Кутеж в Мексике

Я не видел Дарра Олкайра уже несколько лет, с тех пор как уволился из армии. Чтобы с ним встретиться, я снизился на Марчском аэродроме (Калифорния). Он пригласил меня лететь вместе с ним и. двумя офицерами в Мексакали, на мексиканской границе. Мы должны были вылететь на трех машинах в тот же день и вернуться на следующий. Я согласился.

Я сел в машину Дарра на заднее сиденье. После того как мы снизились и перешли границу, все начали пить. Все, кроме вашего покорного слуги. Накануне встречи с Дарром я был на вечеринке, и на этот раз мне пить не хотелось.

На следующее утро мы познакомились с каким-то мексиканским капитаном. Без отдыха пили друг за друга. Я выплескивал свою долю через плечо.

После обеда мексиканский капитан провожая нас до аэропорта, чтобы пожелать нам счастливого пути. Лидер нашего звена заставил нас, прежде чем лететь, домой, сделать несколько пике в честь мексиканского капитана, чтобы проститься как следует.

Летчики салютовали капитану, едва не задевая крыльями о землю, и немало при этом забавлялись. Но мне было вовсе не до веселья, потому что Дарр почти касался крылом своего самолета крыла вожака. В задней кабинке находилось двойное управление самолетом. Я иногда не мог удержаться, чтобы не отвести слегка крыло нашего самолета от самолета вожака и немного ускорить выход из некоторых пике. Это было недопустимым нарушением летной этики, но, в конце концов, я-то ведь был трезв.

Мы вернулись обратно в Марч. Дарр, уже протрезвившийся, стал расхваливать меня за то, что я смирно сидел в задней кабинке и не пошевелил и пальцем. Он сказал, что, будь я пьян, а он трезв, он отобрал бы у меня управление. Мне показалось сперва, что он шутит, но потом я убедился, что он действительно говорит то, что думает. Я поворачивал ручку так осторожно, что он даже не заметил этого.

Я не заботился о том, чтобы он узнал правду. Мне нравилось, что он думает, что у меня хватило выдержки и хладнокровия не вмешаться в его дело. У меня не хватило решимости откровенно рассказать ему, как было дело.

Это трудное дело

На долю летчика иногда выпадают такие трудности, о которых не всякий догадывается.

Однажды я доставил на самолете несколько человек на ранчо в Мексике. Большую часть пути от Нью-Йорка до Орлиного прохода на границе пришлось лететь при скверной погоде. Оставив за собой горы и болота, я летел последние восемьдесят миль до ранчо над бесплодной гористой и пустынной местностью.

На следующий день мои пассажиры настойчиво уговаривали меня поохотиться с ними. Это значило, что мне придется сесть на лошадь. До того я ездил верхом только один раз в жизни и с тех пор считаю этот способ передвижения самым неудобным из всех, придуманных человеком.

Но я все-таки отправился с ними. Вскоре мне это даже начало нравиться. Я обнаружил, что завернуть лошадь на скаку — это почти то же самое, что сделать вираж на самолете. Я проделывал множество забавных экспериментов, пока не заметил, что известная часть моего тела сильно разогрелась, а затем стала весьма чувствительной. Вскоре после этого мне начало казаться, что мы никогда не доберемся обратно до ранчо. Когда мы, наконец, до него добрались, мои брюки и кожа под ними были совершенно стерты. А когда я попытался снять брюки, то оказалось, что между ними и мной образовались действительно прочные узы. Они пристали так крепко, что освободиться от них можно только ценой фунта собственного мяса.

Я решил никогда больше не изменять аэроплану.

На следующий день выяснилось, что и в самолете мне приходится трудно, а мне предстоял пятичасовой перелет до Мексико-Сити.

Когда я добрался до Мексико-Сити, уже любое положение стало казаться мне неудобным. Обедал я у каминной доски. На мою долю выпало еще одно унижение. Раздевать меня пришел доктор. Ему пришлось пустить в ход много теплого масла и действовать очень осторожно.

Почта…

Бенни любезно пригласил меня лететь вместе с ним. Зная, что Бенни летает не хуже меня, я с комфортом расположился в задней кабине военного DH.

Сан-Франциско остался позади. Под нами были горы Диабло. Самолет казался уютным, надежным и приветливым.

Но снаружи все заволокло белой непроницаемой пеленой тумана, казавшегося нам с Бенни враждебным и зловещим, потому что нам почти не приходилось летать в тумане и никогда не случалось летать в нем так долго.

Ощущение такое, что мы летим прямо. Но, заглядывая через плечо Бенни, я вижу, как стрелка указателя поворота отклоняется вправо. Затем я вижу, — молодчина Бенни, он начеку, — как стрелка движется обратно к центру. Затем она медленно, но неумолимо — Бенни! Бенни! — переходит налево. Шарик центрован, и стрелка очень чувствительна. Но этого еще недостаточно. Куда мы летим? Не кружимся ли мы? В какую сторону мы больше заворачиваем? Недалеко, вправо от нас, — океан…

Новая неприятность — лед. Его белые лапы сжали передний край крыльев, главные крепления и расчалки. Пропеллер заработал неровно. Мотор стал давать перебои. Вдруг самолет вздрогнул. Я заметал, что опустился элерон. Бенни пытался выровнять машину. Я видел, как уклономер встал на нулевое положение. Значит, Бенни выправился. Но я видел еще кое-что. Я видел, как падает альтиметр. Теперь нечего надеяться на синее небо. Нечего надеяться на то, что мы будем летать высоко, пока не встретим просвета в тумане. А бюллетень погоды утверждал, что мы должны его встретить. Далеко ли под нами вершины гор? Успеет ли стаять лед, прежде чем мы опустимся слишком низко?

Я видел, как рычаг отошел назад, услышал, как затих дружеский рев мотора, и услышал голос Бенни, прозвучавший, как иерихонская труба:

— Давай прыгать!

Можно ли сесть на эти горы? И можно ли итти по этим белым безднам? А что, если мы кружим над океаном?

— Не надо прыгать. Давай подождем. Давай попробуем еще разок, — крикнул я в ответ.

Я крикнул еще раз, вцепился пальцами в козырек, дотянулся до Бенни и схватил его за плечо. Поздно! Пока я кричал и тянулся к Бенни, самолет сильно накренился и камнем пошел вниз через коричневый туннель — к земле. Бенни тоже увидел это — просвет в тумане и сквозь него землю.

Нас овеяло теплым воздухом более низких слоев атмосферы. Лед оттаял, и с крыльев падали сверкающие капли. Мы вышли в долину Святого Иоахима с большим потолком. Мы летели дальше, дальше лететь было уже просто.

Бежать! Бежать! Бежать!

Яркий золотой день в Тексасе. Позади аэродрома, на плантации сахарного тростника, работает мальчик-мексиканец. В сонном воздухе монотонно гудят над его головой самолеты. Иногда он прерывает работу, чтобы с ленивым любопытством взглянуть на них. Он не особенно интересуется самолетами. Они снуют в воздухе, как автомобили по близлежащему шоссе. Он привык к ним. Кроме того, они ведь не принадлежат к его миру…

По временам протяжный рев мотора при выходе из пике привлекает его рассеянное внимание. Случается, что на минуту его занимает сложная фигура, проделываемая звеном. Часто он устремляет вверх пристальный полуотсутствующий взгляд. Как сапожник, наблюдающий в окно за проходящей по улице толпой.

Но вдруг в равномерном гудении моторов звена, состоящего из трех самолетов DH, что-то резко меняется. Звено со свистом и воем летит над дам. Странный звук этот невольно заставляет его оторваться от работы и поднять голову. Звук кажется ему необычным, в нем что-то зловещее. Привыкший к шуму моторов мальчик чувствует это инстинктивно. А может быть, им руководит какое-то странное предчувствие? Он видит, как сталкиваются два самолета. Он видит, как они в жуткой тишине, медленно падают, распадаясь на части. Он видит, как два черных предмета отделяются от обломков самолета. Он видит развевающуюся за каждым из этих предметов белую полосу. Эти полосы на его глазах распускаются в два колышущихся, медленно плывущих в воздухе парашюта. Голова его закинута назад. Он всецело поглощен этим зрелищем. Его индейские глаза сверкают на смуглом лице.

Вдруг он пугается. Его охватывает страх. Два крутящихся остова разбитых самолетов, два роковых черных посланца рушатся на него. Он пускается бежать. Все равно куда, все равно в каком направлении. Он бежит со всей быстротой, на какую способны его маленькие коричневые ноги. Он отбегает на большое расстояние от места, где только что стоял.

Та часть поля, откуда он бежал, не задета, не потревожена и попрежнему залита солнцем. Обломки не ударились о нее. Они застигли мальчика на бегу.

Чужой мир раскинул над ним смятые черные крылья смерти.

Семейная сцена в воздухе

Однажды в самолете я был свидетелем самой короткой и самой забавной из всех семейных стычек, каше мне когда-либо приходилось наблюдать. Я летел с хозяином самолета и его женой.

Мы прошли над. Мохавской пустыней, пересекли горы по западному краю пустыни и полетели над долиной. Я знал, что в этой долине, на тринадцать тысяч футов ниже нас, лежит Лос-Анджелос. Под нами над долиной и океаном простирался туман. Я не видел ничего, кроме его больших волнистых складок и краснобурых гор позади.

Я спустился по спирали вниз и пробрался сквозь просвет в тумане ближе к подножью гор. Оказалось, что туман гуще, чем я думал, и что он лежит ниже, чем я надеялся. Я заметил железную дорогу и попытался по ней найти аэропорт.

Хозяин самолета, сидевший справа, помогал мне, держа передо мной карту. Его жена сидела сзади меня, она ерзала как на иголках, и напряженно вглядывалась через окно в густой туман.

Вскоре она тронула меня за плечо и сказала:

— А не летим ли мы чересчур низко?

Я повернул голову в полоборота и крикнул:

— Да, очень низко…

Мне хотелось прибавить «дура», но я не решился.

— А это не опасно? — хныкала она.

— Все в порядке, — крикнул я. — Я уже бывал в таких переделках. Справлюсь, не беспокойтесь.

Но она вскоре снова тронула меня за плечо.

— Где мы?

— Не могу вам точно сказать, — крикнул я. — Но мы уже над железной дорогой и через несколько минут будем в аэропорте.

Как раз в этот момент мы пролетели над одним из предместьев города. Железная дорога под нами разветвлялась в трех направлениях. Я бросил быстрый взгляд на карту, чтобы выяснить, которому из трех путей я должен следовать. Она, заметила мое резкое движение, должно быть, мой озабоченный вид — и снова тронула меня за плечо.

— А уверены ли вы, что мы летим правильно?

Я хотел было обернуться к ней и объяснить, что и для чего я делаю. Но как раз в эту минуту управление самолетом требовало всего моего внимания. Я бросил просительный взгляд на ее мужа, крепко сжал челюсти и стал следить за ориентирами. Мы были близко к аэропорту, и я не хотел пропустить его.

И тогда я услышал, как супруг выкрикнул фразу, в которой забавнейшим образом смешались и приказание и мольба:

— Эй, женушка, — крикнул он, — заткни-ка, душенька, свой проклятый ротик.

Встреча друзей

Это было за год до того, как Линдберг сделался знаменитостью.

Прошел год, как мы вместе окончили летную школу. С тех пор мы виделись только два раза. Я летел по вольной трассе на военном самолете в Сент-Луи, сел в Чикаго и наткнулся здесь на Линдберга. Он как раз поднимался, чтобы отвезти почту тоже в Сент-Луи. Мы решили лететь вместе, строем.

Уже темнело, когда мы увидели, реку у Сент-Луи. Линдберг покачал самолет. Он хотел привлечь мое внимание. Я подвел свой самолет как можно ближе к его машине и увидел, что он высунулся из кабины. Посмотрев вперед, я заметил пятнышко. Оно быстро увеличивалось. В надвигающихся сумерках я разглядел, что к нам приближается еще один DH. Он подлетел, скользнул в наше звено и подвел крыло вплотную к моему. Летчик вглядывается в меня, я — в него. Мы узнаем друг друга. Это Ред Лов. Ред, Линдберг и я — трое из четырех учеников летной школы, выделенных для полетов на истребителях. Классное собрание в воздухе!

Но нет, Линдберг раскачивает самолет. Он делает вираж и направляется вниз. Он снижается по спирали, делает круг над полем, несколько раз низко пролетает над ним, прощупывая его, тщательно оглядывает и садится. Ред и я следуем его примеру.

Линдберг и я вылезаем из самолетов. На нас одеты парашюты. Ред выходит из машины — на нем нет парашюта. Пока мы трое приветствуем друг друга, Линдберг снимает свой парашют.

— Тебе это может пригодиться. Чтобы доставить почту в Чикаго, тебе придется остаток пути лететь в темноте, ночью, — говорит он Реду, протягивая свой парашют.

— У нас это единственный для всех, — поясняет он, оборачиваясь ко мне. — А мне он не нужен. Ведь до Сент-Луи отсюда всего несколько миль.

Мы торопливо прощаемся, снова залезаем в машины и поднимаемся. Линдберг теперь без парашюта летит на юг, по направлению к Сент-Луи, Я следую за ним. Ред поворачивает в противоположную сторону — к Чикаго.

Я оглядываюсь и вижу, как Ред, уходя к северу, исчезает в темноте. Я знаю, что теперь он чувствует себя лучше, сидя на парашюте.

Глазами летчика

Мне надо было лететь в Кливленд, чтобы привести оттуда самолет, который мой ученик оставил там в дурную погоду. Я сел пассажиром на рейсовый самолет, взяв с собой парашют. Он мог бы мне пригодиться на обратном пути.

Носильщик на аэродроме хотел положить парашют в багажное отделение. Я запротестовал.

— Какой от него толк, если он будет лежать там?

Носильщик обиженно посмотрел на меня, но я настоял на своем.

Мы вылетели из Нью-Йорка после наступления темноты. Погода была скверная, и уже через три минуты после старта мы летели вслепую.

Я пытался утешить себя тем, что летчики специально тренированы для слепых полетов, что у них приборы, два мотора, радио и что все в лучшем виде. Но я не мог даже разглядеть концов крыльев.

Я пытался углубиться в книжку журнала, но поймал себя на том, что напряженно вглядываюсь в темноту, стараясь определить — набрали ли мы нужную высоту.

Я пытался вздремнуть, но поймал себя на том, что прислушиваюсь к моторам. Шум их усиливался, и я знал, — это нос самолета опустился; меня слегка прижало к сиденью — это летчик выравнивает машину; шум моторов немного затих — это нос самолета поднимается; я почувствовал небольшую потерю веса — это летчик снова выравнивается. Я беспрестанно твердил себе, что он знает свое дело и что все равно я тут беспомощен и что единственное, что мне остается — это, сидя здесь, повторять вместе с ним каждое его движение.

Прошло два часа, а мы все еще летели вслепую. Я не отрывался от оконного стекла. Пассажиры, наверно, думали, что я никогда прежде не садился в самолет.

Прошло еще полчаса. Мы все еще продолжали слепой полет. До Кливленда оставалось всего полчаса.

У самого Кливленда мы, наконец, выбрались из тумана. Мы летели низко, огни были близко под нами, но казались тусклыми. Большинство пассажиров проснулось только, когда мы сели. У меня же не было сна ни в одном глазу. Я знал, что в самолете небольшой запас горючего. Если бы мы заблудились, нам пришлось бы туго…

Если бы пассажиры сумели прочесть мои мысли, а, вероятно, и мысли летчика, то наверно в кабине была бы драка за мой парашют.

Покраснел ли я?

Однажды в Буффало я проводил испытательный полет. Я был вызван туда в качестве эксперта, и от меня ждали там чудес.

Я поднял машину и начал сильно раскачивать ее из стороны в сторону. Я проделывал это при самых разнообразных скоростях, внимательно наблюдая за элеронами. Прежде всего я хотел установить, вибрируют ли элероны при большом угле атаки. Потом я стал налегать на ручку, чтобы посмотреть — не случится ли чего-нибудь с элеронами, если я таким образом введу самолет в большой угол атаки.

Немного погодя я прервал свои наблюдения, чтобы бросить взгляд на аэропорт. Но увы! Я но мог найти его. Я забыл, что нахожусь на сверхскоростном самолете и могу в очень короткое время далеко улететь от аэродрома. Креме того, местность была мне незнакома, а карты у меня не было. Ч-чорт, как же это я умудрился не захватить с собой карту!

Я знал, что аэропорт находится где-то к западу от города. Мне показалось, что сейчас он к северу от меня. Но насколько к северу, я не знал. Я не мог даже вспомнить, расположен ли аэропорт у самого города или подальше от него. Мне смутно представлялось, что он далеко, но как далеко, я не знал. Если бы я только догадался взять с собой карту или если бы не терял из виду аэропорта! Хорошие мысли всегда приходят задним числом.

Я пришел в ужас. Хорош же я — высококвалифицированный летчик-испытатель, заблудившийся над аэропортом. Что за дурацкое положение!

Ведь прежде чем я найду аэропорт, делая круги на авось и поглядывая по сторонам, меня может вынудить к посадке погода, которая быстро ухудшается. Или у меня не хватит горючего. А что если, под конец, мне придется выбрать для посадки незнакомое полз, пастбище или что-нибудь в этом роде, и я разобью машину? Как я объясню это?

Я решил делать круги к северу и к югу, выше и ниже, захватывая по десять-пятнадцать миль. Я начал круги достаточно далеко от города, чтобы быть уверенным, что не пропущу аэропорта, так как каждый такой круг приближал меня к городу. В этом, по крайней мере, была система.

Я обнаружил аэропорт на четвертом круге. Ну и взмок же я! И уж после этого глаз не опускал с аэропорта.

Неудачливый помощник

Дик Блисс, писавший о Линдберге не только после его возвращения из Парижа, но, как Дик говорил мне, и до этого полета, является ходячим собранием авиационных легенд и анекдотов.

Как-то я встретился с Диком в ресторане на Рузвельтовском аэродроме. Он рассказал мне следующую историю о Дине Смите.

Дин — один из старейших почтовых летчиков. Он начал возить почту на рейсовых самолетах сразу после войны. Этот невозмутимый сухопарый малый, шести футов двух дюймов ростом никогда не распространяется о своих полетах.

Дик настиг его как раз тогда, когда Дин возвратился после одной из обоих аварий в Аллеганских горах. Он втискивал свою долговязую фигуру в DH, чтобы достать оттуда ночную почту.

— Где вы запропастились, чорт возьми, — приветствовал его Дик.

— Мне чертовски досталось прошлой ночью, — ответил Дин, — я только что вернулся.

— Что случилось? — спросил Дик.

— Надвигалась темнота, а я еще путался в воздухе. Машина стала терять высоту, и я слегка прибавил ей газу. Она продолжала проваливаться, так что я еще прибавил газу. Она все-таки падала вниз, и я дал ей полный газ. Она валилась прямо на деревья. Я сделал все, что мог, но так и не сумел удержать самолет. Тогда я сказал: «Ну-ка, боженька, теперь поведи машину ты», бросил управление и воздел руки к небу. Наверно, боженьке пришлось круто, потому что он расколошматил машину. Он грохнул ее на последнем хребте у самого Беллефонта…

Искренний комплимент

Покойная Лиа де Путти, германская киноактриса, сделала мне однажды самый приятный комплимент в моей жизни.

Она сидела на переднем месте в двухместной пассажирской кабине «Локхид Сириуса»; владелец самолета — позади нее, в открытой рубке пилота, а я — за ним в задней кабине.

Несмотря на мои увещания, он настоял на своем и уселся на месте первого летчика. В конце концов, он ведь был хозяином самолета, а я был только его пилотом. К тому же в задней кабинке было второе управление.

Над Уайтхоллом (штат Нью-Йорк) мотор заглох, потому что в одном из шести баков кончилось горючее. Я во всю глотку кричал хозяину самолета, стараясь объяснить ему, как надо переключить питание мотора на один из следующих пяти баков. Но, хотя мы потеряли половину высоты, мне не удалось растолковать ему, что надо делать. На самолете была сложная система клапанов для подачи горючего, а сам я не мог до них дотянуться.

Наконец я крикнул:

— Это вам не игрушка. Я сажусь!

Я высунул голову и огляделся. Мы были уже низко. Я выбрал небольшое вспаханное поле, единственное, которое выглядело подходящей посадочной площадкой в этой гористой местности, и направился к нему.

Когда я подходил к полю, я заметил провода высокого напряжения, протянутые по краю поля. Мы спустились слишком низко, поздно было выбирать другую площадку. Поле было слишком маленькое, чтобы можно было сесть, пройдя над проводами, а чтобы пройти под ними, мне надо было проскользнуть между деревьями.

Я повернул машину. Деревья промелькнули по обеим сторонам. Самолет коснулся земли. Провода блеснули у меня над самой головой. Я дал тормоза и быстро остановил машину на мягкой земле. Еще каких-нибудь пятьдесят футов, и мы врезались бы в насыпь, неожиданно выросшую перед нами s конце поля.

Я вылез из рубки, чтоб помочь Лиа де Пути выйти из кабины. Она уже выбралась из самолета и обмахивалась носовым платком. Она говорила с немецким акцентом.

— Ах, Джимми, — сказала она, — всю дорогу вниз я молилась богу, но я благодарна вам, Джимми.

Экзамен

Джонни Вагнер пришел ко мне, чтобы пройти испытания на звание транспортного летчика. Я был тогда инспектором министерства торговли. Джонни знал, что я «строг». Однако он считал меня гораздо более строгим, чем я был на самом деле.

Я знал Джонни и любил его. Он был буквально помешан на авиации и изрядно поработал, чтобы получить возможность учиться летать. Он вытаскивал самолеты из ангаров, втаскивал их обратно, мыл их, работал ночным сторожем и рассыльным, выполнял любую работу, чтобы оплатить часы своей летной учебы. Но я не имел ни малейшего представления о том, как он летает. Ведь, в конце концов, вы можете быть прекрасным парнем, но, как летчик, вы не стоите ни цента, а испытание транспортного летчика должно определить, можете ли вы возить пассажиров без опасности для их жизни.

Уже через три минуты после того, как Джонни влез в машину, я увидел, что он неплохо летает. Тем не менее, я заставил его пройти все испытание от начала до конца. Когда он дошел до крутых виражей, я заставил его сжимать их еще больше. Он делал это неохотно, и я взял управление, чтобы показать ему, как это делается. Я сразу понял, почему он противится. Дело было в самолете. Машина имела тенденцию скользить при крутых виражах. Но я хотел посмотреть, что предпримет Джонни. Поэтому я заставил его проделать это. Он сделал крутой вираж и сразу вошел в штопор. Он попал в непреднамеренный штопор, а это считается непростительной оплошностью при летном испытании.

Я было потянулся к управлению, но затем решил не вмешиваться. Когда Джонки вышел из штопора, я велел ему садиться.

Он вылез из самолета. Лицо у него вытянулось. Он не мог даже говорить, — так много значило для него испытание. Некоторое время я молчал, затем со строгой миной отрывисто бросил ему:

— Ну-с! — и обождал минутку. Бедный малый приготовился к самому худшему. Я прочел это на его лице.

— Ну-с, — продолжал я, — вы выдержали. — И широко улыбнулся.

Джонни разинул рот.

— Но… но… — запинался он, — но ведь я попал в штопор из крутого виража.

— Да, знаю, — сказал я, — но вы также и вышли из него. Главное то, как вы вышли из него. Вы прекратили штопор и вышли из пикирования чисто и плавно, с минимальной потерей высоты и, во всяком случае, не разбив машину. Это был образчик прекрасной работы. Он больше, чем все остальное, показал мне, как вы летаете, хотя уже в первые три минуты я знал что вы летать умеете.

Я никогда не думал, что человек может так радоваться.

Джонни теперь совершает регулярные рейсы через Анды в Южной Америке.

«Cerveza»

Несколько лет тому назад я доставил самолет для Джо и Алисы Брукс на их ранчо в Мексике. Обратно я должен был лететь на самолете, которым они пользовались до этого. Ранчо находилось в восьмидесяти милях от границы, за Орлиным проходом. Бруксы собирались вместе со мной лететь в Нью-Йорк. Оба самолета имели примерно одинаковую крейсерскую скорость. Алиса и я летели на одной машине. Саттер (механик) летел вместе с Джо на другой.

Погода не особенно нам благоприятствовала. С северо-востока наступали плотные серые тучи. У нас не было возможности проверить состояние погоды до тех пор, пока мы не доберемся до Орлиного прохода. Приходилось рисковать.

Джо летел впереди. Все шло прекрасно, но, чем ближе мы подходили к Орлиному проходу, тем погода становилась хуже. Мы летели над маленькой железнодорожной веткой, почти касаясь верхушек деревьев, когда врезались в густую стену тумана. Джо исчез из вида. Я сунулся в гущу тумана и тут же пошел вниз. Недопустимо, чтобы два самолета вместе кружились вслепую. Слишком много шансов на столкновение.

Я выбрал место между кактусами и сел.

Делать было нечего. Оставалось только ждать. Если Джо выберется, то он выйдет над железной дорогой, и мы его увидим.

Прошло десять неприятных минут мы услышали шум мотора. Показался Джо. Он сделал круг и сел рядом с нами.

В это время самолеты окружила толпа орущих мексиканцев. Их было, должно быть, больше сотни. Они казались недружелюбно настроенными, мы не могли понять почему. Никто из нас не говорил по-испански. Наконец, появился парень, по внешнему виду чиновник, украшенный множеством бронзовых медалей. Он знаками объяснил нам, что хочет видеть наши паспорта. Мы не могли их найти. Атмосфера сгущалась. Нам уже представлялось, что мы проведем ближайшие дни в кишащей блохами мексиканской тюрьме.

Тогда я вспомнил, что знаю одно испанское слово. «Рискну употребить его, — подумал я, — посмотрим, что из этого выйдет».

— Cerveza! — скомандовал я. Мексиканцы вытаращили глаза.

— Cerveza! — скомандовал я еще раз. Мексиканцы захохотали.

Вскоре мы сидели в мексиканском баре и пили пиво вместе со множеством вновь обретенных друзей. «Cerveza» — по-испански — пиво[11].

«Да, сэр»

Наша машина ударилась о землю колесами и сделала рискованный. прыжок. Мой инструктор, в кабине впереди меня, схватился за управление, резко дал газ и выправил машину. Дело происходило на маленьком учебном поле близ Брукского аэродрома в Тексасе.

Инструктор обернулся ко мне:

— К чорту, Коллинз, — сказал он, — никогда не врезайтесь колесами в землю, как сейчас. Выравнивайте машину в воздухе, приблизительно на высоте шести футов, а затем ждите, когда она начнет садиться. Потом слегка отводите ручку назад. Когда почувствуете, что машина под вами проваливается, тяните все время ручку на себя, и машина сама сядет. Поднимитесь и попробуйте еще раз.

— Да, сэр…

Я снова сделал то же самое: ударился колесами и подпрыгнул. Инструктор выровнял машину.

— Да нет же, Коллинз, нет, — кипятился он, — шесть футов! Глядите, я вам покажу, что такое шесть футов.

Он поднял самолет, полетел над открытым полем, сделал круг и сел.

— Теперь вы понимаете, что такое шесть футов? — крикнул он, обернувшись ко мне.

— Да, сэр, — соврал я. Я побоялся сказать ему, что плохо вижу землю. Как бы он не послал меня в госпиталь, чтобы там проверили мои глаза. А вдруг они найдут какой-нибудь ничтожный недостаток в моем зрении, незамеченный при первом осмотре, и исключат меня из школы?

— Ладно, в таком случае, поднимитесь и сделайте приличную посадку, — сказал мне инструктор.

— Да, сэр…

На этот раз я выровнялся слишком высоко. Инструктор схватил ручку и предупредил аварию.

— Никуда не годится, Коллинз, — вскричал он, когда самолет перестал катиться. — Не врезайтесь в землю колесами. И не выравнивайтесь на высоте телеграфных проводов. Выравнивайтесь примерно на шести футах. Тогда сажайте машину. Ну-ка, попробуйте еще раз.

— Да, сэр…

— Какого чорта, Коллинз, вы сидите там и твердите «да, сэр», а потом снова делаете сначала все ту же чертову штуку.

— Нет, сэр…

Лунный свет и серебро

Пат рисует. Она также и летает.

Поздно вечером мы сделали посадку в Джексонвиле (Флорида) на ее биплане. Я инструктировал Пат в полете над незнакомой местностью. Мы поспешно дали газ и вновь поднялись. Мы оставили за собой сверканье прожекторов и вели самолет по линии мерцающих аэромаяков, простиравшихся к югу, по направлению к Миами. На безоблачном небе сверкали звезды, но ночь была очень темная. Луны не было.

Вскоре мы долетели до побережья. Слева под нами катил свои белые буруны Атлантический океан. Они неясно обозначали линию прибоя. Справа, на материке, тянулись болота, невидимые в ночной тьме. Вдали, спереди и позади нас, в темноте вспыхивали сверкающими огнями длинные ряды маяков. Под нами медленно проплывали пятна огней, когда мы пролетали над городами.

Впереди появились облака. Мы нырнули под них. Лететь под облаками было слишком низко. Мы поднялись, чтобы оставить их под собой.

Мы вошли в облака. Огни под нами потускнели и исчезли. Мы поднимались в непроницаемой темноте и летели по приборам.

Под нами облака. Они простираются к горизонту во всех направлениях. Звезды зажгли их тусклым серебром. Они мягко волнуются внизу, как таинственное, безграничное море.

Время от времени сквозь просвет в облаках вспыхивают аэромаяки или огни города. Иногда мы различаем тусклое мерцание бурунов, катящихся на берег внизу, под облаками.

Вдруг произошло нечто необъяснимое. Небо на востоке стало светлеть. Была примерно полночь. Я взглянул на запад и затем снова на восток. Да, небо на востоке явно становилось, светлее. Через полчаса восточный край неба стал заметно светлее западного.

Я пристально следил за тем, что происходит на востоке.

Я увидел, как над горизонтом поднялся кроваво-красный край какого-то тела, сверху закругленного, а снизу имевшего неправильную форму. Размеры его быстро росли.

— Луна! — воскликнул я.

Она быстро поднималась. Невидимые облака, далеко над океаном, своими силуэтами придали ей неправильную форму.

Луна взошла над облаками в невероятно короткий срок. Это была полная луна, золотая, торжественная. Она заставила потемнеть облака. Она высеребрила поверхность океана. Сквозь большие просветы в облаках я видел золотую дорожку, уходившую от луны в океан и простиравшуюся до самого берега. Она двигалась вместе с наши. Она мчалась по океану под облаками с той же скоростью, с какой мы летели над ними.

Я сбавил газ и опустил самолет немного ниже.

— Нарисуйте это когда-нибудь, — крикнул я Пат.

Пат пристально вглядывалась в океан. Она ничего не ответила. Но я знал, что она слышала меня.

Пять миль вверх

По окончании летной школы высшего пилотажа и Келли я был назначен на Селфриджский аэродром. В Селфридже находился первый отряд истребителей воздушного корпуса армии. Каждое утро в 8.15 офицеры собирались у начальника отряда. Между нами распределялись обязанности. Затем мы около часу летали в строю, производя тактические упражнения. После полетов мы снова собирались у начальника для обмена мнениями. Этим заканчивалась официальная программа летного дня, и мы расходились для выполнения своих «земных» обязанностей. Скоро выяснилось, что я быстро справляюсь с ними и у меня остается масса времени для самостоятельных полетов. Я до смерти надоедал дежурному офицеру, выспрашивая у него самолеты. Обычно он давал мне машину. Я поднимался один и, ради собственного удовольствия, упражнялся в самых разнообразных фигурах. Это не входило в мои обязанности. Это было чистейшее излишество.

Однажды я бесцельно делал круги на «Хавке». Мне пришло в голову подняться на «Хавке» как можно выше, просто так, неизвестно зачем.

Я дал газ и начал подниматься. Первые несколько тысяч футов я набрал быстро. Но чем выше я летел, тем медленнее поднимался. На двадцати тысячах футов итти вверх было уже трудно. Воздух стал гораздо реже. Мощность мотора сильно упала. Я почувствовал влияние высоты. Дышать было трудно. При вдохе мне не хватало воздуха. Я дышал часто. Сердце билось быстрее. Я был слезно оглушен. Дело происходило летом, но мне было очень холодно.

Я взглянул вверх, на небо. Оно имело глубокий синий цвет. Такого синего неба я еще никогда не сидел. Я посмотрел вниз, на землю. Селфриджский аэродром казался сверху совсем крошечным. Маленький городок Маунт Клеменс приблизился вплотную к аэродрому. Озеро Сент-Клер выглядело как небольшой пруд. Детройт, казалось, лежал почти подо мной, хотя я знал, что он находится примерно в двадцати милях от Селфриджского аэродрома. Я различал внизу множество мичиганских городков, лежащих к северу и северо-западу от Селфриджа. Все подо мной, казалось, сдвинулось теснее. Земля внизу застыла в неподвижности. Я словно повис среди огромного пространства. Мой альтиметр показывал двадцать три тысячи футов.

Я был оглушен. Чувства мои притупились. Я плохо владел своими движениями. Кроме того, мне было холодно.

Прибор показал двадцать четыре тысячи пятьсот футов. Я толкнул ручку от себя и пошел вниз.

Я очень быстро терял высоту, сначала с очень большой легкостью. Затем спуск пошел все более нормально. В моих ушах сильно шумело, хотя я опускался достаточно медленно, чтобы постепенно приспособиться к меняющемуся атмосферному давлению.

На земле было жарко и душно.

Вечером за обедом я встретил нашего врача.

— Сегодня я поднялся на «Хавке» до двадцати четырех тысяч пятисот футов, — заявил я ему с гордостью. — А действительно, забавное ощущение наверху без кислорода.

— Без кислорода? — переспросил он.

Я кивнул головой.

— Вы с ума сошли, — оказал он. — Нельзя подняться на такую высоту без кислорода. Средний предел для летчика приблизительно от пятнадцати до восемнадцати тысяч футов. Вы молоды и в хорошей форме. Может быть, вы дошли до двадцати. Вам показалось, что вы были выше.

— Нет, это мне не показалось, — ответил я, — я действительно поднялся на такую высоту.

— Вам было не по себе и все это вам померещилось, — сказал он, и добавил: — Не шутите с такими вещами. Без кислорода на большой высоте вы легко можете потерять сознание. Прежде, чем вы придете в себя, вы можете очень долго падать. Так недолго сломать себе шею…

Воздушное сражение

Я летел в школьном отряде истребителей, SE-5. Другой школьный отряд истребителей МВ-3А летел на несколько тысяч футов выше.

Отряд над нами был нападающей стороной. Наш отряд представлял оборону. Мы разыгрывали сражение. Аэродром Келли и школа высшего пилотажа лежали под нами.

Приходилось следить за лидером, за другими машинами отряда и за вражескими самолетами.

Я видел, что отряд противника, находившийся сзади и выше нас, приготовился к атаке и устремился вниз к нам.

Я взглянул на самолет лидера. Он сигнализировал резкий поворот налево. Все самолеты нашего отряда тоже сделали резкий вираж налево. Атакующий отряд прошел над нашими хвостами и пролетел вправо.

Затем я увидел, как атакующий отряд повернул налево и стал снижаться для боковой атаки.

Я взглянул на лидера. Он сигнализировал поворот направо, и вся эскадрилья повернула за ним. Мы шли навстречу атаке другого отряда.

В тот момент, когда я выровнялся после поворота, мой самолет резко накренился, и мне на мгновенье показалось, что что-то промелькнуло у меня над головой. Я не мог понять, что произошло. Лидер сигнализировал новый поворот. Я следовал за ним в нескольких поворотах, быстро сменявших друг друга. Мы увертывались от вражеского отряда. Я все еще пытался сообразить, что произошло в тот момент, когда мой самолет накренился.

Потом меня осенило: кто-то из вражеского отряда, в то время как отряд пикировал на нас, выровнялся как раз во-время, чтобы не столкнуться с моей машиной. Когда он выходил из пике, я прошел под ним и непосредственно за ним, а воздушное завихрение за его машиной накренило мой самолет.

Я почувствовал себя очень неважно. «Чорт возьми, и близко же, должно быть, он прошел», — подумал я.

Немного погодя мы окружили инструкторов, критиковавших наши полеты. Я слушал не особенно внимательно и вглядывался в лица других учеников. Вскоре я заметил ученика, также оглядывавшегося по сторонам. Это был Линдберг. Он летел в неприятельском отряде. Когда обсуждение полетов было закончено, я подошел к Линдбергу.

— Скажи, — спросил я его, — не подошел ли ты близко к кому-нибудь во время лобовой атаки?

Он широко ухмыльнулся.

— Да, — ответил он, — это был ты?

— Да.

— Ты видел меня? — спросил он.

— Нет, — сказал я, — я тебя почувствовал.

— Это хорошо, что ты меня не видел, — сказал Линдберг, — потому что, если бы ты меня увидел, ты тоже взял бы кверху, и мы налетели бы друг на друга.

Над Акроном

Том летел слева, впереди меня. У нас обоих был PW-8. Мы держали курс к Юнионтауну (Пенсильвания). Там открыли новый аэродром. Нам предстояло совершать там фигурные полеты.

Мы летели в молочной осенней мгле на высоте семи тысяч футов. Под нами катился штат Огайо. Он был виден только прямо под нами в пределах угла в сорок пять градусов. Вне этих пределов местность потонула во мгле и терялась из виду.

За ведущим краем нижнего правого крыла я увидел город. Это был Акрон. Я толкнул ручку вперед и дал газ. Мне захотелось устроить концерт студенческому клубу на сверхскоростном мощном самолете.

Спускаясь, я ревел громче и громче. На дворе студенческого клуба не видно было ни души. Я резко вышел из пике над самой крышей колледжа и стал почти вертикально набирать высоту. Взлетев, я оглянулся. Во дворе было полно народу.

Я сделал горку и снова ринулся вниз, к дому. Я подошел к нему так близко, как только возможно, чтобы не задеть его, и снова с ревом пошел вверх.

Затем я в третий раз спикировал над домом. Когда я на этот раз выходил из пике, я сделал двойную моментальную бочку. Больше я не оглядывался и поднялся, взяв курс на Юнионтаун. Вскоре я догнал Тома.

На обратном пути из Юнионтауна я был вынужден из-за плохой погоды сделать посадку в Акроне. Том улетел на день раньше меня. Я был один.

Когда я вылезал из самолета, ко мне подошли товарищи из аэропорта. Они стали расспрашивать меня, не летел ли я над Акроном на PW-8 несколько дней тому назад. Я ответил:

— Нет, а что?

Они показали мне вырезку из местной газеты. Она гласила:


«Летчик пугает Акрон — жители в опасности
Сегодня в полдень над Акроном появился небольшой скоростной биплан. Он проделал ряд быстрых подъемов, пике и штопоров низко над центром города и вверг в панику население. Очевидцы говорят, что самолет чуть не задевал за крыши зданий и несколько раз почти врезался в уличную толпу.
Администрация госпиталя обратилась к городским властям с жалобой на то, что самолет проревел над самым госпиталем, напугав одних пациентов и угрожая жизни других. Подобные жалобы поступали со всех концов города.
Городские власти сообщили нам, что имя летчика известно. Это бывший житель Акрона и студент акронского университета. В настоящее время он на службе в военной авиации. Из официальных источников нам заявили, что о возмутительном поступке летчика сообщено военным властям того аэродрома, где он работает».


— Не понимаю, какой дурак мог это сделать? — сказал я, отдавая вырезку товарищам.

Остановился я у дяди. Вечером за обедом аппетит у меня был средний. Спал я тоже неважно.

— Что это с тобой, Джим? — допытывался у меня дядя на следующее утро за завтраком. — Почему ты ничего не ешь?

— Я не очень хорошо себя чувствую, — ответил я.

Днем я возвратился в Селфридж. Там никто и не слышал о моей проделке. Вечером я пообедал с большим аппетитом.

Слезы и трюки

— Начните снова, попробуйте еще раз, — крикнул я.

— Да, сэр, — крикнул в ответ ученик на заднем сиденье.

Я почувствовал, как рычаг под моей левой рукой дернулся вперед до отказа. Я отвел его назад.

— Давайте газ более медленно и плавно, — крикнул я назад, не оглядываясь.

— Да, сэр, — донесся голос ученика из задней кабины.

Я почувствовал, как рычаг под моей левой рукой двинулся вперед медленно и плавно. Рев мотора усилился. Машина затряслась по неровной почве. Хвост самолета поднялся, а нос опустился. Затем нос повернул влево. Мне хотелось нажать правую педаль, чтобы выровнять машину; я сидел недвижим. Нос снова стал прямо и затем сделал скверный поворот направо. Мне хотелось дать левую ногу, чтобы выровнять машину, я не двинулся. Нос перестал поворачиваться. Мы катились довольно быстро. Потом мы еще раз ударились об землю, подскочили в воздухе и там остались.

Я взялся за нос большим и указательным пальцами левой руки и повернул голову налево так, чтобы ученик видел мой профиль. Самолет сделал вираж налево. Я ощутил резкий порыв ветра с правой стороны лица и почувствовал, как меня прижимает к правой стенке кабины. Мы скользили на крыле. Я хотел немного освободить правую педаль и прекратить скольжение. Вместо этого я несколько раз похлопал себя правой рукой по правой щеке так, чтобы ученик мог это видеть. Я почувствовал, что педаль управления под моей правой ногой двинулась вперед. Мы перестали скользить. Самолет вышел из виража и некоторое время летел прямо. Затем он снова сделал вираж налево, снова выровнялся и опять некоторое время летел прямо. Затем все повторилось сначала. Наконец, я почувствовал, что рычаг под моей левой рукой ушел назад до отказа. Шум мотора затих, и мотор сделал несколько выхлопов. Самолет перешел в планирование. Во время планирования он сделал ещё один поворот налево и затем опять выровнялся. Мы планировали по направлению к маленькой лужайке, с которой поднялись в воздух. Эту лужайку вблизи Брукского аэродрома военная летная школа использовала в качестве учебного поля.

— Скверно, — крикнул я назад, — вы рывком давали газ. При старте вы плутали по полю как пьяный. Что, у вас не хватает сил выжать педаль? Вы скользили на поворотах. Поднимитесь снова и повторите. Посмотрим, выйдет ли у вас что-нибудь на этот раз…

В то утро я говорил ему это примерно в двадцатый раз.

Я почувствовал, как рычаг под моей левой рукой дернулся вперед. Я отвел его назад.

— Чорт возьми, давайте газ медленней и…

Меня прервал голос из задней кабинки.

— Лейтенант, я думаю, что у вас никогда больше не будет такого тупого ученика, как я.

Голос дрожал. Парень плакал.

— Эй, послушайте, — сказал я, — я задал вам такую гонку потому, что хочу не меньше вашего, чтобы вы одолели эту премудрость. Я бы не стал этого делать, если бы считал вас безнадежным. А теперь, сядьте-ка свободнее, успокойтесь и не думайте об этом. Завтра ваши дела пойдут лучше.

Ученик только было собрался открыть рот, но я быстро отвернулся, уселся на место и дал полный газ. Мотор взревел. Я не слышал, что сказал ученик.

Я взлетел по крутой спирали. Затем, пикируя, дошел почти до земли и пролетел под какими-то проводами высокого напряжения. Выйдя из пике, я нацелился на пасущуюся на лугу корову. Корова весьма забавно подпрыгнула. Поднявшись, я сделал мертвую петлю, окончив ее у самой земли. Все это противоречило военным правилам и делалось только для забавы. Я снова поднялся на значительную высоту и неторопливо пролетел над Брукским аэродромом. Выключив мотор для посадки, я обернулся назад, чтобы взглянуть на ученика. Он смеялся. На его покрытом пылью лице виднелись светлые полоски, — следы слез.

Через континент

1.45 ночи. Огни объединенного аэропорта в Бербенке (Калифорния), откуда я вылетел пятнадцать минут тому назад, исчезли. Я знал, что подо мной лежат невысокие горы, но не видел их. Я знал, что в нескольких милях к востоку от меня находятся другие, высокие горы, но не видел их. Передо мной на доске светились циферблаты приборов. К югу от меня простиралось море огней Лос-Анджелоса и его окрестностей. Над собой я видел звезды в безоблачном, безлунном небе. Я делал круги, чтобы набрать высоту и оставить под собой высокие горы.

На тринадцати тысячах футов я выровнялся и взял курс по компасу на Вичиту (Канзас). Я пролетел над высокими горами, даже не увидев их. Там, где должны были быть горы, я различал в темноте только случайные огоньки. Я знал по карте, что за хребтом лежат невысокие горы и пустынные долины.

Долины промелькнули, впереди неясно вырисовывается горный хребет Санге де Кристо. Двенадцать тысяч футов. Я прохожу над хребтом и лечу над волнистой низкой местностью. Вскоре подо мной расстилаются плодородные равнины западного Канзаса.

В аэропорте Вичиты меня ожидали цистерны с горючим. Репортеры задавали мне вопросы и щелкали фотоаппаратами. Мне сказали, что я по времени отстаю от Линдберга. Из толпы выскочила женщина, она взобралась на край самолета и поцеловала меня. Через пятнадцать минут после посадки я отделился от земли, держа курс на Нью-Йорк.

Было очень тяжко. Было жарко. Я чувствовал себя несчастным в меховом летном костюме. Было дьявольски больно сидеть на твердом чехле парашюта и хотелось встать хотя бы на минутку. В Вичите мне не удалось выйти из самолета.

Облака исчезли. Города теснятся друг к другу. Они становятся больше, а фермы меньше. Больше железных дорог и шоссе. Индустриальные города. Подо мной катится восточная часть Огайо.

Питсбург был окутан дымом. Аллеганские горы едва виднелись во мгле. Сумерки сгущались.

Горы подо мной проплывают в сумерках как сновидения. В ясном небе загораются звезды. В городах и на фермах зажигаются огни.

Стемнело. Слева видны мерцающие аэромаяки почтовой трассы Кливленд — Нью-Йорк.

Нью-Йорк. Подо мной во тьме плещет необъятный океан света. За ним тянется Лонг-Айленд. Я знаю, где должен находиться Рузвельтовский аэродром. Мне кажется, я вижу его аэромаяк. Он ли это? Что это там за маяк? Маяки повсюду. Они мерцают всеми цветами радуги. Я вспоминаю, что сегодня четвертое июля и поэтому мне придется потратить уйму времени, чтобы найти аэродром. Наконец, я отличил огни Рузвельтовского аэродрома от фейерверков и начал снижаться.

Прожектора приближались. Мой «Локхид Сириус» с окрашенными в белый и красный цвет крыльями выскользнул из темноты. Он низко пролетел над краем поля, засверкал в лучах прожекторов, приземлился, покатился по аэродрому и остановился.

На поле была толпа. Вечернее празднество на аэродроме.

Люди из толпы бросились ко мне. Джордж вспрыгнул на крыло и наклонился над краем кабинки. Я рулил к ангару.

— Поздравляю, — крикнул Пик, стараясь перекричать шум мотора.

— С чем? — крикнул я в ответ.

— Побил рекорд, мальчик!

— Ты спятил, — ответил я. Мне понадобилось шестнадцать с половиной часов. Линдберг сделал это в четырнадцать сорок пять.

Летчик добирается домой

Как-то днем я слонялся по Рузвельтовскому аэродрому, не имея в виду ничего интересного. Ко мне подошли знакомые и сказали, что они сейчас летят на юг. Это были летчики-любители.

Южнее стояла скверная погода, а они имели мало опыта в слепых и ночных полетах. Я сказал, что полечу с ними до Вашингтона, а к тому времени, может быть, прояснится.

Когда мы добрались до Вашингтона, погода совсем испортилась. Мне не хотелось отпустить их одних в пелену тумана на ночь глядя, поэтому я вызвался лететь до Гринсборо. Туман сгущался. Нас прижимало к земле. Мы имели уже не больше двухсот футов и все время продолжали снижаться. Когда мы сели в Гринсборо, мне не оставалось ничего иного, как следовать дальше, пробивая туман.

После скудного ужина мы снялись курсом на Джексонвилль. Был час ночи. Я едва различал огни аэромаяков. Обернувшись к девушке, сидевшей сзади меня, я сказал ей, что если мы потеряем маяк позади нас, прежде чем увидим другой впереди, нам придется возвратиться. В этот момент исчезли оба маяка. Я начал поворачивать обратно. Внезапно все небо осветилось. Казалось, что огромная метла счистила все тучи.

Мы сели в Джексонвилле в пять часов утра без всяких приключений. Я распрощался с самолетом и пассажирами, а затем стал соображать, как добраться до Нью-Йорка. Я решил проситься на попутные автомобили и таким образом сэкономить проездную плату. Это отняло у меня три дня. Когда я явился домой, весь потрепанный, с соломой в волосах, моя жена решила, что я сошел с ума.

Доброта убила

У Эрла Саути было столь мягкое сердце, что он убил одного парня. Я не хочу сказать, что Эрл действительно убил его, но из нижеследующего рассказа вы можете убедиться, что это именно так.

Саути встретился с этим парнем во время войны, когда работал инструктором на аэродроме Вилбур Райт. Парень попал туда, чтобы научиться летать и затем отправиться во Францию, где ему предстояло убивать немцев или быть убитым немцами. Почему-то дело у него не шло на лад. Это бывает со многими. Часто, когда люди начинают учиться летать, у них ничего не получается. Некоторые действительно не имеют летных способностей, таким не следует и браться за это дело. Но иногда вам попадается такой ученик, у которого, в конце концов, дело все-таки налаживается, и все идет прекрасно.

Парень явился к Саути на проверку. Его намеревались исключить. Он был так явно убит мыслью о том, что его собираются перевести из воздушной службы в другие войска, он так любил летное дело, что Саути пожалел его.

Саути долго с ним возился, давал ему дополнительные уроки и, в результате, парень прошел испытания. Он впоследствии даже сам стал инструктором и притом очень хорошим.

Некоторое время спустя этот парень был переведен на Эллингтонский аэродром в Хоустоне (Тексас). В Эллингтоне он так навострился, что был назначен контрольным летчиком и поставлен во главе отдела.

Однажды к нему пришел ученик, чтобы пройти проверку. Его намеревались исключить. Малый был совсем убит этим, как и он сам в свое время. Как Саути когда-то, он дал ученику поблажку. Через три дня ученик заморозил управление, вошел в штопор и разбился вместе со своим мягкосердечным инструктором…