я могла бы мечтать о таком сыне, как вы, потому что я сама бы себя сильно расстроила, и очень надолго, но вы меня поражаете. Я начинаю понимать, почему вам плевать на рыб.
- Вероятно, Матильда, правы все-таки вы, находя что-то притягательное в этих скользких существах с круглыми глазами, да еще не всегда пригодных в пищу человеку. Лично мне было бы все равно, даже если бы все рыбы разом взяли и сдохли.
- У вас прямо-таки дар забивать себе голову мыслями, недопустимыми во втором отрезке. Да вам и самому они не по силам, вы весь взмокли. Не тревожьтесь так по поводу Адамберга. Во всяком случае, он приятный человек, вы согласны?
- Несомненно, согласен, - ответил Шарль, - он приятный человек. И говорит очень много приятных вещей. Только я не понимаю, почему это вас не тревожит.
- Вы меня поражаете, Шарль, - снова повторила Матильда.
Сразу после завтрака Адамберг решил что-ни¬будь предпринять.
Маленькая записная книжечка, найденная в сумке убитой женщины, навела его на мысль купить себе блокнот небольшого размера, чтобы он помещался в заднем кармане брюк. Теперь, если у него появлялась интересная идея, он мог тут же сделать нужные пометки. Дело не в том, что он ждал каких-то чудесных озарений. Однако он полагал, что заполненный до конца блокнот создаст необходимое ему ощущение завершенности и позволит лучше разобраться в самом себе.
Ему казалось, что никогда прежде он до такой степени не жил одним днем, как в эти недели. Он уже не раз замечал за собой странную особенность: чем больше у него скапливалось неотложных дел, мчавшихся за ним по пятам и угнетавших его своей важностью, тем глубже его мозг погружался в спячку. Тогда он начинал заниматься пустяковыми проблемами, становился отстраненным и беззаботным, освобождался от мыслей и забывал о службе; душа его обретала легкость, сердце делалось пустым, а мозг настраивался на ультракороткие волны. Ему было хорошо знакомо это состояние, эта долгая полоса равнодушия ко всему на свете, приводившая в отчаяние окружающих, однако он не мог собой управлять. Ведь становясь беззаботным, освобождаясь от всех мировых проблем, он делался спокойным и даже счастливым.
Но проходили дни, и равнодушие подспудно начинало свою разрушительную работу, и постепенно все вокруг словно обесцвечивалось. Живые существа становились прозрачными и какими-то одинаковыми, потому что он видел их как бы издалека. В конце концов, его отвращение к чему-то неопределенному достигло предела, и однажды он перестал ощущать собственную материальность, собственную значимость; он безвольно плыл в потоке повседневных дел других людей, но чем больше он проявлял готовность ежеминутно оказывать всем и каждому уйму пустячных услуг, тем больше он чувствовал себя для всех чужим. Механические движения тела и автоматическая работа речевого аппарата обеспечивали привычное течение его жизни, но он чувствовал себя никому не нужным. Итак, полностью лишившись самого себя, Адамберг перестал о чем-либо тревожиться и что-либо себе объяснять. От этой безучастности ко всему даже не тянуло леденящим душу запахом небытия, эта душевная апатия не порождала даже мучительной скуки.
Но, боже мой, как же скоро все это пришло.
Он прекрасно помнил, как еще совсем недавно в его душе поднималась настоящая буря при мысли о возможной гибели Камиллы. Теперь само слово «буря» казалось ему бессмысленным. Что бы это могло означать: «буря»? Камилла мертва? Ладно, а дальше-то что? Мадлену Шатлен зарезали, человек с кругами на свободе, Кристиана продолжает наседать, Данглар ходит грустный - и что теперь, прикажете заниматься всем этим? А зачем?
Он уселся за столиком кафе, достал блокнот и стал ждать. Он пытался отслеживать каждую мысль, возникающую в голове. Все они имели только середину, но ни начала, ни конца. И как же тогда изложить их на бумаге? Разочарованный, но по-прежнему спокойный, по прошествии часа он записал: «Я не нашел, о чем подумать».
Потом он прямо из кафе позвонил Матильде. Трубку сняла Клеманс Вальмон. Неприятный голос старухи вернул ему ощущение реальности, внушил идею сделать что-нибудь, прежде чем окончательно наплевать на свою жизнь. Да, Матильда уже вернулась. Он хотел бы ее видеть, но не у нее дома. Он назначил ей встречу на пять часов в своем кабинете.
Совершенно неожиданно Матильда явилась вовремя. Она даже сама удивилась.
- Не пойму, что со мной, - заявила она. - Должно быть, сказывается благотворное влияние полиции.
И посмотрела на Адамберга. Тот сидел вытянув ноги вперед и, вопреки обыкновению, ничего не рисовал; одну руку он засунул в брючный карман, в другой дымилась сигарета, зажатая между кончиками пальцев. Казалось, комиссар до такой степени растворился в своей рассеянности и беспечности, что непонятно было, с какого боку к нему подступиться. Однако Матильда понимала: даже в таком, и особенно в таком, состоянии он способен отлично делать свое дело.
- Похоже, сегодня мы не будем так развлекаться, как в прошлый раз, - заметила Матильда.
- Вполне возможно, - ответил Адамберг.
- Так забавно, что вы организовали для меня эту церемонию вызова в комиссариат. Лучше бы навестили меня в «Морском петухе», мы бы выпили, потом пообедали. Клеманс приготовила какое-то жуткое блюдо по своему местному рецепту.
- А она откуда?
- Из Нейи.
- Вот как. Не самое экзотическое место. Только я вам никакой церемонии не устраивал. Мне очень нужно с вами поговорить, но нет никакого желания навеки поселиться в «Морском петухе» или где-нибудь еще.
- Это потому, что полицейскому не следует обедать с подозреваемыми?
- Наоборот, - устало вздохнул Адамберг. - Сотрудникам полиции настоятельно рекомендовано устанавливать дружеские отношения с подозреваемыми. Но у вас дома сидишь, словно на нескончаемом дефиле: слепые атлеты, сумасшедшие старухи, соседи сверху, соседи снизу. Или ты состоишь при дворе королевы Матильды - или ты ничто. Вы не замечали? А мне не нравится быть ни придворным, ни пустым местом. Вообще не пойму, зачем я все это говорю, на самом деле это не важно.
Матильда рассмеялась.
- Ясно!- воскликнула она. - В дальнейшем будем встречаться в кафе или, например, на одном из парижских мостов - там, где мы будем на равных. Как два ярых республиканца. А теперь можно я закурю?
- Можно. Госпожа Форестье, вам знакома эта статья из газеты пятого округа?
- Впервые узнала об этой гадости, когда Шарль сегодня за завтраком пересказал мне ее по памяти. Бесполезно пытаться вспомнить, чем я могла хвастать в ресторане «Доден Буффан». Могу определенно утверждать только одно: стоит мне выпить, как мое воображение умножает мою реальную жизнь на тридцать. Так что я вполне могла расписывать, как мы обедали вдвоем с человеком, рисующим круги, как он бывает в моей ванной и в моей постели, как мы вместе собираемся на наши веселенькие ночные прогулки, - почему бы нет? Если я хочу привлечь к себе внимание, чувство меры мне изменяет. Можете себе представить, иногда я напоминаю настоящее стихийное бедствие, если верить моему другу-философу.
Адамберг состроил недоверчивую гримасу.
- А вот я никак не могу забыть о том, что вы серьезный ученый. Мне не верится, что вы такая уж непредсказуемая, какой хотите казаться.
- Получается, я зарезала Мадлену Шатлен, так, Адамберг? Действительно, на тот вечер у меня нет убедительного алиби. Никто не следит, когда я ухожу и когда прихожу. Ни охранника у двери, ни мужчины в постели. Свободная как ветер, юркая как мышь. Скажите, а что мне могла сделать та несчастная женщина?
- У каждого свои тайны. Данглар сказал бы, что, поскольку вы наблюдаете за тысячами людей, Мадлена Шатлен вполне могла фигурировать в ваших записях.
- Возможно.
- Он бы еще добавил, что во время ваших подводных экспедиций вы убили ножом двух голубых акул. Решительность, отвага, сила.
- Слушайте, не собираетесь же вы нападать, прикрываясь чужими аргументами? Данглар сказал бы то, Данглар сказал бы это. Ну а вы-то сами?
- Данглар мыслитель. Я к нему прислушиваюсь. Что касается меня, то мне самому важно только одно: человек, рисующий круги, и его мерзкие занятия. Остальное не представляется мне заслуживающим внимания. А о Шарле Рейе вы что-нибудь знаете? Невозможно разобраться, кто из вас кого искал и нашел. Кажется, его искали вы, но он вполне мог вас направлять.
В кабинете повисла тишина, а потом Матильда сказала:
- Вы и вправду считаете, что я позволю вот так управлять собой?
В голосе Матильды прозвучали незнакомые ноты и Адамберг, начавший было рисовать, бросил карандаш. Она сидела напротив и внимательно смотрела на него, величественная и снисходительная, уверенная в себе, царственная, словно способная вмиг разрушить и вновь создать всю комнату и всю вселенную одной своей насмешливой фразой.
Адамберг заговорил медленно, стараясь угадать мысли, светившиеся во взгляде Матильды. Подперев щеку рукой, он произнес:
- Когда вы в первый раз пришли в комиссариат, это ведь было не потому, что вы хотели разыскать Шарля Рейе, правда?
Матильда смеялась:
- Да нет же, я действительно хотела его найти, но справилась бы и без вашей помощи, знаете ли.
- Разумеется. Я был идиотом. Но как же великолепно вы врете! Итак, во что мы играем? Кого вы искали, когда пришли сюда? Меня?
- Вас.
- Вам было просто любопытно, потому что газеты сообщили о моем назначении? Вы хотели запечатлеть меня в своих записях? Да нет, конечно, дело в другом.
- Ну, естественно, в другом,- ответила Матильда.
- Вы хотели поговорить со мной о человеке с кругами, как предположил Данглар?
- И снова не то. Если бы под ножкой лампы на вашем столе не лежали газетные вырезки, я бы об этом даже не вспомнила. Теперь, когда вы знаете, что для меня врать так же естественно, как дышать, вы мне, скорее всего, не поверите.
Адамберг покачал головой. Ему показалось, что почва уходит у него из-под ног.
- Я просто получила письмо, - вновь заговорила Матильда. - «Знаю, что Жан-Батист теперь работает в Париже. Пожалуйста, сходи к нему». Вот я к вам и пришла, это вполне естественно. В жизни не бывает совпадений, вы же знаете.
Матильда улыбалась и курила. Разумеется, ее все это забавляло. Ей было весело, черт ее возьми.
- Может, вы все-таки объясните, госпожа Форестье? Письмо от кого? О ком идет речь?
Матильда поднялась, по-прежнему усмехаясь:
- О нашей прелестной страннице. Более нежной, более пугливой, чем я, менее развратной и менее пьющей. О моей дочери. О Камилле, моей дочери. В одном вы оказались правы, Адамберг: Ричард Третий действительно умер.
Впоследствии Адамберг не мог сказать, ушла ли Матильда сразу или немного задержалась. Каким бы внезапным ни было крушение его иллюзий, в его голове пульсировало только одно слово: жива. Камилла жива. Его любимая малышка неизвестно где, любит неизвестно кого, но она жива, она дышит, по-прежнему существуют на свете ее крутой лоб, нос с горбинкой, нежные губы, ее мудрость и легкомыслие, ее стройная фигурка.
Только гораздо позже, когда Адамберг, расставив людей по постам для ведения наблюдения на станциях метро «Сен-Жорж» и «Пигаль» и предчувствуя неудачу, шел по улице по направлению к своему дому, он наконец осознал то, что ему стало известно. Камилла - дочь Матильды Форестье. Хотя новость принесла ему Матильда, великая мистификаторша, сведения явно не требовали проверки. Люди с таким профилем не рождаются на земле тысячами.
Совпадений не бывает. Где-то на другом конце света его любимая малышка прочитала французскую газету, узнала о его назначении в Париж и написала матери. Может быть, она вообще часто ей писала. А может, они даже часто виделись. Да, наверное, Матильда сумела устроить так, чтобы ее научные экспедиции заканчивались в тех местах, где в то время жила ее дочь. Точно, так оно и было. Оставалось только узнать, к каким берегам за эти годы причаливало экспедиционное судно Матильды, чтобы получить представление о маршрутах странствий ее дочери. Итак, он был прав. Неуловимая, она странствовала, блуждала по свету. Неуловимая. Однажды он поймал ее. Больше он ее никогда не поймает.
Тем не менее захотела же она узнать, как он живет теперь. Он не исчез бесследно из памяти Камиллы. В этом-то он почти не сомневался. Дело не в том, что он мнил себя незаменимым. Но он чувствовал, что крохотный осколок его существа застрял где-то в душе Камиллы и она должна хоть немного ощущать его тяжесть. Непременно. Нужно, чтобы так и было. Каким бы пустяком ни казалась людям любовь, каким бы отвратительным ни было настроение Адамберга, он не мог даже представить, что внутри Камиллы не осталось маленькой магнетической частички их любви.
А еще он был уверен, хоть и нечасто вспоминал об этом, что Камилла всегда жила в нем и он не позволял ей исчезнуть, сам не зная почему; он просто никогда об этом не думал. Одно обстоятельство мучило Адамберга и заставляло вернуться из дальних далей, где его целый день носило по милости овладевшего им равнодушия: теперь ему уже не придется расспрашивать Матильду, чтобы знать - да, именно знать,- например, любит ли Камилла другого. Лучше бы, конечно, вовсе ничего не знать и придерживаться версии о служащем в каирском отеле, как Адамберг решил в последний раз. Он был совсем неплох, этот парень, смуглый, с длинными ресницами, то, что нужно на две-три ночи: ведь он все-таки выгнал тараканов из ванной. Кроме того, Матильда все равно ничего не скажет. Ни слова больше об этой девушке, которая их обоих повсюду таскала с собой, от Египта до Пантена, а потом вдруг все закончилось. Может статься, она теперь в Пантене.
Она жива, и это все, что хотела сообщить Матильда. Она сдержала обещание, данное ему той ночью на станции «Сен-Жорж»: она изгнала у него из головы мысль о смерти Камиллы.
А может, почувствовав угрозу со стороны полиции, попыталась обеспечить себе неприкосновенность? Дать ему понять, что, досаждая матери, он причиняет боль дочери? Нет. Это не в духе Матильды. Не следует больше касаться этой темы, и все тут. Оставить Камиллу там, где она есть, продолжать расследование, не выпуская из виду госпожу Форестье и не меняя графика.
Сегодня днем следователь прокуратуры так и сказал: «График расследования остается прежним, Адамберг». Какой еще график? График подразумевает наличие плана, то есть соображений о том, что делать дальше; относительно данного расследования у Адамберга их было меньше, чем обычно. Он ждал человека, рисующего синие круги.
Этот человек, судя по всему, мало кого беспокоил. Но в глазах Адамберга это была тварь, злобно хохочущая ночью и строящая мерзкие гримасы днем. Существо неуловимое, скрытное, безнравственное, мохнатое, как ночная бабочка. При одной только мысли о нем Адамберга передергивало от отвращения. И как могла Матильда назвать его безобидным, как могла забавы ради безрассудно отправляться за ним к его смертоносным кругам? Что бы там ни говорили, такое поведение свидетельствовало о фантастическом легкомыслии Матильды. И как мог Данглар, мудрец и мыслитель Данглар счесть невиновным человека, рисующего круги, как мог перестать думать о нем, в то время как эта мерзкая тварь всегда составляла единое целое со своими идеями, как паук с паутиной?
Получается, что заблуждается именно он, Адамберг? Ну и пусть. Он всегда только плыл по течению той реки, в которую его бросала жизнь. И что бы ни произошло, он будет медленно, но верно приближаться к человеку, рисующему круги, - этому обычному смертному. А значит, он встретится с ним, так суждено. Возможно, увидев его, Адамберг станет воспринимать его по-другому. Все возможно. Адамберг подождет. Он был совершенно уверен, что человек, рисующий синие круги, сам придет к нему. Послезавтра. Наверное, послезавтра, когда появится новый круг.
Ему предстояло ждать на два дня больше обычного, поскольку предполагалось, что человек, рисующий синие круги, всегда неукоснительно следовал определенному правилу, а в выходные дни он имел привычку делать перерыв.
Как бы то ни было, в понедельник ночью он снова взялся за мел.
Патрульный полицейский нашел синий крут в шесть часов утра на улице Ла-Круа-Нивер.
Теперь уже Адамберг сам поехал вместе с Дангларом и Конти.
На асфальте лежала маленькая пластмассовая куколка-голыш. Крошечная копия младенца, едва различимая в центре обширного мелового круга, производила тяжелое впечатление. Так и было задумано, решил Адамберг. Данглар, наверное, считал так же.
- Этот придурок бросает нам вызов, - процедил инспектор. - Это же надо было додуматься: обвести изображение человеческой фигурки вскоре после убийства! Наверное, он долго искал эту вещицу, или ему пришлось принести ее из дому. Впрочем, с его стороны это было бы жульничеством.
- Придурок он или нет - не имеет значения, - откликнулся Адамберг. - Его подстегивает гордыня. Потому-то он и затеял с нами разговор.
- Какой еще разговор?
- Он жаждет с нами общаться, если угодно. Он выжидал целых пять дней после убийства, больше, чем я предполагал. Он изменил обычные маршруты и потому стал неуловим. Теперь он заговорил и хотел сказать примерно следующее: «Я знаю, что было совершено убийство, но я не боюсь, и вот тому доказательство». Итак далее. У него теперь нет причин молчать, он будет продолжать говорить. Он встал на скользкую дорожку. Дорожку, вымощенную словами. На этой дорожке он не сможет оставаться самим собой: этого ему будет мало.
- Есть что-то необычное в этом круге,- задумчиво произнес Данглар. - Он начерчен не так, как все предыдущие. Хотя почерк тот же самый, тут сомнений быть не может. Но что-то он сделал не так, как раньше, а, Конти?
Конти кивнул.
- Прежде он проводил линию одним махом, - продолжал Данглар, - как если бы он шел по кругу и одновременно чертил, не останавливаясь. А сегодня ночью он изобразил два полукруга, концы которых сходятся, словно сначала вычертил одну сторону окружности, а потом другую. Может, у него за пять дней рука отвыкла?
- Думаю, вы правы,- согласился Адамберг, улыбаясь. - Какая небрежность с его стороны! Веркора-Лори она очень заинтересует, и не без причины.
На следующее утро Адамберг позвонил в комиссариат, как только проснулся. Круг появился в 5-м округе, на улице Сен-Жак, то есть буквально в двух шагах от улицы Пьера и Марии Кюри, где зарезали Мадлену Шатлен.
Вот и продолжение разговора, подумал Адамберг. Что-нибудь вроде: «Ничто не помешает мне начертить круг совсем рядом с местом убийства». Если он и не нарисовал круг на самой улице Пьера и Марии Кюри, так это просто из деликатности, чтобы показать, что у него есть вкус и такт. Да, он человек утонченный.
- А что в круге? - осведомился Адамберг.
- Спутанные обрывки магнитофонной ленты, - ответили на другом конце провода.
Пока Маржелон докладывал, Адамберг, слушая его, разбирал корреспонденцию. У него перед глазами оказалось письмо Кристианы, исполненное гнева и страсти, а содержание его было старо как мир. Ухожу. Ты эгоист. Не хочу больше видеть. У меня есть гордость. И так далее и тому подобное на шести страницах.
Отлично, с этим разберемся вечером, подумал он, согласившись с тем, что он на самом деле эгоист, но по опыту зная, что люди, и вправду решившие от вас уйти, не берут на себя труд уведомлять
об этом на шести страницах. Такие обычно исчезают, не говоря ни слова, как поступила его любимая малышка. А те, кто разгуливает, выставив напоказ рукоять пистолета, не способны убить себя,- примерно так сказал один поэт, чье имя Адамберг забыл. Из этого можно сделать вывод, что Кристиана вернется, основательно запасшись упреками. Значит, возникнут определенные сложности, но их легко предвидеть. Стоя под душем, Адамберг решил подумать об этом вечером, чтобы не чувствовать себя законченным подлецом, раз уж он все равно решил, что об этом следует подумать.
Он договорился встретиться с Дангларом и Конти на улице Сен-Жак.
Спутанная магнитофонная лента в лучах утреннего солнца напоминала комок человеческих внутренностей, уложенных в центре круга; на сей раз линия была нарисована без отрыва. Данглар, огромный, усталый, откинул назад свои русые волосы и неподвижно наблюдал, как Адамберг приближается к месту происшествия. Непонятно почему, но этим утром Данглар показался Адамбергу особенно трогательным: может, оттого, что у инспектора был усталый вид, может, оттого, что он напоминал развенчанного мыслителя, упорствующего в своем желании постигнуть судьбы мира, может, оттого, что он так забавно сгибал и разгибал свое большое тело, сытое и вялое. Адамбергу снова захотелось сказать Данглару о том, как он его любит. Порой Адамберг с непривычной для окружающих легкостью произносил несколько немудреных ласковых слов, и все приходили в замешательство от его простодушия, не принятого у взрослых людей. Частенько Адамберг говорил кому-нибудь: «Вы очень красивы»,- независимо от того, была ли это правда, независимо от того, как долго продолжался его собственный период равнодушия.
Сейчас Данглар, в безупречно сидящем пиджаке, стоял, прислонившись к машине. Его явно что-то тревожило, но он это скрывал. Опустив руку в карман, он сжимал пальцами монетки и тер их друг о друга, отчего раздавался тихий скрежет. «Вот оно что, проблемы с деньгами»,- подумал Адамберг. Данглар рассказал ему, что у него четверо детей, но из разговоров в конторе комиссар понял, что на самом деле их пятеро, живут они все в трехкомнатной квартире и им не на что рассчитывать, кроме зарплаты своего необъятного папаши. Но никто не жалел Данглара, а Адамберг - еще меньше, чем другие. Было просто немыслимо жалеть подобного типа. Он был столь явно умен, что казалось, вокруг него существовало поле радиусом около двух метров, входя в которое любой человек невольно начинал обдумывать каждое слово, прежде чем его произнести. Потому-то Данглар представлял собой скорее объект пристального наблюдения, нежели жалости и благодеяний.
Адамберг гадал, генерирует ли подобное поле «друг-философ», так часто упоминаемый Матильдой, и если да, то какого радиуса. Судя по всему, друг-философ кое-что знал о Матильде. Возможно, он был на вечеринке в ресторане «Доден Буффан». Узнать его имя, адрес, встретиться с ним, расспросить - уловка полицейского, не желающего раскрывать свои намерения. Адамберга прельщало не то, что ему удалось бы узнать, как это бывало обычно, а то, что у него появилось желание заняться этим самому.
- Имеется свидетель,- сообщил Данглар. - Он уже сидел в комиссариате, когда я оттуда выезжал. Он ждет меня, чтобы оформить показания.
- Что он видел?
- В двадцать три пятьдесят он видел низенького худого человечка, который бегом обогнал его. Только сегодня утром, слушая радио, он сопоставил факты. Он описал этого мужика: в годах, хилый, шустрый, лысоватый; под мышкой нес портфель среднего размера.
- И больше ничего?
- Еще кое-что: поскольку свидетель оказался позади него, он почувствовал некий запах. Ему показалось, что это был слабый запах уксуса.
- Уксуса? Не гнилых яблок?
- Нет, уксуса.
Данглар заметно повеселел.
- Сколько свидетелей, столько носов, - добавил он, улыбаясь и разводя огромными ручищами. - И сколько носов, столько суждений. Сколько суждений, столько воспоминаний детства. У одного это гнилые яблоки, у другого - уксус, у третьего - мускатный орех или гуталин, а может, клубничное варенье, тальк, пыль на шторах, настойка для полоскания горла, маринованные корнишоны… Человек, рисующий синие круги, крепко пропах детством.
- Или шкафом, - добавил Адамберг.
- Почему шкафом?
- Не знаю. Ведь запахи детства живут в шкафах, разве нет? Шкафы - это нечто незыблемое. В них все запахи смешиваются и образуют единое целое, некий универсальный запах.
- По-моему, мы уходим в сторону от сути дела.
- Не так уж далеко.
Данглар понял, что Адамберг опять куда-то уплывает, отрывается от земли, с ним происходит неведомо что, во всяком случае, его и без того не слишком прочные логические построения разваливаются на глазах; инспектор попытался вернуть его к реальности, но тщетно.
- Я с вами не еду, Данглар. Запишите и оформите показания свидетеля с уксусом без меня, а я тем временем хотел бы послушать, что скажет «друг-философ» Матильды Форестье.
- Вообще-то мне казалось, что госпожа Форестье не вызывает у вас интереса в связи с этим делом.
- Вызывает, Данглар. Я с вами абсолютно согласен: она встала кому-то поперек дороги. Но всерьез она меня не беспокоит.
Данглар подумал, что комиссара всерьез вообще мало что беспокоит, но в данном случае почувствовалось нечто иное, и инспектор быстро докопалcя до сути. Адамберг слукавил. И история с глупой слюнявой псиной, и то, что было дальше, должно было и действительно продолжало его беспокоить. Как и другие подобные вещи, которые Данглару, может быть, когда-нибудь станут известны. Все правильно, это волновало Адамберга. Чем больше Данглар узнавал Адамберга, тем больше тот казался ему непроницаемым и непредсказуемым, как ночной мотылек, чьи неуклюжие, беспорядочные движения в воздухе быстро изматывают того, кто вознамерился его поймать.
Но ему очень хотелось кое-что позаимствовать у Адамберга: его неопределенность, нечеткость, его внезапную задумчивость, когда его взгляд попеременно то тускнел, то начинал сверкать, вызывая желание то убежать, то подойти поближе. Данглар представлял, что, будь у него взгляд Адамберга, он смог бы видеть, как колеблются и размываются контуры реальности, словно кроны деревьев в жарком летнем мареве. Тогда мир не казался бы ему таким безжалостным и он уже не стремился бы понять его до конца, до тех дальних пределов, что теряются в глубине небес. Тогда он чувствовал бы себя не таким усталым. А сейчас только белое вино давало ему это ощущение отстраненности, правда, недолгое и фальшивое, и он знал это.
Как Адамберг и надеялся, Матильды дома не оказалось.
Он застал на месте только старуху Клеманс, склонившуюся над разбросанными по всему столу диапозитивами. На стуле рядом с ней лежала кипа газет, сложенных так, чтобы сверху были страницы с частными объявлениями.
Клеманс так много болтала, что просто не успевала смутиться. Она носила сразу несколько нейлоновых блузок, одну поверх другой, словно чешуйки луковицы. На голове ее красовался черный берет, во рту дымилась крепкая солдатская сигарета. Она говорила, почти не разжимая губ, из-за чего трудно было рассмотреть ее знаменитые зубки, вдохновлявшие Матильду на забавные зоологические сравнения. Клеманс не была ни робкой и ранимой, ни властной и притягательной, она вызывала беспокойство и непреодолимое желание ее выслушать, чтобы, прорвавшись сквозь нагромождение глупостей, разобраться, как и куда направляется ее бешеная энергия.
- Сегодня вам попались удачные объявления?
Клеманс с сомнением покачала головой:
- Всегда попадается что-нибудь вроде: «Спокойный мужчина на пенсии, имеющий собственный домик, ищет подругу до пятидесяти пяти лет, которой понравилась бы коллекция гравюр восемнадцатого века», но мне наплевать на гравюры. Или еще: «Пенсионер, бывший коммерсант, хотел бы связать судьбу с привлекательной женщиной, любящей природу и животных», но мне и на природу наплевать. В любом случае, в этом трудно разобраться. Они все пишут одно и то же, и это всегда неправда, а правда такова: «Немолодой, не очень хорошо сохранившийся мужчина, полный, интересующийся только самим собой, ищет молодую женщину для занятий сексом». Так грустно, что люди никогда не пишут правду, из-за этого теряется невероятное количество времени. Вчера я встречалась с троими, все - неудачники из неудачников. Все рушится из-за того, что им не подходит моя внешность. Тут я в тупике. Что можно предпринять, я вас спрашиваю?
- Вы меня спрашиваете? А почему вы хотите выйти замуж любой ценой?
- Этот вопрос я себе даже не задаю. Можно было бы предположить, что несчастная старуха Клеманс не выдержала того, что ее жених испарился, не сказав ни словечка на прощанье. Но это не так. Господи Иисусе, я упустила нужный момент, когда мне было двадцать, я всегда все упускала. Не очень-то я люблю мужчин, скажу я вам. Нет, конечно, они нужны, чтобы как-то устроить жизнь. Я так думаю. У меня сложилось впечатление, что все благополучные женщины так себя и ведут. В общем, я и благополучных женщин тоже не люблю. Они думают, как я: вышла замуж, значит, игра окончена. И теперь можно сделать из своей жизни что-нибудь подходящее. Представьте себе, я даже к мессе хожу. Если бы я не заставляла себя заниматься всем этим, во что бы я превратилась? Я бы стала воровкой, грабительницей, я бы сорила деньгами. А Матильда еще говорит, что я милая. Уж лучше оставаться милой, от этого, по крайней мере, не бывает неприятностей, правда ведь?
- А что Матильда?
- Без нее я до сих пор ждала бы пришествия Мессии на станции «Сансье-Добантон». С Матильдой хорошо. Я сделаю что угодно, лишь бы я ее устраивала.
Адамберг даже не пытался сориентироваться в ее противоречивых заявлениях. Матильда предупреждала, что Клеманс может об одном и том же сначала сказать: «Это белое», - а через час: «Это черное», что она сочиняет историю своей жизни в зависимости от того, какое у нее настроение и кто ее собеседник. Нужно было бы, чтобы кто-нибудь набрался смелости и слушал несколько месяцев подряд, что говорит Клеманс, может, тогда бы хоть что-то прояснилось. Понадобилась бы чертовская смелость.
Тут не обойтись без психиатра, как сказали бы многие. Но даже это уже слишком поздно. Похоже, для Клеманс все было уже слишком поздно, это так, однако Адамберг не чувствовал по этому поводу ни малейшего сожаления. Возможно, Клеманс и считалась милой, вполне возможно, но в ней до такой степени не было ничего трогательного, что Адамберг недоумевал, как у Матильды могло возникнуть желание поселить ее в «Колюшке» и дать ей работу.
Если кто-то и проявлял доброту в исконном значении этого слова, так это Матильда: властная и решительная, она тем не менее всегда была щедрой и великодушной до самопожертвования. У Матильды эти качества проявлялись бурно, у Камиллы - мягко и ненавязчиво. Однако Данглар, судя по всему, думал о Матильде совсем другое.
- У Матильды есть дети?
- Дочь, господин комиссар. Удивительная красавица. Хотите взглянуть на фотографию?
В один миг Клеманс стала светской и предупредительной. Настало время получить то, за чем он пришел, пока она вновь не сменила тон, решил Адамберг.
- Фотографии не надо,- произнес он. - Вы знакомы с ее другом-философом?
- Вы буквально засыпали меня вопросами, мсье. По крайней мере, это не причинит вреда Матильде?
- Никакого вреда, даже наоборот - при условии, что это останется между нами.
Адамберг не очень любил «полицейские хитрости», но что можно еще придумать, чтобы как-то смягчить подобную фразу? Поэтому он заучивал подходящие слова Наизусть, чтобы без запинки произносить их в нужный момент.
- Я видела его дважды, - с важным видом сообщила Клеманс, затягиваясь сигаретой. - Он написал вот это…
Она выплюнула несколько табачных крошек, пошарила в книжном шкафу и протянула Адамбергу объемистый том: Реаль Лувенель, «Субъективные зоны сознания». Реаль - канадское имя. Адамберг помедлил минуту, пытаясь извлечь из памяти хотя бы обрывочные ассоциации, вызываемые этим именем. Ему не удалось вспомнить ничего определенного.
- Он начинал как врач, - уточнила Клеманс, по-прежнему цедя слова сквозь зубы. - Кажется, он страшно умный, как я слышала. Не знаю, будет ли он вам по силам… Я совсем не хочу вас обидеть, но нужно проявить упорство, чтобы понять его. Кажется, Матильде до сих пор это удавалось. Ко всему сказанному могу только добавить, что он живет один с двенадцатью лабрадорами. Наверное, вонь ужасная, Господи Иисусе.
С предупредительностью было покончено. Ненадолго же ее хватило. Теперь она снова вела себя как городская сумасшедшая. Внезапно она спросила:
- Ну а вы как? Человек, рисующий круги,- это интересно? Вы пытаетесь что-нибудь сделать со своей жизнью или поставили на ней крест, как все остальные?
Старуха уже почти доконала его, а это случалось с ним нечасто. Не то чтобы ее вопросы смущали Адамберга, ведь, в сущности, они звучали вполне банально. Однако ему были неприятны и ее блузки, и ее почти не разжимающиеся губы, и руки в перчатках (чтобы не запачкать диапозитивы), и ее бесконечные разглагольствования. Пусть Матильда, добрая душа, выпутывается сама и помогает Клеманс выбраться из дебрей - он больше не желает иметь ничего общего с этой старухой. Он получил нужные сведения, и с него довольно. Он вышел, пятясь и бормоча какие-то любезности, чтобы не огорчить Клеманс.
Адамберг не торопясь отыскал адрес и телефон Реаля Лувенеля. Крайне возбужденный человек пронзительным голосом ответил комиссару, что готов встретиться с ним после полудня.
В доме Реаля Лувенеля действительно воняло псиной. Философ все время носился из стороны в сторону, ему до такой степени трудно было усидеть на стуле, что Адамберг всерьез озаботился вопросом, как же его собеседник ухитряется что-то писать. Позже комиссар узнал, что Лувенель диктует свои книги.
Охотно отвечая на вопросы Адамберга, он занимался еще десятью делами одновременно: вытряхивал пепельницу, выбрасывал в корзину ненужные бумаги, сморкался, свистом подзывал собаку, бренчал на пианино, ослаблял ремень на одно отверстие, садился, вставал, закрывал окно, стряхивал невидимые пылинки со спинки кресла. Даже мухе было бы за ним не поспеть. А Адамбергу тем более.
Приноровившись, насколько возможно, к утомительной суетливой беготне, Адамберг пытался записывать информацию, извергавшуюся из Лувенеля фонтаном путаных фраз. Чтобы не отвлекаться, комиссар изо всех сил старался не смотреть ни на философа, носившегося по всей комнате, ни на сотни фотографий, приколотых булавками к стенам и изображавших обнаженных юношей и выводки лабрадоров. Он слышал, как Лувенель говорил, что Матильда стала бы более видным и более серьезным ученым, если бы постоянно не отвлекалась на всякие примитивные проекты, что они познакомились еще во времена учебы в университете. Потом рассказывал, что в ресторане «Доден Буффан» Матильда напилась в стельку, что она собрала вокруг себя целую свору посетителей и всем поведала о своем знакомстве с человеком, рисующим синие круги: они-де чертовски дружны, неразлучны, как штаны с задницей, и никто, кроме них, ничего не понимает в «метафорическом возрождении мостовых как новой области науки».
Также она заявила, что вино здесь вполне приличное и что она не прочь выпить еще, что она посвятила человеку, рисующему круги, свою последнюю книгу, что для нее не секрет, кто он на самом деле, но что о полной страданий жизни этого человека она никому не расскажет, это будет ее тайна, ее «матильдеизм», по аналогии со словом «эзотеризм». А «матильдеизм» - это такая штука, которую никому нельзя доверить, впрочем, объективно она интереса не представляет.
- Поскольку мне не удалось прервать ее излияния, я покинул заведение и потому не знаю, что было дальше, - заключил Лувенель. - Матильда, когда напивается, очень меня смущает. Она словно растворяется, становится заурядной, шумливой и старается любой ценой всех очаровать. Никогда не следует давать Матильде пить, никогда, слышите?
- Был ли кто-нибудь в зале, кого заинтересовала ее речь?