Ним стал исключением.

— Вождь… Белый вождь! — с трудом пробормотал Гэн, а Хорс, видимо, был готов броситься назад в Замбези, чтобы только не глядеть на существо, которое ему казалось сверхъестественным.

Александр сделал шаг вперед и дружески подал Гэну руку, но тот отскочил, как если бы ему протянули кусок раскаленного железа.

Президент ясно дал понять, что его заместитель обязан продолжать объяснять и комментировать политику “ГСП энд Л”, а потому появления Нима перед общественностью будут все более частыми. Это обстоятельство, подумал, криво усмехнувшись, Ним, фактически ставит его прямо на линию огня. Или, точнее, на линию взрыва.

— Ничего не понимаю! — сказал Александр. — Да они просто сошли с ума!

Президент даже втихомолку повысил — и очень значительно — зарплату Ниму. Риск дорого стоит!

— Это вождь, — наконец выжал из себя Хорс.

— Фрейзер хотя и считался главным администратором, но в действительности не он стоял у руля. И ему оставалось пять месяцев до пенсии, — объяснил Ним Лауре Кармайкл.

— От этого становится еще грустнее. А что остальные?

— Да! Великий вождь, наш друг! — подтвердил Гэн и громко расхохотался.

— Один из раненых умер сегодня утром. Секретарша. — Ним немного знал ее. Она работала в финансовом отделе и имела право вскрывать всю почту, даже с пометкой “лично и конфиденциально”. Эта привилегия стоила ей жизни и спасла Шарлетт Андерхил, которой и был адресован конверт с миной-ловушкой. Две из пяти взорвавшихся бомб ранили нескольких находившихся поблизости людей, а восемнадцатилетнему клерку, выписывавшему накладные, оторвало обе руки.

Хорс немедленно последовал его примеру, и раскаты неудержимого хохота гремели еще долго.

Официант принес заказанные ими напитки, и Лаура приказала ему:

— Значит, ты не с батоками, о великий вождь?

— Посчитайте это нам отдельно. И обед тоже.

— Зачем это? — удивился Ним. — Моя компания не обеднеет, а подкупать вас я не собираюсь.

— Как видишь…

— Вам и не удастся, если бы даже вы этого захотели. Но я в принципе не принимаю одолжений от того, кто, быть может, хотел бы повлиять на клуб “Секвойя”.

— Я это вижу… Конечно. Но я не уверен…

— Если я захочу это сделать, то сделаю открыто. Я просто полагал, что за обедом удобнее вести разговор.

— Я не уверен!.. — как эхо повторил Хорс.

— Я готова выслушать вас в любое время, Ним. И мне нравится здесь. Но все-таки я сама заплачу за себя.

— Объясни, мой мальчик!

Они впервые встретились много лет назад, когда Ним был студентом выпускного курса в Стэнфорде, а Лаура приходила читать лекции. Она была поражена его острыми вопросами, а он — ее желанием говорить со слушателями. Они поддерживали контакты, и хотя порой расходились во взглядах, это не мешало им уважать друг друга.

— Да ведь сегодня утром мы тебя оставили там, — он показал на юг. — Ты был вместе с моим отцом Магопо.

— В основном это касается Тунипа. Но еще и наших планов для Дэвил-Гейта и Финкасла, — сказал Ним, потягивая свою “Мэри”.

— Ошибаешься, Гэн.

— Нет, вождь. Ты поддерживал батоков, и твой карабин, который убил слона, дышал огнем на врагов.

— Как, батоки дрались?

— Дрались, вождь. Была страшная битва.

— С макололо?

— Нет. С белыми, у которых длинные бороды.

— И я был среди них?

— Ты был с батоками. Правда, нас было больше, но белые имели ружья. Батоки отошли без потерь… А ты остался с моим отцом Магопо.

— Белый вождь остался с Магопо, — подтвердил Хорс, которому тоже хотелось вставить слово.

— А потом Магопо направил нас сюда — узнать, ушли ли макололо. Мы считаемся самыми быстроногими бегунами во всем племени. И нам было ведено обратиться к баримам, добиться, чтобы они покровительствовали успеху нашего оружия. Потому что мы оба знаем, как надо разговаривать с баримами, — не без гордости заявил юноша.

— Я все понял, кроме одного: как это ты мог меня видеть сегодня утром рядом с Магопо?

— Это правда, мы тебя видели. Ты разговаривал с нами. Посуди сам, как мы удивились, увидев тебя здесь, если нет ни белого, ни черного человека, который мог бы состязаться с нами в беге… А ты попал сюда раньше нас!.. Значит, ты существуешь одновременно в двух местах?

— Белый вождь существует везде… Он друг баримов. Возможно, он и сам барим, — перебил Хорс, который был счастлив найти объяснение этой удивительной вездесущности, тем более что оно совпадало с наивными верованиями его предков.

— Тут какая-то чертовщина, но я не знаю какая, — негромко сказал Александр своим друзьям. — Одно ясно: батоки дрались с белыми. А не те ли это приисковые молодчики, с которыми и у нас была стычка? Позвольте! А эта личность, которая находится у Магопо и благодаря которой мне приписывается божественная вездесущность?! Да ведь это может быть только мой двойник, подлец Сэм Смит!.. Ах, черт возьми, Магопо, вероятно, принимает его за меня! Этак он нам испортит наши добрые отношения с неграми!..

— Дело серьезное, — заметил Альбер. — Смит быстро смекнет, насколько ему выгодно, чтобы его принимали за тебя. Ведь Магопо собирался раскрыть тебе все, что касается клада…

— Верно. Но раз так, нельзя терять времени! Надо поскорей отправиться к батокам, а мистер Смит пусть занимается своими делами… Господа! — продолжал он, обращаясь к Вилю и преподобному, которые с молчаливым любопытством наблюдали всю описанную сцену. — Мы сейчас возвращаемся на материк. Хотите ли вы поехать с нами или предпочитаете остаться здесь?

— Нет, нет! — одновременно ответили оба англичанина. — Мы едем с вами!..

Александру захотелось отметить не без иронии, как противоречит этот ответ его преподобия тем елейным речам, которые он держал еще так недавно. Но француз вспомнил о Другом.

— А пирога? — воскликнул он. — Ведь гиппопотам ее изломал!.. Как же мы переправимся?

— За этим дело не станет, — сказал Альбер. — Батоки мне помогут, и за час я ее починю. Если бы нам удалось снять с гиппопотама кусок кожи, было бы лучше всего. Впрочем, можно взять кусок древесной коры и прикрепить его типами «подожди немного». Это вполне заменит кожу гиппопотама.

— Но деревья здесь очень сырые, и кора на них толстая. Боюсь, будет трудно приладить их так, чтобы лодка не пропускала воду, — заметил Александр.

— А я и не намереваюсь использовать наружную кору. Она вся потрескалась от влаги и солнца. Я возьму лишь внутреннюю пленку, которая покрывает древесину. Она тонкая и прочная, как пергамент.

— Чудесно! Стало быть, за работу! Надо поскорей ободрать деревья…

Альбер заимствовал этот способ починки судов у буров Оранжевой республики. Как он и предвидел, вся работа отняла не больше часа, и переправа прошла вполне благополучно. Но, едва ступив на твердую землю, Александр отвел в сторону обоих молодых батоков и поделился с ними планом, который сложился у него в голове во время переправы. Гэн и Хорс согласились, хотя это было им весьма не по душе…

А тем временем мастер Виль и преподобный сообразили, что если они и сейчас не отвяжутся от французов, то это может показаться подозрительным. Поэтому они заявили, что отправляются на прииск. Прощание было холодным.

— Наконец-то мы одни! — сказал Альбер. — Что ты думаешь делать?

— Вот что я решил, — заявил Александр. — Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы продолжалась братоубийственная война между батоками и макололо. Она неизбежно кончится истреблением батоков. Правда, я пользуюсь у них известным престижем после того, как оказал услугу их вождю, но вместе с тем я и у макололо встретил живую симпатию. Это, вероятно, отклик тех отношений, которые у них были в свое время с белыми и, в частности, с доктором Ливингстоном. Надо как можно скорей помирить их, установить среди них прочный и длительный мир. Поэтому, я думаю, хорошо было бы направить сына Магопо в качестве посла к вождю макололо. В этом звании он не подвергается никакой опасности: у чернокожих оно священно. Самое большее, чем он рискует, — это неудача переговоров.

— Очень хорошо. Но почему бы тебе самому не выполнить это дело? Зачем возлагать его на неопытного молодого человека, почти мальчика?

— Не беспокойся. Говорить буду я. Гэн только должен подтвердить, что у батоков вполне честные намерения. Кроме того, своим присутствием он придаст этой дипломатической конференции официальный характер. Кафры страшно любят соблюдение всяческих форм. Я надеюсь, что такое проявление доверия самым лучшим образом отразится на последующих взаимоотношениях обоих племен… Ну как, Гэн, дружок, ты готов? И ты не боишься?

— Я готов следовать за тобой, вождь, и я не боюсь ничего.

— Хорошо. Через несколько минут ты предстанешь перед племенем макололо. Тебе известно, что ты должен сказать их вождю?

— Да. Я помню твои слова.

— Возьми этот нож и эту зеленую ветвь. Вот, кроме того, в зеленом листе порох и свинец. Держи все это на виду. А ты, Альбер, и вы, Жозеф, идите рядом с Хорсом. Я пойду вперед с Гэном. Ну вот, церемониал выработан, а теперь — вперед.

Так они и пошли берегом вверх по течению Замбези и меньше чем через час встретили бечуанов из племени макололо, которых осторожный вождь выслал в разведку. Александр назвал себя, сообщил, что с ним еще двое белых из Европы, и наказал черным разведчикам доложить вождю, что к нему идет придворный гонец от батоков.

Разведчики церемонно поклонились и сказали, что это хорошо. Потом они прибавили:

— Добро пожаловать посланцу батоков. Белые будут приняты, как сыновья Дауда. Пусть белый вождь, друг черных людей, подождет нашего возвращения, раньше чем вести сына Магопо в Котлу. Женщины принесут плетенки с байялоа,^[33] потом соберутся воины.

После столь ободряющего вступления показалось многочисленное войско. Оно приближалось медленно, издавая нестройные крики, которые подействовали на Гэна и Хорса весьма успокоительно, хотя европеец не понял бы, содержат ли они приветствие или угрозу.

Шагах в ста воины остановились и воткнули копья в землю. Затем старик высокого роста, в головном уборе из страусовых перьев сделал знак четырем женщинам и те подали прохладительные напитки.

Этот старик был придворным глашатаем вождя Сешеке, сына Себитуане. Оба они, отец и сын, были друзьями доктора Ливингстона. Глашатай нес свою должность с незапамятных времен, но чувствовал себя не совсем уверенно всякий раз, когда ему приходилось выполнять служебные обязанности.

— Я так и думала. Пожалуй, мы сэкономим время, если я сразу скажу вам, что клуб “Секвойя” намерен выступить против всех этих проектов.

Однако он был непреклонен во всем, что касалось этикета и церемониала, и ни за что не хотел допустить самого малейшего их нарушения.

Поэтому, еще находясь на таком расстоянии, которое едва позволяло его слышать, он стал зычным голосом провозглашать:

Ним кивнул головой. Услышанное не удивило его. Он на минуту задумался, затем продолжил, тщательно подбирая слова:

— Господи! Взгляни на белых людей, товарищей вождя Сешеке! Взгляни на братьев племени макололо. Господи! Макололо — могучие воины, они протягивают руку своим достойным врагам, сыновьям батоков. Господи! Мы хотим мира! Ниспошли мир детям твоим!

— Я бы хотел, Лаура, чтобы вы не замыкались на “Голден стейт пауэр энд лайт” и клубе “Секвойя” с его заботой об охране окружающей среды. Всем нам приходится иметь дело с более обширным спектром проблемы. Можете называть его “основными ценностями цивилизации”, или “жизнью, которую мы ведем”, или “минимальными ожиданиями”, что, наверное, будет более точным выражением.

— Прекрасное начало, — шепотом сказал Альбер Александру который с грехом пополам переводил ему эти приветствия.

Конечно. Только бы какая-нибудь неожиданность не сорвала нам все дело в последнюю минуту.

— По правде говоря, я много думаю обо всем этом.

Глава одиннадцатая

— И все же вы и ваши единомышленники не понимаете, что убежать от этих проблем не удастся. Все эти “ценности”, “ожидания” поставлены под сомнение. Сама жизнь наша в опасности, а не только какие-то ее составляющие. Вся наша система под угрозой разъединения и раскола.

— Это не новый аргумент, Ним. “Если наш призыв о том, чтобы создавать те или иные загрязняющие природу объекты именно там и таким образом, как мы этого хотим, не будет по крайней мере к завтрашнему дню одобрен, то произойдет неминуемая катастрофа” — такие запугивания я слышу нередко.

Ним покачал головой.

— Конечно, предупреждения о катастрофе иногда служат просто разменной монетой в бизнесе, мы в “Голден стейт” тоже играли в такие игры. Но я-то сейчас говорю о реальной угрозе — угрозе всему и всем.

Церемониал приема. — Вождь макололо присваивает себе английский государственный гимн. — Дородность женщин племени макололо. — Неудобные украшения. — Странное пиво. — Полума, великий фетиш вождя Сешеке. — Необычная судьба извозчичьего плаща. — Котлá, — Парадное одеяние африканского монарха. — Сешеке танцует в котильоне. — Шампанское. — Трогательная аллегория при заключении мирного договора. — Новые опасения.
Возникший возле их столика официант торжественно вручил им два витиевато разрисованных меню. Лаура даже не взглянула на свое.



— Салат из авокадо и грейпфрутов и стакан снятого молока.

То ли он и сам устал от войны с батоками, то ли ему просто хотелось угодить белым, оказывая достойный прием глашатаю двора, но Сешеке, как говорится, просто из кожи лез, чтобы принять гостей достойным образом. Новый отряд, состоявший из лучших воинов, одетых в полную парадную форму, вышел им навстречу. Железные наконечники копий, начищенные красным песком, сверкали, как штыки у европейских солдат, а древки были отполированы кварцем. Широкие пояса из манчестерской хлопчатобумажной ткани опоясывали талию и бедра черных воинов; браслеты из латуни были надеты у них на руки и на ноги и сверкали, как золото; волосы, смазанные смолой акации, смешанной с красной глиной, высоко вздымались над головой, напоминая меховые шапки наполеоновских гренадеров, и, наконец, у каждого воина перемычка между ноздрями была проколота щетиной дикобраза, что издали походило на лихие усы.

— Мне то же самое, — сказал Ним, и официант ушел разочарованным. — Кажется немыслимым, что даже группа людей не в состоянии осознать суммарный результат всех накопившихся в области природных ресурсов изменений и всех бедствий, природных и политических, которые уже повлекли за собой эти изменения.

Оркестр, выступавший впереди этой королевской гвардии, состоял всего из четырех исполнителей. Но какие это были виртуозы! Жозефа сначала поразил великолепный красный цвет их волос, и он не мог не обратить на это внимания Александра.

— Я тоже слежу за новостями, — усмехнулась Лаура. — Может, я что-то упустила?

— Посмотрите! — сказал он. — Они носят красные конские хвосты, как у нас во Франции драгуны и кирасиры.

— Вряд ли. Но смогли ли вы обобщить их?

— Вот вам доказательство того, дорогой Жозеф, что ничто не ново под луной.

— Полагаю, что да. Ладно, давайте вашу версию.

— С вашего позволения, месье Александр, — а барабаны?

— О\'кей. Изменение номер один. Природный газ в Северной Америке заканчивается. Да, какое-то увеличение его добычи еще возможно. Поставки из Канады и, быть может, из Мексики в ближайшие десять лет позволят нам расходовать наши запасы не столь интенсивно. И все равно мы у крайней черты. Обеспечить всевозрастающую потребность в газе невозможно. Вы согласны с этим?

— Уступаю вам охотно барабаны из кожи куагги и их манеру бить в эти барабаны только одной палочкой.

— Конечно. И причина истощения наших запасов природного газа в том, что для больших предприятий прибыль и экономия ресурсов — понятия несовместимые. При ином отношении наших запасов хватило бы еще лет на сто.

— А трубы?! Караи! Они вставляют их себе в нос!.. Видели вы когда-нибудь, чтобы горнист играл носом?

Ним криво усмехнулся:

Действительно, ново и оригинально!..

Да у них кровь должна идти носом!..

— Но не забывайте, что мы удовлетворяли спрос общества. В истощении запасов газа виновата не наша злая воля, такое положение дел складывалось исторически. Давайте перейдем к следующему пункту. — И он загнул второй палец. — У нас все еще сохраняются большие запасы нефти. Но если она будет расходоваться теми же темпами, что и сейчас, то уже к концу этого века мир станет выскребать дно скважин. И эта пора уже не за горами. Учтите еще вот что: все промышленные страны свободного мира в большей или меньшей степени зависят от импортной нефти, а это делает нас уязвимыми для политического или экономического шантажа. Что с нами станет, когда в один веселенький денек арабы захотят дать нам пинка под зад? — Он сделал паузу. — Конечно, мы можем заниматься сжиганием угля, как поступали немцы во вторую мировую войну. Но вашингтонские политики куда больше голосов получат, поливая грязью нефтяные компании во время телевизионных слушаний.

— Это их дело! Но поглядите, что вытворяет капельмейстер. А это переносное пианино!.. Какой невиданный музыкальный инструмент! Он дополняет коллекцию рабукенов, ромельпо, ньюм-ньюмов и прочих, какие мы встречали раньше.

— У вас определенно есть дар убеждать, Ним. Вы никогда не пробовали выдвигать свою кандидатуру?

И действительно, если странные барабаны из дуплистого ствола, туго перетянутого двумя просушенными на огне кожами куагги, производили адский шум, если паутина, затягивающая небольшую дырочку сбоку, служила для того, чтобы звуки получались надтреснутыми, то инструмент, который Альбер назвал переносным пианино, казался еще необычнее и по виду и по звучанию.

— Может, мне попробовать сделать это в клубе “Секвойя”?

Туземцы этой части Южной Африки называют его «маримбо» и пользуются им только в исключительных случаях. Он состоит из двух параллельных брусков, согнутых в полукруг. Поперек на расстоянии сантиметров двадцати один от другого положено пятнадцать деревянных клавишей длиной сантиметров в сорок и шириной от шести до восьми сантиметров каждая. От толщины клавиши зависит высота звука. Под каждой клавишей находится пустая тыква. На ее верхней части сделаны надрезы, так что оба бруска входят в них, как в пазы. И наконец, величине каждой тыквы соответствует тональность звука, который должна дать соответствующая клавиша. Тыква является резонатором, наподобие полого тела наших струнных инструментов.

— Пожалуй, не стоит.

По маримбе бьют двумя маленькими барабанными палочками. Звук она издает мягкий, довольно приятный, и исполнитель нередко достигает виртуозности. Сейчас на маримбе играл музыкант, красная шевелюра которого пылала, как огромный пион. Он закончил свою серенаду головокружительной трелью и сразу перешел к мелодии, в которой Альбер и Александр не без глубокого удивления узнали английский государственный гимн: «God save the queen».^[34]

— Ладно, хватит про газ и нефть. Давайте рассмотрим теперь атомную энергетику.

Сешеке слышал эту мелодию от доктора Ливингстона и без всякой церемонии присвоил ее для своего собственного тропического величества. Подданные были обязаны выслушивать ее во всех торжественных случаях.

— Л нужно ли?

Европейцы едва успели обменяться двумя словами по поводу этой довольно-таки неожиданной музыкальной фантазии, потому что женщины принесли новые напитки и раздавали их в изобилии, как всегда делают чернокожие: они сами всегда рады случаю выпить.

Он с любопытством посмотрел на нее. При слове “атомная” лицо Лауры напряглось. Так происходило всегда. В Калифорнии и других местах она была известна как страстный противник атомных электростанций. Ее мнение уважали, к нему прислушивались — ведь она участвовала в “Манхэттенском проекте”, когда и были созданы первые атомные бомбы.

Дородность женщин позволяла легко догадаться, что они принадлежат к верхам местной знати. Это были настоящие дамы. Их тонкие руки не знали грубого труда женщин из простого народа. Они носили короткие юбочки из бычьей кожи, которая была, однако, не толще сукна, и небольшие мантильи, переброшенные через плечо. Наряд делал их привлекательными. Руки и ноги, густо смазанные коровьим маслом и блестевшие, как черное дерево, были почти целиком прикрыты множеством браслетов из латуни и слоновой кости. Некоторые напялили на себя такое количество этих украшений, что натерли себе запястья и щиколотки. Но уж такова мода! А мода — что в Африке, что у нас — беспощадно требовательна, и эти наивные жертвы варварской элегантности платили за нее кровью.

Ним отвел от нее глаза:

Неудивительно, что, когда они появились с корзинками байялоа, их встретили одобрительным шепотом.

— Как они красивы! Как у них блестит кожа! Как красива кровь на слоновой кости! — шептали восторженные зрители.

— Это слово для вас все еще как кинжал в сердце, верно? Принесли их обед, и, прежде чем ответить, она подомздала, пока уйдет официант.

Женщины шагали тяжелой походкой перекормленных уток.

— Да, я до сих пор вижу перед собой грибообразное облако.

Тропические богини потчевали Александра, и он пил, не моргнув, мутную бурду, которую могли прозвать пивом только люди, измученные жаждой и свободные от предрассудков. Это пойло, приготовляемое из дурасаифи, то есть из сорго, содержит много муки. Оно весьма питательно, но не освежает и приводит к ожирению, которое считается здесь у женского пола верхом элегантности. Однако, чтобы пить это «пиво», нужно иметь крепкую глотку.

— Думаю, что могу понять вас.

Альбер и в особенности Жозеф не смогли сдержать гримасу разочарования.

— Сомневаюсь. Вы были еще столь молоды и не помните. Вы не были с этим связаны, как я.

— Караи! — пробормотал Жозеф. — Это отруби! Правда, месье Альбер? Отруби и что-то аптечное…

Она старалась контролировать себя, но в ее голосе слышалась мучительная боль. Лаура была молодым ученым, когда присоединилась к проекту по созданию атомной бомбы, за шесть месяцев до Хиросимы. В ту пору ей очень хотелось стать частью истории, но после того, как была сброшена первая бомба под кодовым названием “Малыш”, она пришла в ужас. После Нагасаки, после того, как в дело была пущена вторая атомная бомба, “Толстяк”, чувство собственной вины, отвращение к самой себе захлестнуло ее: она, один из создателей чудовищного оружия, ни единым словечком не протестовала против этой акции. Между этими двумя событиями прошло, правда, всего три дня, да и никакой ее протест не остановил бы бомбежки Нагасаки. И все же, считала она, восемьдесят тысяч жизней, загубленных или искалеченных там лишь для того, чтобы удовлетворить любопытство ученых и военных, лежат и на ее совести.

— Гм! — буркнул Альбер, у которого рот был полон муки. — Я бы скорей сказал, что это похоже на болтушку из кукурузы и каштана, какую у нас дают животным для откорма.

— Понимаете, не нужна была вторая бомба, в ней не было никакой необходимости. Японцы собрались сдаваться уже после Хиросимы. Но “Толстяк” по конструкции несколько отличался от “Малыша”, и те, кто занимался его созданием — и ученые, и военные, — хотели убедиться в этом, узнать, сработает ли он как надо. И он сработал, словно размышляя вспух. она говорила тихо, — Все это произошло давно, — заметил Ним. — Нужно ли вспоминать Хиросиму и Нагасаки каждый раз, когда возникает вопрос о строительстве АЭС?

— То-то все эти дамочки похожи на гиппопотамов.

«Дамочки» не понимали непочтительных замечаний Жозефа. Одна из них, видя его нерешительность, взяла у него его плетенку и с самой милой бесцеремонностью стала пить из нее.

— Для меня все это неразделимо, — моментально отреагировала Лаура.

Ним пожал плечами. Он подозревал, что председатель клуба “Секвойя” была не единственной антиядерной лоббист-кой, замаливающей личную или же коллективную вину. Но какой бы истинной или надуманной вина ни была, сейчас это не имело ни малейшего значения.

Однако, несмотря на все эти предварительные знаки расположения, Александр лишь с большой осмотрительностью продвигался вперед, к тому месту, где его ждал вождь, окруженный высшими сановниками. Хорошо зная обычаи, он даже испытывал некоторую тревогу, когда заметил, что не возвращается глашатай, несколько времени тому назад ушедший к своему повелителю. Между этим слишком усердным чиновником и его властелином шло долгое совещание, потом начались бесконечные взаимные приветствия и благопожелания. Наконец монарх поднялся, подал знак, взмахнул три раза хвостом шакала, заменявшим ему носовой платок, и издал пронзительный крик, после чего сразу вступили все шумные инструменты оркестра.

— Кроме того, — добавила Лаура, — была еще и авария на атомной электростанции на Три-Майл-Айленде. О ней-то вы не должны бы забывать.

Александр вздохнул с облегчением и пробормотал:

— Ни я, ни вы о ней не забудем. Но хотелось бы, чтобы вы помнили и о другом: катастрофы там удалось избежать, в технологию внесли поправки, а извлеченные уроки были учтены на других атомных станциях.

— Наконец-то! Я ужо начал беспокоиться.

— Увы, такими же успокоительными заверениями мы убаюкивали себя и до аварии на Три-Майл-Айленде. Ним вздохнул:

— Ты опасался предательства? — спросил Альбер.

— Да ведь всего можно ждать. Нам-то никакая опасность не грозила, но наших двух полномочных послов могли прогнать или взять в плен.

— Но ведь того, что уроки аварии пошли нам впрок, никакой здравомыслящий человек не может отрицать. И потом, ведь даже без происшествия на Три-Майл-Айленде вы и ваши люди уже давно выиграли свою битву против АЭС. Вы победили потому, что, используя всяческие уловки, чтобы задержать разработки проектов и проведение испытаний, вы способствовали повышению стоимости АЭС. Вы сделали судьбу любого предложения по ядерной энергетике столь неопределенной, что большинство энергокомпаний просто не могут позволить себе и дальше заниматься этим. Они же элементарно прогорят, если будут ждать решения по пять — десять лет, тратя при этом десятки миллионов на предварительные расходы, а потом получат от ворот поворот.

— А теперь?

Лаура Бо Кармайкл уткнулась в свой салат.

— Теперь им дадут пропуск.

— Уголь и загрязнение воздуха идут рука об руку, — сказала она. — Любая энергокомпания, работающая на угле, должна размещаться с учетом всех возможных последствий.

— Интересно посмотреть, как выдаются такие документы.

— Вот потому-то мы и выбрали безлюдную Тунипа.

— Есть ряд причин, по которым этот выбор неверен.

— Сейчас увидишь. Вот идет глашатай. Он шагает так, будто ему завязали глаза, а по земле рассыпаны яйца.

— Что же это за причины?

— За ним следуют двое с корзинами в руках.

— Некоторые виды растений и животных не обитают нигде, кроме как в районе Тунипа. То же, что предлагаете вы, создает для них угрозу.

— Опять эта отвратительная бурда?

— И одно из этих растений — мытник?

— Нет. Вероятно, в одной корзине мука из маниоки, а во второй сушеная рыба. Этим как бы дается знать Гэну, что земля и вода отдаются в его распоряжение.

— Да.

— Хорошо. Символ красивый сам по себе. Но какую реликвию несет так благоговейно наш верховный жрец?

Ним вздохнул. Слухи о мытнике — диком львином зеве — уже дошли до “ГСП энд Л”. Довольно редкий цветок, он считался одно время вымершим, но недавно были обнаружены новые его представители. В штате Мэн одно это растение было использовано экологистами для остановки уже строящейся гидроэлектростанции стоимостью шестьсот миллионов долларов.

— Ах, черт возьми! — обрадованно воскликнул Александр. — Да ведь Сешеке принимает нас, как равных! Если бы прибыла его августейшая кузина, королева Англии, императрица Индии, он не должен был бы оказать ей больших почестей. Смотри! Полума!..

— Ботаники признают, что мытник не имеет никакой экологической ценности, да он и некрасив, — съехидничал Ним. Лаура улыбнулась:

— Эта шкура на палке?

— Наверное, для публичных слушаний мы найдем ботаника, придерживающегося противоположных взглядов. Но ведь есть и еще один из обитателей Тунипа, на которого стоит обратить внимание, — микродиподопс.

— Вот именно, дерзкий молодой человек! Шкура животного, которое здесь считается священным, как в Сиаме — белый слон. Это знамя, это святыня, это реликвия, это главный фетиш! Его выносят только в исключительных случаях, например во время засухи, когда нужно вымолить дождь…

Ним искренне удивился:

— Или во время дождей, когда надо выпросить солнце?

— Что это за чертовщина?

— Разумеется. Но это еще не все. Полума обеспечивает удачную охоту, обильную рыбную ловлю, она исцеляет от болезней и приносит победу.

— Иногда ее называют сумчатая мышь.

— В общем, Полума делает все, что полагается делать фетишу!..

— И обеспечивает полную неприкосновенность счастливому смертному, который держит ее в руках!..

— О Господи! — накануне их встречи Ним решил при всех условиях сохранять хладнокровие, но теперь обнаружил, что это его намерение постепенно улетучивается. — Так вы дадите мыши или мышам закрыть проект, который необходим миллионам людей?

— Если я не ошибаюсь, это просто-напросто обезьянья шкура.

— Полагаю, — Лаура была само спокойствие, — что и эту сомнительную необходимость мы обсудим в ближайшие месяцы.

— Обсудим, черт побери! Полагаю, вы выдвинете те же возражения, что и против геотермальной станции в Финкасле и гидроаккумулирующей электростанции в Дэвил-Гейте — наиболее чистых источников энергии из всех известных человечеству и природе.

— Но обезьяна была черная, как уголь, кроме гривы — чистейшего белого цвета.^[35] Таких обезьян можно видеть только у Матиамво, верховного вождя племени болондов.

— Вам, разумеется, не следует надеяться, Ним, на то, что я не использую все аргументы для противодействия вам. Но уверяю, мы предоставим убедительные возражения против этих электростанций.

— Да неужели?

— Еще “Кровавую Мэри”! — бросил Ним официанту и вопросительно кивнул на пустой стакан Лауры, но она отрицательно покачала головой.

— Матиамво является поставщиком всех своих собратьев-царьков и только с большим разбором отпускает им этот талисман из талисманов.

— Хочу спросить вас еще об одном. — Ним в досаде на себя за то, что не смог скрыть свой гнев минуту назад, старался, чтобы голос его звучал ровно. — Где же нам размещать эти станции?

— В таком случае, неудивительно, что его несут с таким благоговением…

— Ну, это уже не моя проблема, а ваша.

— А Гэн! Посмотри на Гэна! Он весь замер. Он точно онемел! Он преклоняет колено, он бьет земные поклоны!.. Вот он медленно подымается… Объятия!..

— Но не станете же вы, точнее, клуб “Секвойя”, выступать против всех наших проектов независимо от того, где мы хотим их осуществлять?

— Можно подумать, что его награждают орденом Золотого Руна!..

Лаура не ответила, но губы ее сжались.

— Готово! Теперь Полума у него в руках. Теперь нам можно идти смело — мы как дома. Сешеке скорее перебьет все свое племя, но но допустит, чтобы хоть один волос упал с головы наших двух батоков…

— Есть и еще один фактор, который я не упомянул, — наконец сказал Ним. — Погода. Климатические изменения происходят во всем мире, ухудшая перспективы энергетики, особенно электроэнергетики. Метеорологи говорят, что мы находимся в двадцатилетии холодов и засух в разных регионах. Мы уже испытали и то, и другое в середине семидесятых годов.

Придворный глашатай племени макололо, все такой же озабоченный и суетливый, делает знак европейцам остановиться еще на минутку, раньше чем войти в Котлу (резиденцию вождя). Затем он убегает, запирается в одной из хижин и возвращается в совершенно неузнаваемом виде. Он буквально весь увешан фетишами, ожерельями и амулетами, лицо у него вымазано краской индиго, к тому же он успел напялить некое подобие европейского пальто орехового цвета с такими длинными фалдами, что их сзади поддерживает мальчик, подобно пажу, несущему шлейф королевской мантии.

За их столиком воцарилась тишина, прерываемая звуками ресторана и гулом голосов за другими столами. Лаура Бо Кармайкл наконец прервала ее:

— Постой-ка, да ведь это извозчичий плащ! — с изумлением воскликнул Альбер.

— Я хотела бы еще кое-что выяснить. Зачем вам понадобился этот разговор?

— Совершенно верно, — подтвердил Александр. — Вероятно, у этого одеяния была довольно странная судьба, раз оно попало сюда. Однако надо признать, оно совсем неплохо выглядит на этом камергере.

— Чтобы вы и клуб “Секвойя” за множеством мелких проблем увидели одну большую проблему. Чтобы вы и “Секвойя” смягчили вашу позицию.

— Но ведь сукно плотное. Бедняга должен задыхаться!..

— А вам не пришло в голову, что вы и я думаем о двух разных больших проблемах?

— Ничего, он скорее согласится, чтобы с него содрали кожу, чем этот плащ. Внимание! Мы входим в Котлу. У здешних жителей это то же, что форум у римлян и агора у древних греков.

— Так не должно быть. Мы живем в одном и том же мире. Но позвольте вернуться к тому, с чего я начал. Если нам, то есть “Голден стейт пауэр энд лайт”, во всем мешают, то результат через десять лет, а то и раньше, может быть только катастрофическим. Ежедневные нарушения подачи электроэнергии, причем затяжные, станут нормой. А это означает остановку многих предприятий и массовую безработицу, возможно, до пятидесяти процентов. Города погрузятся в хаос.

Котла занимала площадь около ста квадратных метров и была обнесена забором. Земля прибита, как на току. На противоположных сторонах стоят два роскошных банана с густой листвой, а под каждым из них — небольшое возвышение, нечто вроде эстрады, покрытое шкурами леопардов. На одной эстраде восседает сам Сешеке собственной персоной. На нем клетчатая куртка, какие лет двадцать назад носили букмекеры,^[36] и юбочка из серой саржи в красную полоску. Брюк нет, но на ногах — огромные ботфорты, впрочем без подошв. Это одеяние дополняется многочисленными стеклянными бусами, футляром от бинокля, висящим через плечо на ремешке, и жестяной трубкой, в каких военные хранили в старину свои отпускные бумаги или подорожные листы. На голове Сешеке носит нечто вроде каски, весьма искусно выложенной из стеклянных бус. В каску воткнут большой пучок страусовых перьев. Короче, это настоящий костюм африканского царька из оперетки.

Насколько наша жизнь зависит от электричества, все поймут, когда надолго лишатся электроэнергии. Выход из строя ирригационных систем нанесет удар по сельскому хозяйству. С уменьшением урожаев до небес подскочат цены. Поймите же, людям не на что будет покупать продукты, начнется голод почище, чем в Гражданскую войну. Депрессия тридцатых годов покажется обычным пикником. Все это не плод воображения, Лаура, никоим образом, только жесткие факты. Неужели вас и ваших единомышленников они не волнуют? — Ним с жадностью глотнул новую дозу “Кровавой Мэри”.

Вблизи эстрады сидят три молодых человека. Каждый держит на плече связку стрел, перед каждым лежит на земле лук. Когда глашатай вводит послов, юноши перерезают тетиву.

Едва послы показываются, Сешеке встает, делает знак, и ему приносят золу на широком медном блюде. Сешеке натирает себе золой грудь и руки и передает блюдо европейцам и обоим батокам, которые тоже натирают себе золой грудь и руки.

— Ладно, — дружеские нотки исчезли из голоса Лауры. — Я долго слушала. Теперь моя очередь говорить, а ваша — внимательно слушать. — Она оттолкнула тарелку с наполовину съеденным салатом. — Вы, Ним, и вам подобные видите ближайшую перспективу. Экологисты же, в том числе и клуб “Секвойя”, смотрят в далекое будущее. И любыми средствами мы намерены остановить трехсотлетнее разграбление этой земли.

И тут без всяких предупреждений появляются со всех сторон вооруженные до зубов воины. Они заполняют всю Котлу и свирепо кричат, что, по-видимому, имеет целью подчеркнуть могущество Сешеке. Вдоволь накричавшись, воины успокаиваются, все садятся, и начинаются бесконечные спортивные упражнения, а о деле ни слова.

— В некотором роде вам это уже удалось, — заметил он.

— Чепуха! Мы едва лишь начали. Но даже то малое, чего мы достигли, будет перечеркнуто, если мы позволим обмануть себя прагматикам вроде вас.

Таков обычай: встречи южноафриканских вождей или их представителей имеют ту особенность, что деловая сторона как будто играет самую незначительную роль. Едва сойдясь, они думают только о выпивке, об играх и забавах. Они как дети: еще вчера их разделяла непримиримая вражда, возникшая из-за пустяков, а сегодня они легко ее забывают. Главное — заставить их встретиться, а уж если начались развлечения, то успех переговоров обеспечен, как бы ни был серьезен причиненный ранее ущерб.

— Единственное, к чему я призываю, так это к умеренности.

Зная это, Александр успокоился и стал посвящать в эти причудливые обычаи своих друзей, и те с интересом созерцали картину, которую видели только редкие европейцы.

— То, что вы называете умеренностью, я считаю шагом назад. Такой шаг — предательство по отношению ко всему живому на Земле.

Тут были и примерные боевые схватки, и состязания в беге, в борьбе, в стрельбе, были пантомимы, пляски и разные другие упражнения, в которых эти дети природы большие мастера.

Все закончилось необычайной пляской самого Сешеке. Ему принесли огромную тыкву, выкрашенную в белый цвет, на которой незатейливые художники нарисовали как сумели черной краской нос, глаза, рот и уши. Монарх надел этот уродливый сосуд на голову, а туловище втиснул в некое подобие бочки, сплетенной из гибких ветвей. Наружу торчали только руки и ноги. Бочка тоже была размалевана белой и черной красками, кроме того, она была увешана бычьими хвостами и страусовыми перьями. Ее также украшала положенная наискось широкая полоса красной саржи.

Ним уже не пытался скрыть своего раздражения:

Воины построились в ряд и затянули монотонную песню, сопровождая ее хлопаньем в ладоши. Сешеке стал шагах в тридцати от них и начал необыкновенное представление: он разыгрывал разъяренного дикого зверя — прыгал, размахивал руками, скакал, а восторженные аплодисменты лишь усиливали его хореографическое рвение. Так продолжалось добрых полчаса. Наконец монарх выбился из сил. Он скрылся, но мгновенно снова вернулся в своем обычном одеянии.

— Вот уж действительно, — сказал Альбер, — ничего подобного я и во сне не видал. Нужно покинуть наши цивилизованные страны и приехать в Африку, чтобы увидеть такое необыкновенное зрелище.

— Как вы думаете, что произойдет со всем этим вашим “живым”, если будет все меньше и меньше электроэнергии?

— Я но разделяю твоего мнения, — ответил Александр своим обычным насмешливым тоном. — У нас во Франции на светских вечерах и на провинциальных танцульках современные Терпсихоры тоже выкидывают немало штучек.

— Возможно, для всех нас окажется неожиданностью, что станет лучше, чем вы думаете, — спокойно ответила Лаура. — И, что еще важнее, мы бы двигались по пути, которым только и должна идти цивилизация: к меньшим потерям, меньшему изобилию, значительно меньшей алчности и к нормальным жизненным стандартам. — Она сделала паузу, как будто взвешивая слова, и затем продолжала:

— Ты смеешься!

— Нисколько. Вспомни наши светские котильоны, когда танцоры надевают ослиные головы, свиные рыла и еще многое другое и вертятся не менее глупо, чем этот почтенный макололо, но несравненно менее ловко.

— Мы долго жили по принципу, что наша сила и благополучие тем больше, чем сильнее мы давим на природу. Людям засорили мозги этой идеей, и они поверили, что так оно и есть. Поэтому они боготворят валовой национальный продукт и полную занятость, не обращая внимания на то, что этот продукт, эта занятость губят нас. На месте того, что когда-то было Америкой Прекрасной, мы сотворили отвратительный и уродливый пустырь из бетона; когда-то чистый воздух мы отравили пеплом и кислотами, и теперь он становится врагом людей, животных и растений. Великолепные реки мы превратили в вонючие клоаки, замечательные озера — в мусорные свалки. И теперь вместе со всем остальным миром загрязняем моря химикатами и нефтью. До катастрофы действительно недалеко. Вы сейчас начали призывать всех к умеренности, но как выглядит ваша собственная умеренность? Судя по всему, она заключается в том, что вы убиваете не всю рыбу, какую могли бы убить, а лишь часть ее, отравляете не всю растительность и губите не всю, а лишь часть красоты. Многие из нас поняли истинную цену вашей “умеренности”. Поэтому мы и посвятили себя спасению того, что еще осталось. Мы считаем, что есть в этом мире вещи поважнее ВНП[4] и полной занятости, и одна из них — защита чистоты и красоты нашего мира и сохранение хоть части природных ресурсов для еще не родившихся поколений. Вот поэтому-то клуб “Секвойя” будет бороться с проектом “Тунипа”, с вашей гидроаккумулирующей электростанцией в Дэвил-Гейте и с геотермальной в Финкасле. Более того, я думаю, мы победим.

— Пожалуй, это верно.

— Заметь, кроме того, что здесь на таких торжествах тоже подается шампанское.

— Кое с чем из сказанного я согласен, — признался Ним. — И вы знаете это, мы уже не раз говорили на эти темы. Но ваша ошибка в том, что вы, выдавая себя за Иисуса, Мохаммеда и Будду одновременно, набрасываетесь на любого, думающего иначе. Лаура, вы — лишь часть маленькой группки, воображающей, будто она лучше всех знает, что кому нужно. Вам наплевать на действительные потребности общества и на всех нас. Еще бы, у вас есть такой аргумент, как все увеличивающееся число неполноценных детей!

— Шампанское? Здесь? Ну, знаешь, это было бы уж чересчур неожиданно!..

— А ты слышишь, как оно стреляет? Ты видишь, как оно пенится в бокалах из тыквы? Не бойся, попробуй! Здесь нет химии, это вино не боится никакого анализа. На, пей!

— Не думаю, чтобы мы могли еще что-то сказать друг другу, — холодно оборвала его Лаура и, подозвав официанта, потребовала свой счет.

Мальчик поднес Александру бутылочку, представлявшую собой не что иное, как колено бамбука. Пробка вылетела с треском.

— Великолепное вино! Не уступает Редереру! — воскликнул Альбер. — Слушай, ты, я вижу, все здесь знаешь! Расскажи, как оно приготовляется.

Глава 13

— Редерер, Клико или Монтебелло^[37] — можешь называть его как хочешь, но приготовляется оно просто-напросто из плодов местной пальмы, которую жители называют «пальмира». Однако, давай потише — наступает важная минута.

Ардит Тэлбот прошла в гостиную.

Сешеке изрядно выпил и уселся на своей эстраде, покрытой леопардовыми шкурами. Глашатай пригласил европейцев и обоих батоков занять места на втором возвышении, а затем, когда все уселись и воцарялась тишина, он произнес длинную хвалебную речь в честь своего господина и его доблестной армии. Потом он рассказал о победах, какие племя макололо одержало над своими врагами, о прибытии белых людей, прибавил, что все хотят жить в мире, и закончил в следующих выражениях:

— Я уже думала, ты не позвонишь, — упрекнула она. — Еще день-два, и я бы сама села за телефон.

— Белые люди добры, у них честные сердца. У макололо добрые сердца. Сешеке никогда никому не сделал зла. Раз белый вождь — Друг Сешеке и Магопо, пусть батоки и макололо объединятся как братья. Я все сказал.

— У нас возникли новые проблемы, ни на что другое нет времени, — сказал Ним. — Думаю, ты знаешь об этом.

Затем он принес железную лопатку, довольно искусно выкованную местными кузнецами, и стал копать глубокую яму.

Был ранний вечер. Ним заехал к Ардит “по пути домой”, как он оправдывался сам перед собой. В этот день, находясь под тяжелым впечатлением от встречи с Лаурой Бо Кармайкл и коря себя за то, что так и не сумел хоть в чем-то переубедить ее, он поддался внезапному порыву и позвонил Ардит. Она по-дружески тепло отозвалась на его звонок. “Я чувствую себя одинокой, — призналась она, — и с радостью увиделась бы с тобой. Будь добр, заезжай ко мне после работы, выпьем”.

Сешеке спустился со своего высокого сиденья и медленно, с достоинством подошел к ней. Он взял связку копий, обломал наконечники и молча бросил их в яму. Поднялся Гэн, тоже подошел к яме и бросил в нее порох, пули и нож, которые ему дал Александр.

Уже через несколько минут после его приезда стало ясно, что на уме у Ардит была не только выпивка: она встретила его объятиями и поцелуями. Ним не особенно противился тому, что за этим должно было последовать, но после нескольких бокалов завязался разговор.

Глашатай засыпал яму, воткнул в нее зеленую ветку, по данную Гэном, и воскликнул:

— Да, я в курсе происходящего, — сказала Ардит. — Неужели весь мир сошел с ума?

— Скорее порох, пули и ножи вырастут на этом дерево, чем будет нарушена дружба, которая отныне связывает батоков и макололо. Его листья скорей обратятся в пики и наконечники, чем батоки станут врагами макололо.

— Мне кажется, он всегда был сумасшедшим. Но сейчас я почувствовал это отчетливее.

Тут Сешеке протянул руку Гэну прижал его к груди и на звал своим сыном.

Во время этой трогательной церемонии, когда в столь полной мере осуществлялись все желания европейцев, Александр, которому высокий рост позволял видеть все, что происходило далеко по ту сторону забора, окружавшего Котлу, заметил нечто такое, что вызвало у него удивление.

Сегодня, думал Ним, Ардит вроде была в значительно лучшей форме, чем в тот мрачный день почти месяц назад, когда она узнала о смерти Уолтера. На похоронах — тогда они виделись в последний раз — она казалась опустошенной и постаревшей. Теперь же прямо-таки бросалось в глаза, что она стала прежней жизнерадостной и привлекательной женщиной. Ее лицо, руки и ноги, покрытые загаром, стройные очертания тела под облегающим ситцевым платьем снова напомнили ему о вспыхнувшем в них обоих желании. Когда-то много лет назад он перелистывал книгу “Похвальное слово старушкам”. И хотя, кроме названия, он почти ничего не помнил, сейчас ему вдруг стало понятно, что имел в виду автор.

Несколько человек из племени макололо бежали со всех ног и кричали от ужаса, потому что приближалось черное войско, предводительствуемое человеком, в котором нетрудно было узнать европейца.

— Уолтер всегда верил, — сказала Ардит, — что все происходящее в мире — и войны, и бомбардировки, и загрязнение окружающей среды, и все остальное — это лишь необходимая составная часть природного баланса. Он говорил с тобой когда-нибудь об этом?

Намерения наступавших были явно враждебны, и Александр поделился своей тревогой с Альбером и Жозефом.

Ним отрицательно покачал головой. Несмотря на то что они были друзьями с покойным главным инженером, их разговоры обычно касались практических и лишь редко философских вопросов.

— Недурное завершение мирных переговоров! — воскликнул Александр. — Это идут батоки! Сейчас тут такое начнется!.. Нельзя этого допустить! Надо поспешить к ним предупредить непоправимую катастрофу!.

— Обыкновенно Уолтер хранил такие мысли при себе, — продолжила Ардит. — Но со мной иногда делился ими. Он говорил: “Люди думают, что человек властен над настоящим и будущим, но на самом деле это не так”. Или: “Свобода воли — заблуждение”; “Человеческий порок — лишь еще один инструмент баланса природы”. Уолтер считал, что даже война и болезнь имеют свое предназначение в природе — поддерживать численность населения в разумных пределах. “Люди, — как-то сказал он, — словно лемминги, которые сначала чрезмерно размножаются, а потом взбираются на скалу, чтобы совершить самоубийство. Только люди делают это более изощренно”.

Ним был потрясен. Хотя Ардит и не смогла скопировать шотландский говор Уолтера Тэлбота, Ним увидел его как живого — глубокомысленного и циничного. Нима удивило и то, что Уолтер так откровенничал с Ардит, человеком, по мнению Нима, не очень-то большого ума. Впрочем, почему бы и нет? Возможно, для Уолтера она была духовно близким человеком, таким, каким не стала для него самого Руфь.

Глава двенадцатая

Интересно, как Лаура Бо Кармайкл отреагировала бы на уверенность Уолтера в том, что загрязнение окружающей среды является необходимым элементом природного равновесия, воплощением чьего-то никому не понятного замысла. А ведь Ним и сам размышлял над этим, и потому его вопрос к Ардит был совершенно логичен:

— Отождествлял ли Уолтер равновесие в природе с Богом?

— Нет. Он всегда полагал, что это слишком простое, слишком элементарное объяснение. Он говорил, что Бог создан человеком, он — соломинка, за которую ухватились умишки, опасающиеся тьмы… — Голос Ардит прервался, по лицу ее потекли слезы. — Вечером я особенно скучаю по Уолтеру. В это время мы обычно разговаривали.

Одиссея Сэма Смита. — Опасная профессия. — Вор с причудами. — История с лошадью. — Охота за Сэмом Смитом. — Из огня да в полымя. — Засада. — Африканские воины. — Реванш Сэма Смита. — Магопо и батоки. — Смит использует свое сходство с Александром. — Смерть макололо!..
На какой-то момент они почувствовали себя неловко, затем Ардит твердо сказала:



— Нет, хватит хныкать.

С некоторого времени Сэма Смита преследовали неудачи. Читатель уже знает, что бандит был вынужден покинуть Австралию: длинный ряд преступлений, от которых он ждал обогащения, принес ему только громкую, но опасную славу. В Южную Африку он приехал в надежде, что здесь промышлять будет легче.

Она подвинулась к Ниму, он почувствовал уже знакомый аромат ее духов. Она чуть улыбнулась:

Сначала счастье как будто ему улыбнулось. В Нью-Раше, Олд-де-Бирсе и Нельсонс-Фонтейне искатели алмазов были так напуганы его смелостью, что он легко смог обложить их данью, и они платили беспрекословно. Но вскоре это им надоело. Надоела и беспомощность полиции, которая никак не могла положить конец подвигам неуловимого негодяя. Они решили, что надо защищаться самим, и организовали своего рода союз для борьбы с разбоем. Тогда первым делом прекратили свою деятельность мелкие жулики, потому что на приисках ввели грозный суд Линча и стали без разговоров вешать не только виновных, но и подозреваемых. Правда, тут и там на мимозах болтались несколько ни в чем не повинных, это верно, но урок не пропал даром, и пошатнувшаяся нравственность укрепилась очень быстро.

— Думаю, весь этот разговор о природе утомил меня. Потом, когда они потянулись друг к другу, она прошептала:

Сэму Смиту удавалось обходить сети, расставленные ему на каждом шагу, но для этого уже требовалась исключительная осторожность, и нападать он мог только на людей совершенно одиноких. Между тем Сэм Смит был не только смельчак, но еще и человек с причудами. И когда обстоятельства низвели его до положения простого грабителя с большой дороги, он потускнел, он утратил блеск, который сделал его имя легендарным в Австралии.

— Люби меня, Ним! Ты нужен мне больше, чем когда-либо! Он крепко сжал ее в своих объятиях. Губы Ардит были влажными и податливыми. Она вздохнула с наслаждением, когда руками они изучали друг друга, вспоминая, как это было в предыдущий раз. Желание Нима стадо настолько острым, что он отстранился:

Вместо того чтобы вести широкую жизнь, о которой он всегда мечтал, вместо того чтобы повсюду находить сообщников среди людей с податливой совестью, которым он щедро расточал награбленные деньги, вместо того чтобы быть разбойником пышным и оригинальным, внушающим страх и восхищение, он принужден был влачить жалкое существование, лишенное величия и надежды.

— Чуть помедленнее! Подожди!

Поэтому он решил оставить слишком хорошо охраняемые прииски и поискать места поспокойней. Его старая звезда снова засверкала, когда были найдены алмазные россыпи на правом берегу Замбези, против водопада Виктория. Ему удалось совершить несколько набегов и скрыть в весьма укромном местечке чудесную добычу, которую он рассчитывал продать либо в Кейптауне, либо даже в Европе, а затем забросить дела и окончательно уйти на покой. Он встретил на алмазных приисках несколько человек, с которыми имел дело еще в Австралии. Они не отделались от ужаса, который он им внушал раньше, и безропотно дали себя ограбить. Но другие, узнав об этом, ругали их и издевались над ними. Чтобы как-нибудь оправдать свое ротозейство, ограбленные стали раздувать страшную славу бандита. Они сами быстро восстановили его престиж, и Сэм Смит мог извлекать из него выгоду.

— Можем пойти в мою спальню. Так будет лучше. — Он чувствовал, как она трепещет.