Пожалуй, пару фунтов сбросить не мешает. Лишний вес всегда сразу отражался на ее лице, тут же терялись ее высокие красивые скулы.

– Что тебе хочется на обед? – спросила Дебби уже в дверях.

Хлоя скорчила гримасу. Обед! Как она в семь утра могла знать, что ей захочется в час дня?

– Принеси мне тунца на ржаном хлебе и яблочный сок, дорогая, – ответила Хлоя и повернулась к Трикси, которая рылась в черном комоде, где хранились драгоценности Миранды.

Жемчуг, бриллианты, рубины, изумруды, золотые побрякушки искрились в ее руках.

– Я думаю, жемчуг от «Шанель» будет отлично смотреться с этим нарядом, – сказала Трикси, критически оценивая подобранный ею элегантный ансамбль. – Или ты хочешь надеть эту золотую цепь от Кеннета Лейна?

– Как скажешь, дорогая. – Хлоя доверяла безупречному вкусу Трикси в подборе аксессуаров к ее туалетам, которых она за неделю меняла по девять-десять.

– Что ты скажешь о серьгах «Живанши»? Они смотрятся роскошно.

– Тебе они не кажутся великоватыми? – рассеянно спросила Хлоя, занятая своими ресницами.

– Дорогая, для «Саги» не существует такого понятия, и ты должна это знать!

Когда Хлоя надела облегающий красный костюм, Трикси отошла назад, оглядывая свое творение и одергивая юбку Хлои, которая несколько сборила на талии.

– Немножко прибавила, а? – Трикси уже привыкла к колебаниям веса своих звезд. Даже два лишних фунта портили картину – ведь каждый наряд облегал фигуру, как вторая кожа.

– Спасибо, дорогая. Но ты сегодня тоже не Твигги. – Они улыбнулись друг другу; их добродушные подшучивания помогали сохранять бодрость даже в семь утра.

По пути на площадку номер два Хлоя столкнулась с Пандорой. На ней был серый фланелевый костюм от Тьерри Маглера, накладные плечи которого были настолько огромны, что Пандора напоминала футболиста. Ее рыжий парик был стилизован под мальчика-пажа, по моде сороковых годов, на губы наложен сиреневый блеск, на веках – золотистые тени. Пандора выглядела стильно и шикарно.

– Привет! Как тебе понравилась вчерашняя серия? – Пандора была приветлива и дружелюбна со всеми.

Она была не бог весть какая актриса, но работала она мягко и профессионально и знала, что ей просто повезло отхватить роль в таком популярном сериале, получая по двадцать пять тысяч за серию.

– Мне кажется, твоя сцена в суде была блестящей, действительно блестящей. – Хлоя, если кого-то хвалила, то всегда искренне.

– Спасибо, дорогая, эта сцена действительно хорошо написана. А что скажешь о ней? – Пандора жестом указала па Сисси, которая уже восседала в своем режиссерском кресле, с бумажной салфеткой, прикрывавшей ее бирюзовое платье, закуривая первую из традиционного множества сигарет, которые она выкуривала за день, извергая потоки брани на всех, кто попадался на глаза. – Будь осторожна, кое-кто встал сегодня не с той ноги, – предупредила Пандора.

– Что еще нового? – рассмеялась Хлоя.

Сэм стоял на площадке, потягивая кофе и болтая со съемочной бригадой. Он держался со всеми просто, стараясь быть как можно более общительным, шутил, словно извиняясь за стервозность своей жены. Ребята из съемочной группы сочувствовали ему. Макси, один из них, однажды сказал Хлое:

– Немудрено, что он педик. С такой коровой-женой я бы тоже предпочел мальчиков.

Как и все остальные, Хлоя презирала Сисси и обожала Сэма. Она чмокнула его в густо нагримированную щеку, отметив с тревогой, что за последние дни она несколько усохла.

Сэм выглядел неважно. Его всегда роскошные коричневатые усы смотрелись неухоженными и куцыми. Густой коричневый накладной хохол, который он всегда носил, выглядел странно, как будто Сэма обкорнали. Может быть, впечатление, что Сэм нездоров, создавалось из-за того, что он был в пижаме и халате и загримирован под больного. Снимали сцену, в которой Сэм-Стив лежал в коме в больнице, а три его жены, одна настоящая и две бывшие, стояли вокруг постели, молясь за его выздоровление.

– Твой кофе, дорогая.

– Привет, Ванесса. – Хлоя улыбнулась своей новой ассистентке.

Поскольку, став звездой, уже трудно было работать лишь с одним секретарем, Хлоя начала присматривать кого-нибудь на должность личного помощника, который бы занялся разборкой сотен приглашений на интервью и личные встречи, огромной зрительской почтой и чтением сценариев, шедших теперь к ней потоком.

Ванессу Вандербилт уже изрядно утомил ее бизнес с драгоценностями. Прекрасные вещицы по той цене, которую она могла позволить себе заплатить, сегодня стали недоступны, и Ванесса начала подыскивать что-нибудь более подходящее для жизни. Однажды, когда Хлоя летела из Лондона, где она навещала Аннабель, они с Ванессой оказались рядом в самолете. Хлоя сказала Ванессе комплимент, отметив ее золотые с изумрудами браслеты, а Ванесса ответила, что они продаются. Удивленная и взволнованная, Хлоя, вопреки запретам своего менеджера, выписала чек на двенадцать тысяч долларов и защелкнула на запястьях любимые украшения Эмералд. Женщины отметили сделку шампанским и после третьего бокала пустились в откровения. Они обнаружили, что у них много общего.

Они смеялись, рассказывали друг другу интимные подробности своей жизни и чувствовали себя родственными душами. Самолет еще не приземлился, а Ванесса уже приняла предложение попробовать себя в роли личного помощника Хлои на три месяца. Пока сделка была удачной. Хлоя и Ванесса понимали друг друга с полуслова к великой зависти Сисси, которая не выносила прекрасных деловых отношений вокруг себя, особенно если партнеры были женщинами. Ей не удавалось удержать ни помощников, ни домашнюю прислугу дольше нескольких месяцев.

– О\'кей, давайте попробуем порепетировать, – пригласил всех Нед, первый ассистент режиссера.



Четверо актеров прошли на съемочную площадку. Сэм скинул халат и с удовольствием улегся в постель. Слава Богу, ему в этой сцене нечего было делать – только стонать. Он чувствовал, что сумеет передать это довольно реалистично. Прошлая ночь была кошмарной. Сисси была в отвратительном настроении. Ее зависть к Хлое подогревалась постоянно, стоило ей открыть журнал или колонку сплетен в газете. Прошлой ночью ее охватила ярость после заметки Арми Арчерда:

«Карьера Хлои Кэррьер набирает силу. Самая популярная телезвезда собирается ставить и играть главную роль в своем мини-сериале «Экстаз» в сотрудничестве с «Хаммерсмит Продакшнз». Съемки начнутся в Лондоне и Мадриде, когда у Хлои Кэррьер будет перерыв в съемках «Саги».

– Будь она проклята! – Сэму едва удалось увернуться.

Сисси с такой силой швырнула газету через всю комнату, что даже тропические рыбки, лениво плавающие в своем пятитысячедолларовом аквариуме, со вкусом вмонтированном в полированный гранит над настоящим дровяным камином, торопливо спрятались за нарисованными скалами.

– К черту эту суку! Почему, ну почему именно она ставит свои собственные чертовы мини-серии? Что случилось с моим агентом? – неистовствовала Сисси, наливая в стакан щедрую порцию водки «Смирнофф».

Сэм лежал на рыжеватой кожаной софе, пытался смотреть видеофильм с Джоном Уэйном и чувствовал себя слабым и больным.

А сейчас он лежал в больничной постели на съемочной площадке номер два, чувствуя себя еще хуже. В перерыве съемки три женщины, стоявшие вокруг него, без умолку обсуждали сегодняшнюю заметку в колонке Арми Арчерда о фильме: «Америка: ранние годы». Автор распинался о прелестях нового сериала, который пойдет в лучшее эфирное время, и о том оживлении, которое внесло в телеиндустрию появление Берта Хогарта в качестве режиссера этого сериала.

– Я слышала, он заинтересовался Эмералд Барримор, хочет пригласить ее на роль Эвелин, – сказала Пандора, терпеливо ожидая, пока Тео закончит уже в сотый раз расчесывать ее рыжий парик.

– Неужели? – усмехнулась Сисси, поднося к губам мундштук с сигаретой. Ее загорелые птичьи ручки увенчивались алыми коготками, которые как нельзя лучше сочетались с линией ее тонких губ. – Неужели они рассчитывают, что им удастся вытащить ее из постели или оторвать от бутылки на время, достаточное для съемки? – Сисси зловеще рассмеялась.

Пандора и Хлоя проигнорировали эту реплику, но Сэму удалось выдавить слабую улыбку. Он что-то неважно себя чувствовал. Надо найти время на медосмотр.

– Ну-ну, дорогая, – обратился он к жене. – Ты же знаешь, что у Эмералд была целая серия неудач. Будем надеяться, она получит роль. Она отличная девчонка. Ей нужна эта роль.

«Хм, – прикинула тут же Сисси, – если Эмералд действительно получит роль, это даже к лучшему. Эмералд могла бы вышибить эту британскую сучку с первых страниц и обложек журналов».

Успех Хлои день ото дня все больше раздражал Сисси. Это уже было подобно наваждению. Наваждению ненависти. Лишь один человек на свете ненавидел Хлою еще сильнее.



Кэлвин лежал на грубой серой простыне, стараясь не вслушиваться в омерзительный разговор своих сокамерников. Они, как всегда, говорили о сексе. Других тем просто не существовало. Случалось, правда, речь заходила о бейсболе или футболе, иногда новый сокамерник вызывал мимолетный интерес, но, в основном, все заключенные были озабочены лишь одним: сексом.

Сейчас они увлеченно обсуждали интимные подробности последнего номера «Пентхауза». На картинке была изображена женщина, ноги ее широко раздвинуты, и взгляду открывалось зрелище, доступное обычно лишь гинекологу. Мужчины были уже на взводе. Кэлвин знал, что последует дальше. За три года он изучил это слишком хорошо. Они будут заниматься сексом друг с другом, причем один будет притворяться женщиной из «Пентхауза». Иногда они проделывали это и с Кэлвином, даже если он сопротивлялся. Он уже прошел через все это. В первый же день, как появился в тюрьме, испытал на себе местные обычаи. Периодически это повторялось. Кэлвин не отличался красотой, но он был, безусловно, молод, у него были светлая кожа и крепкое тело. Все остальные прелести и достоинства дорисовывала уже фантазия покушавшихся на него.

Тюрьма напоминала своеобразный котел, в котором бурлили подавленные сексуальные желания на девяносто процентов здоровых, сильных мужчин, чьим единственным занятием на какое-то время стали фантазии на тему секса.

Кэлвин попытался притвориться спящим, но это не помогло. К нему подошел Колински, здоровый двадцатитрехлетний поляк с темными волосами, гнилыми зубами и огромным членом.

– Вставай, Кэлвин, старина. Пора хорошо провести время со старым другом.

Кэлвин знал, что, если станет сопротивляться, попросту будет избит. Охрана смотрела на это сквозь пальцы. Иногда они первыми «пробовали» новеньких симпатичных «девственников». Поддавшись атаке Колински, Кэлвин просто отключился, и единственное, что жило в его сознании, была ненависть к Хлое Кэррьер, которая была виновата в том, что с ним произошло, и еще мысль о том, что ему оставалось лишь пятнадцать месяцев до избавления от этого кошмара.

22

Со времени окончательного разрыва с Джошем личная жизнь Хлои стала объектом самого пристального интереса со стороны бульварной прессы и колонок сплетен, которые печатали о ней любую пошлость, какую только могли обнаружить.

Стоило Хлое непринужденно побеседовать с мужчиной на приеме, в прессе уже объявлялось об их романе. Более двух свиданий с одним и тем же человеком – и Хлоя была уже помолвлена. Более шести встреч – и вы накануне свадьбы. Со времени разрыва с Джошем у Хлои не было серьезных увлечений. С Джонни они иногда встречались, могли провести и ночь вместе, но их не связывали глубокие чувства. У Джонни был целый букет любовниц. При надвигавшейся угрозе СПИДа Хлоя вовсе не собиралась рисковать своей жизнью ради случайного знакомца, каким бы привлекательным он ни был. К тому же начали сказываться три года известности и «звездной» славы. Хлоя становилась все более раздражительной, вспыльчивой и безразличной ко всему, кроме «Саги».

– Тебе нужен мужчина, дорогая, – заметила однажды за обедом Дафни. – Хороший мужчина.

– Да, а их трудно отыскать в этих краях, – добавила Ванесса.

Хлоя, сжав губы, молча пила «Перье» со льдом, делая вид, что ее этот разговор вовсе не касается. Дафни не отступала.

– Ты выглядишь не очень-то счастливой.

– Для счастья мне не нужен мужчина, – огрызнулась Хлоя, закуривая сигарету и устало раздавая автографы.

Столик, за которым они сидели, стоял в углу студийного кафе, но все равно взгляды всех были прикованы именно к нему. Поклонники толпами стекались на экскурсии по студии. Самый большой интерес вызывало посещение съемочной площадки «Саги». И неважно, что актеры снимали сцены, которые требовали полного внимания. Эбби и Гертруда, понимая, что «Сага» открыла им золотую жилу, разрешали туристам свободно заходить на площадку и даже обеспечивали им гида.

– Знаешь, Ванесса, я не хочу сказать, что становлюсь шизофреничкой, но видишь эту женщину с фото аппаратом, вон там? – спросила Хлоя.

Ванесса взглянула на неприметного вида женщину, одетую в тускло– коричневый габардиновый брючный костюм, которая сидела, поминутно оглядывая зал и слишком часто возвращаясь глазами к Хлое.

– Что тебе в ней не нравится? – спросила Ванесса.

– Я ее боюсь. Клянусь, она из прессы. Я ее здесь уже несколько раз видела. Она даже как-то притаилась на площадке, подслушивая мой разговор по телефону с Аннабель.

– Ты шутишь? – встревожилась Ванесса.

Она всегда старалась оберегать Хлою.

– Нет. Она слонялась по студии, болтала с ребятами из съемочной группы. Я думала, она парикмахер из того полицейского сериала, что снимают рядом с нами; потом я увидела, как она делает какие-то пометки в своей книжке. Проверь ее, Ван.

– Хорошо, шеф, – ответила Ванесса.

Она взглянула на женщину, которая тут же отвернулась. Хлоя была права: она похожа на журналистку. Английскую, скорее всего, и вполне вероятно, что из какой-нибудь бульварной газетенки.

Пресса теперь упивалась смакованием подробностей прошлой жизни Хлои, вплоть до самых мелочей. В числе тех, у кого брали интервью, оказывались ее школьные подруги, учителя, музыканты, с которыми она начинала. Рик, ее старый любовник с тех времен, когда они вместе гастролировали по английским провинциям, продал свои лирические мемуары о «бурном романе» с Хлоей в «Сан»; репортеры постоянно ожидали Ричарда, Сьюзан и Аннабель, выуживая любые осколки информации о личной жизни самой известной до сих пор британской актрисы. Хлоя жила в постоянном страхе, что пресса докопается до того, что Аннабель ее настоящая дочь. Одна паршивая газетка не погнушалась даже тем, чтобы нанести визит в Сомерсет Хауз, Британский регистр рождений и смерти, и опубликовала свидетельство о рождении Аннабель, дабы никто из читателей не смог усомниться в возрасте девушки. Если это будет продолжаться, то с таким же успехом они смогут обнаружить, что 15 января 1964 года, в родильном доме в Плимуте родилась девочка, отец неизвестен, мать – Хлоя Кэррьер, двадцати одного года, род занятий – певица. Хлою мучили ночные кошмары, она представляла, какой след оставит это в жизни Аннабель.

Хлоя презирала себя за то, что становилась циничной и трусливой, но беспрерывная атака на ее личную жизнь, которую вели и пресса, и поклонники, омрачала ее безоблачное настроение. Работа была тяжелой. Чего стоила хотя бы эта рутина с прической, макияжем, переодеваниями, которая занимала по двенадцать часов в день.

Утомительно было сохранять на лице улыбку, принимая в день по пятьдесят – шестьдесят посетителей, которые набирались смелости заговорить лично со своей королевой – Мирандой. Да простит ей Бог, одного она как-то вышвырнула. Хотя Гертруда и бранилась, говоря, что каждый отвергнутый поклонник оборачивался сотнями потерь в зрительской аудитории. «Стоит обидеть одного, и он расскажет об этом десятерым своим друзьям, которые, в свою очередь, поделятся этой обидой с десятком своих приятелей».

– Будь любезна с ними, когда ты на пути к вершине, – предупреждал Джаспер. – Сегодня ты можешь быть любимицей сезона, но те же поклонники будут поджидать тебя и на спуске с вершины, а он непременно произойдет, любовь моя. Это уж поверь мне. Каждому актеру отмерен свой срок в искусстве. Для некоторых – таких, как Кэри Грант, Кэтрин Хепберн – это пятьдесят лет и больше. Для других – особенно это касается телезвезд – он может быть пятнадцать месяцев, недель и даже дней. Публика ведь…

– Непостоянна! Я знаю, Джаспер. Ты мне это говорил уже миллион раз. Я знаю, что такое публика.

– Умница. Помни об этом. И не задирай нос.

– Не буду. – Хлоя уже почти кричала. – Я просто пытаюсь остаться самой собой.

Мужчинам не оставалось места в ее жизни. Даже в редкие выходные она была занята многочисленными интервью и фотосъемкой. А примерки с Трикси и Рудольфо оборачивались часами кропотливого и напряженного труда. И, кроме всего прочего, надо было учить текст, участвовать в обсуждениях сценария, найти время на еженедельный маникюр и педикюр, регулярную гимнастику, массажи, нельзя было отставать от моды. Так что времени не оставалось даже на газету и приличный сон, не говоря уж о том, чтобы встретиться с мужчиной.

– Если бы только публика знала, какая мясорубка эта так называемая сказочная жизнь актеров, – вздыхала Хлоя, в то время как Нед уже давал сигнал, что ее пятидесятиминутный перерыв на обед окончен.

Обеды всегда вызывали у нее несварение. Все было в спешке, на ходу. Пока она уходила с площадки, переодевалась из расшитого бисером платья или другого шикарного наряда в свой повседневный костюм, шла в кафе, ждала, пока принесут салат из тунца и «Перье», обменивалась новостями с Ванессой и Дафни, которая иногда заходила, уже пора было возвращаться на сцену.

– О-хо-хо, о-хо-хо, пора на работу. Вы прямо как труженики-гномы, – шутила Ванесса.

– Я думаю, дорогая, тебе нужен мужчина, хотя бы с чисто медицинской точки зрения, и у меня на примете есть как раз один. Именно то, что тебе нужно, и очень красивый, дорогая. – Дафни все не унималась; всякий раз, когда они встречались за обедом, она обязательно сводила разговор к этой теме.

Ванесса хихикнула. Она обожала романтические знакомства и интриги.

– Кто же он, кто-нибудь, кого мы знаем? Я бы тоже хотела, чтобы она с кем-нибудь спарилась. А то ведь начинает уже меня раздражать. – Ванесса улыбнулась, поддразнивая Хлою.

Она души в ней не чаяла, хотя иногда у них и бывали стычки. Ванесса стала для Хлои просто незаменимой, ловко устраивая светские мероприятия, деловые встречи, решая проблемы с нарядами. Она была и доверенным лицом Хлои, и исполнителем; ее новая жизнь слегка напоминала ей те далекие дни, когда она была любовницей могущественного араба, но, разумеется, эта жизнь была намного интереснее прошлой.

– Спарилась? Что это значит? Я что-то не припоминаю такого выражения. И что, этим занимаются живые люди?

– Итак, дорогая, в следующую субботу вечером, ужин chez moi.[18] – Дафни любила исполнять роль Купидона. – Этот человек – француз, и он исключительно сексуален.

– О, импорт! – засияла Ванесса, обращаясь к Хлое. – Во всяком случае, не перетрахавший всех твоих подруг. Это ли не здорово?

Хлоя узнала его сразу, как только он вошел в гостиную Дафни. Хотя все три с лишним года она и не думала о нем, в памяти жили ощущения того жуткого вечера в Лас-Вегасе. Хлоя содрогнулась. Ее до сих пор преследовали ночные кошмары.



Филипп Аршамбо сверкнул своей «делоновской» улыбкой, обнажая прекрасные ровные зубы. В темно-синем костюме, с консервативным галстуком, он выглядел романтичным европейцем, разительным контрастом Ричарду Харрелу, поклоннику Дафни, который в своем цикламеновом блейзере и в тон ему галстуке с широкими, как у шарфа, концами, являл собой верх портняжной безвкусицы, да и Луису Мендозе, который вообще не придавал значения одежде, считая, что, раз любая женщина Америки охотится за твоим телом, все, что требуется, – это черная шелковая рубашка, узкие белые брюки и загар. Филипп был высок, красив, с волнистыми темными волосами и лучистыми глазами. И от него исходило удивительное спокойствие.

«Не то что твой нынешний ухажер-комик», – подумала Хлоя, слушая довольно скучную беседу о французской политике, которую Филипп вел за ужином.

Она вспомнила колоритный английский шарм Джоша, вспомнила, как завораживал он ее своим остроумием и чувством юмора. Как много общего было у них в первые семь-восемь лет супружества. Когда же все пошло не так? Почему? «Забудь об этом», – одернула себя Хлоя. Отбросив эти мысли, она сосредоточилась на Филиппе. Да, он был все-таки удивительно красив. Да, исключительно обаятелен. Да, он явно обратил на нее внимание и старался произвести впечатление. А, собственно, почему он должен был вести себя иначе? Она была самой яркой телезвездой. Правда вот, надолго ли, одному Богу известно…

– Когда я смогу снова увидеть вас, Хлоя? – Рука Филиппа легко скользнула по ее позвоночнику. Внезапно Хлоя почувствовала знакомый прилив желания – уже несколько месяцев это ощущение не посещало ее. – Завтра? – Его глаза… какого же цвета они были? Серые? Зеленые? Голубые? Глаза хамелеона, они посылали ей страстный призыв.

– Но завтра же воскресенье. У меня тонны диалогов, которые надо выучить, новый сценарий надо почитать и…

– Дорогая! – вмешалась Ванесса, ее рыжеватые кудри приплясывали, а торс распирал кремовую кружевную блузку. – Никаких извинений, я думаю, тебе следует пригласить его к себе домой, – прошептала она сквозь сжатые зубы, посылая ей под столом довольно ощутимые сигналы своими крошечными атласными туфельками.

– Мы с Ричардом тоже приедем. Не беспокойся, – вступила в разговор Дафни, которая заметила, что Хлоя начала колебаться. – Я знаю, что по воскресеньям у тебе нет прислуги, а ты ненавидишь готовить. Так что завтра по дороге к тебе Ричард остановится у «Нэйт-н-Элз» и возьмет их шотландского копченого лосося, сливочного сыра и еще что-нибудь из деликатесов. И устроим пикник на берегу. Это ли не здорово, дорогая? Прямо как в Англии.

Ричард застонал. В свои шестьдесят пять он чувствовал себя немножко староватым для пикников на берегу, не говоря уже о том, что ему совсем не улыбалась перспектива заезжать в воскресенье в «Нэйт-н-Экз», чтобы встретить там знакомых бездельников из Беверли Хиллз. Но в их отношениях лидером была Дафни, так что Ричарду ничего не оставалось, как изобразить на лице улыбку.

– Хорошо, – сказала Хлоя в ответ на усмешку Ванессы. – Мы все соберемся на пикник.

– С шампанским, – добавила Дафни.

– Naturellement,[19] – сказал Филипп с улыбкой, которая определенно все больше завораживала Хлою. – Шампанское за мной.

– «Дом Периньон», – предупредила Ванесса. – На пикниках пьют только это шампанское.

– Конечно, с удовольствием. – Филипп склонил голову в легком поклоне, его глаза неотрывно смотрели в глаза Хлои.

«Ну, вот и началось», – подумала она.



Ухаживания длились недолго. Физическое совершенство Филиппа так быстро очаровало Хлою, что она даже не успела осознать, что же с ней произошло. Для женщины, которая всегда ценила духовную близость с мужчиной, внезапно это потеряло всякую ценность.

Они начали встречаться каждый уик-энд, затем через ночь, а вскоре и каждую ночь. Потом он перевез многие свои вещи в дома Хлои на побережье и в Беверли Хиллз. Через пару месяцев они решили, что глупо ему тратить деньги, снимая квартиру, в которой почти не бывает, и Филипп переселился к Хлое насовсем.

Он по-прежнему писал статьи для «Пари Матч», «Жур де Франс», иногда для «Огги» или «Темпо». Это занимало почти весь его день. Поскольку Филипп хорошо владел цифрами и у него была легкая рука в биржевых прогнозах, Хлоя позволила ему вкладывать в бизнес часть ее средств. Филипп это делал так удачно, принося ей стабильный доход, что в конце концов Хлоя уволила своего менеджера и позволила Филиппу полностью распоряжаться ее финансами.

– Дорогая, он просто прелесть, но он, как бы это сказать… – пыталась предостеречь ее Ванесса несколько недель спустя.

– Скучный? Утомительный? Себе на уме? – смеялась Хлоя. – Я знаю, Ванесса. Я не так глупа. Я понимаю, что он не Эйнштейн. Не знаю, что со мной, похоже, он владеет моим генетическим кодом. – Она подумала о проведенной ночи, о той страсти, с которой они предавались любви, пока в пять утра ей не пришлось вставать, чтобы отправляться на студию.

– Ну, не знаю, что уж он там с тобой делает, но тебе это, похоже, на пользу, – сказала Ванесса. – Ты давно уже так хорошо не выглядела.

Хлоя покраснела. Ночи и дни, проведенные с Филиппом, были удивительны. Этот человек был просто неистощим. Если они не занимались любовью, он держал ее в своих руках, гладил ее волосы, говорил ей о том, как она прекрасна. Для тридцатидевятилетнего мужчины такая откровенная нежность была необычна. И Хлое это нравилось. И нравился Филипп. Все больше и больше.

Она все еще вспоминала Джоша. Иногда он звонил ей из Англии или откуда-нибудь еще. Первая пьеса, которую он поставил, потерпела полный провал. После этого он исчез на год, и Хлоя даже не представляла, где он мог находиться. Ходили слухи, что он эмигрировал в Австралию, или же говорили, что он живет с парой семнадцатилетних близнецов. Пишет музыку. Выступает в барах, мужских клубах. И вдруг, выплыв из неизвестности, он позвонил ей.

– Привет, Хлоя, любовь моя. Как ты?

Она не могла поверить, что сердце может так забиться от одного его голоса. «Как у глупой школьницы», – ругала она себя потом, после их короткой, но приятной беседы.

Джош рассказал, что работал в Австралии, гастролировал по малонаселенным районам. О близнецах-подростках он не упоминал. Сама она спрашивать не стала. Сейчас он работал на круизных теплоходах. У него все еще было много поклонников. Степенные матроны средних лет и их пузатые супруги, которые помнили молодого Джошуа Брауна шестидесятых. Помнили его песни. Дарили ему аплодисменты, о которых он мечтал. Теперь он отправлялся на ближайшие несколько месяцев в круиз по Карибскому морю.

– Это действительно интересно? – спросила Хлоя, странным образом чувствуя некоторую вину за свой огромный успех, в то время как Джош катился вниз. – Тебе это нравится, Джош?

– Конечно, это здорово, – соврал он. – Все краски праздника, дорогая. Море водки, смеха, птичек. – Хлоя не смогла подавить досаду.

Мысль о Джоше, обнимающем другую женщину, до сих пор бросала ее в жар.

– Безнадежно! Ты безнадежно старомодна, – сказала Ванесса, когда Хлоя пересказала ей свой разговор с Джошем. – Мне кажется, ты совсем ничего не смыслишь в мужчинах, ведь так, Хлоя?

Ванесса, изучавшая их в течение восемнадцати лет, была своего рода экспертом в этой области и зачастую удивлялась романтической наивности Хлои.

Хлоя переменила тему. Разговоры о Джоше лишь будоражили ее. Она снова и снова хотела услышать его голос. Их развод все еще не был оформлен. Процесс тянулся вот уже два года. Ее адвокату никак не удавалось застать ее, чтобы она подписала последние бумаги. А вскоре исчез Джош, и даже его адвокат не мог его найти.

Филипп настаивал на том, чтобы Хлоя завершила развод. Он хотел жениться на ней, но Хлоя не была до конца уверена в своем желании выйти за него замуж. Физически она была без ума от Филиппа – он как будто околдовал ее. Но той духовной близости, что связывала их с Джошем, не хватало.

Возможно, она слишком многого требовала, уговаривала она себя. Конечно, нельзя же иметь все.

«Можно. Можно, – шептал ей в ответ внутренний голос. – Ты можешь иметь все, Хлоя. Можешь и должна».

Успех «Саги» был настолько велик, что все телекомпании ринулись подражать ей. Одна конкурирующая компания поставила жалкую имитацию «Саги» – «Семью Абрахамов», другая попыталась выйти на экран с «Аризонской империей», но оба сериала очень быстро выдохлись.

– Подражание – это самая искренняя форма лести, – сияла от восторга Гертруда, утешая обеспокоенного конкуренцией Эбби. – Нам нечего бояться, Эбби. Ты только взгляни на наш рейтинг. – Она была права. «Сага» на протяжении последних четырех сезонов постоянно лидировала среди пяти ведущих телешоу. Туалеты из «Саги», драгоценности из «Саги» – Миранда и Сайроп, одетые в крошечные копии белых, расшитых бисером платьев от «Рудольфо», мелькали повсюду. Мир пылал «сагоманией». Публика обожала Хлою и Сисси. Сэма и Пандору. Она любила их всех.

Накидки на кровати, тарелки, свечи, обувь, блузки и галстуки – все точная копия тех, что в «Саге», магазины буквально ломились от этих товаров.

– Единственное, где еще не напечатали название «Саги», так это презервативы, – рассмеялась Пандора, в то время как Кристофер, тщедушный человечек, ответственный в «Саге» за связи с прессой, подошел к Хлое с текстом новой рекламы для духов «Сага», которые они с Сисси должны будут рекомендовать покупателю.

Одни должны были называться «Грешница», и с футляра смотрела лукавая Хлоя. Другие – с названием «Женщина» – должны были олицетворять Сисси, которая смотрела бы с картинки настолько тепло и искренне, насколько позволил бы ее талант.

За четыре года съемки телесериала Сисси успела сделать две небольшие пластические операции на лице, одну – на веках и впрыскивание в груди. Она все так же изматывала себя диетами и все больше напоминала ястреба, но актриса она все-таки была довольно хорошая и сумела вдохнуть жизнь в приторно-слащавую роль Сайроп. Она олицетворяла собой образ женщины-матери: нежной, страдающей, доброй, занятой вечными проблемами своих детей и махинациями мужа – Стива. Хлоя же, напротив, олицетворяла порочную, расчетливую, ненасытную шлюху.

Публика близко к сердцу воспринимала обеих женщин, даже не задумываясь над тем, какими они были в жизни, а не на экране.

– Ты сидишь на моем стуле, – накинулась как-то Сисси на Хлою.

– О, извини, – ответила Хлоя, краем глаза замечая три пустующих стула, куда Сисси могла бы пристроить свою костлявую задницу, если бы захотела.

Что на самом деле хотела Сисси – так это уколоть Хлою при первой же возможности. Почувствовав вновь обретенный успех, она стала просто невыносимой. Даже верный Сэм, который был лоялен к ней долгие годы, уже еле сдерживался от ее наглости. Она грубила персоналу, который отвечал ей такой же неприязнью. Завидовала другим актрисам, язвила, отказывалась от репетиций, оскорбляла любого актера, если тот забыл свой текст. Она заставляла режиссера готовить для нее лучшие диалоги, постоянно изменяла свой текст, смущая других актеров, а затем сама же приходила в ярость, так как ее не понимали.

В последнее время Сисси стала увлекаться порошком: первую дозу кокаина она вдыхала по утрам, чтобы превозмочь утомительные будни, вторая доза шла в обед, и к вечеру добавлялось еще полдозы. Дома каждый вечер она горько жаловалась Сэму на то, что осветитель якобы предпочел ей Хлою и Пандору, режиссер – бездарный негодяй, трейлер ее не так велик, как трейлер Сэма. Сисси болезненно реагировала на любую мелочь. Кокаин превращал ее в шизофреничку, страдающей к тому же паранойей. Если бы публика, которую ее так обожала, знала о ней всю правду, стоять бы ей в очереди безработных на бульваре Сансет.

– Так что ты думаешь о новом сценарии?

Хлоя была удивлена тем, что Сисси вдруг заинтересовалась ее мнением. Раньше с ней такого не случалось.

– По-моему, неплохо. А ты что думаешь?

– Хлам, все это только для помойки. Если они и впредь будут так писать, на следующий сезон мы останемся без работы. – Сисси нервно постукивала пальцами по обтянутому атласом бедру. – Дорис, принеси мне чашку кофе и, ради Бога, поторопись же.

Хлое стало жаль Сисси. Она даже не испытывала ненависти к этой женщине, которая так явно мучилась от неуверенности в себе, и даже часто защищала ее, когда другие актеры подшучивали над ней или разносили в пух и прах за ее выходки. Заступничество Хлои не помогало – Сисси все равно ненавидела ее, как никто другой из работавших вместе с ними.

Если Хлоя появлялась на первой странице «Ю-эс-эй Тудэй», Сисси учиняла скандал сотрудникам отдела по связям с прессой, пока ей не устраивали такую же обложку. Фактически им обеим досталось поровну журнальных обложек. При такой популярности сериала журналисты знали, что лучший способ протолкнуть тираж своих изданий – это поместить на обложках Сисси, Хлою или Пандору.

– Да, а ты видела это? – Глаза Сисси вспыхнули, когда она передавала Хлое последний номер «Америкэн Информер».

«Хлоя Кэррьер и тайное дитя любви», – сиял заголовок.

Прочитав его, Хлоя чуть не лишилась сил. Она сделала вид, что лишь скользнула по нему взглядом, зная, что Сисси с интересом наблюдает за ее реакцией.

– Любопытно, не правда ли? – Сисси улыбнулась, как змея. – Есть ли в этом доля правды, Хлоя, дорогая? – Она попыталась перевести разговор в доверительную тональность, но Хлое это показалось еще более оскорбительным, чем ее ежедневные злобные выходки. – Мне ты можешь сказать. – Сисси наклонилась ближе, и Хлоя увидела глубокие следы морщин под глазами и вокруг рта, которых не смогли скрыть даже три пластические операции.

– Обычное вранье, Сисси, ты же знаешь. – Хлоя не смогла удержаться от издевки. – Помнишь ту историю, что раздули о похождениях Сэма несколько месяцев назад? Тоже ведь нелепо, не так ли?

Сисси стиснула зубы, в холодных серых глазах ее угасло притворное участие.

– Дорис, где же, черт возьми, этот проклятый кофе? Поторопись.

Хлоя отошла. История, которой она так опасалась, в конце концов всплыла. Она увидела, как Сисси с ехидным выражением на лице демонстрировала газету кому-то из съемочной группы.

Дома Хлоя с нарастающим ужасом перечитала заметку.

«Тайное дитя любви, которую Хлоя не видела двадцать лет»,– трубил заголовок. «Хлоя Кэррьер – суперзвезда мыльной оперы «Сага» – хранит тайну, которая будет мучить ее до конца дней. Двадцать один год назад она дала жизнь внебрачному ребенку. «Информер» обладает исключительным правом сообщить вам, что эта девочка, Аннабель, счастливо живет в английской провинции с братом Хлои, Ричардом, и его женой Сьюзан, не зная, что ее настоящая мать – самая популярная на телеэкране сука».

– О, Боже… Аннабель! – Хлоя швырнула на пол оскорбительный скандальный листок и дрожащей рукой набрала номер телефона.

– Алло, Дафни, дорогая, я не разбудила тебя, а?

– Нет-нет, конечно нет, милая, я уже давно встала. Что случилось? – Дафни оттолкнула Ричарда и достала магнитофон, который всегда лежал рядом с кроватью.

Нечасто к ней за помощью обращалась Хлоя. Вокруг нее был такой поток нежелательной рекламы, что она даже не обращала на это внимания и лишь изредка пыталась отряхнуться.

– Ты уже прочитала «Информер»? – в отчаянии крикнула Хлоя.

– Да, дорогая, прочитала.

– Это же сплошная ложь, Дафни, ты же знаешь.

– Ну, разумеется, дорогая. Все в городе, кто читает эти дешевые газетенки, знают об этом. – Но они любят это, думала про себя Дафни, каждый читает это – кто за рабочим столом, кто в парикмахерской, или берет почитать у горничной, жадно впитывая сплетни и гнусные инсинуации. – Прекрати, Ричард, – прошипела она. Когда его отвергали, он обычно возбуждался еще больше и сейчас исследовал языком роскошные бедра Дафни.

– Дафни, люди действительно начинают верить во все эти россказни обо мне, как о какой-то шлюхе. Мне-то все равно, но эта история страшно огорчит мою племянницу.

– Я знаю, дорогая, знаю, что все это вранье. Не обращай внимания, ты выше их всех, никогда не забывай об этом.

– Я никогда не обращала внимания на весь этот мусор, и, возможно, в этом вся беда.

– Так чем может помочь тебе старый друг, дорогая? – спросила Дафни, отшвырнув Ричарда от своих бедер и зажав его под мышкой, как большую тряпичную куклу.

– Заставь их как можно скорее написать опровержение.

– Я сделаю все, что в моих силах, обещаю, дорогая, – ответила Дафни, которую постоянно отвлекал своими поползновениями Ричард.

Закончив разговор, Хлоя влила щедрую порцию водки в свой апельсиновый сок. Начал звонить телефон. Она включила автоответчик и услышала отвратительные интонации: «Алло, это Майк Рассел из «Ньюс оф зе уорлд». Я бы хотел поговорить с мисс Кэррьер о…»

Она устало отключила телефон. Завтра эта история из американских газет перекочует в английские. И Аннабель прочитает все это. Больше всего Хлою беспокоила реакция дочери. Ее дорогой Аннабель, которая думала о Хлое как о своей тете. Что она подумает теперь? Как она отнесется к тому, что ее всю жизнь обманывали? Это будет для нее тяжелым ударом.

Как бы то ни было, Хлоя должна встретиться с ней. Сейчас. Нельзя откладывать. Она должна сказать дочери правду.

Хлоя позвонила Гертруде.

– Ты читала газету?

– Да, конечно. Это правда? – раздался в трубке скрипучий голос.

– Да, Гертруда, правда. Когда дело касается только меня, мне наплевать, что пишет пресса. Но эта история может обернуться страшным шоком для Аннабель. Она даже и предположить не могла, что я ее мать, а Сьюзан и Ричард ей не родители. Я должна поехать в Англию, Гертруда, и немедленно. Ты можешь отпустить меня? Пожалуйста. Это срочно.

– Дорогая, – холодно начала Гертруда. – Ты же знаешь, что это невозможно. Мы заканчиваем сезон, ты занята во всех сериях. Это должны быть самые захватывающие моменты фильма, ведь в следующем сезоне против нас начинает выступать «Америка». Твое дело не может подождать?

– Нет! – в отчаянии прокричала Хлоя. – Нет, не может. Речь идет о жизни моей дочери, Гертруда. Разве это не важнее телешоу?

– Откровенно говоря, милая, нет. Я очень тебе сочувствую и обещаю, что наши люди, ответственные за связи с прессой, постараются все уладить, но мы просто не можем и не будем потакать капризам актрис.

– Капризам! – Хлоя чуть не плакала. – Гертруда, это самое важное в моей жизни! – Она начала рассказывать всю историю с самого начала, но Гертруда оборвала ее.

– У меня сейчас гости, милочка. Ты не беспокойся, – попыталась утешить ее Гертруда. – Не думаю, что плохая реклама повредит тебе. В конце концов, ты и в самом деле сука.

– Нет! – закричала Хлоя. – Я актриса, и хорошая актриса, потому все и думают, что я такая же, как и моя героиня. Пожалуйста, разреши мне уехать, Гертруда, пожалуйста, только на уик-энд. Я должна все уладить. Аннабель нуждается во мне, я должна объяснить ей все сама. По телефону я не могу этого сделать.

– Я должна буду поговорить с Эбби, – сухо сказала Гертруда. – Посмотрю, что можно сделать. А сейчас я должна бежать, меня ждут. – Она повесила трубку.

– Черт бы тебя побрал! – закричала Хлоя, слезы ручьями хлынули из ее глаз. – К черту всех вас! Куда захочу, туда и уеду. – Она позвонила Ванессе. – Зарезервируй мне билет в Лондон на завтрашний вечер и организуй мне сегодня вечером встречу с Кристофером. Пора расплачиваться за ошибки.



– Я уезжаю, Эбби, – спокойно сказала она следующим утром, сидя напротив великана в его необъятном офисе.

Эбби, однако, проявил к ней большее сочувствие, чем Гертруда.

– Мы разрешим тебе эту поездку, чтобы ты смогла с честью выйти из этой неприятной истории. Она компрометирует тебя в глазах публики. Если просто не обращать на все это внимания, зритель будет думать, что ты на самом деле сука. И хотя никакого позора в незаконном рождении твоего ребенка нет, я думаю, публика должна знать правду. Ты в долгу перед ней, как и перед этой девочкой.

Эбби жевал сигару и с теплотой смотрел на Хлою. Когда дело подходило к развязке, Эбби обычно становился внимателен к своим звездам. Ему нравилась Хлоя, и он знал, что она вовсе не та бессердечная дрянь, которую изображала в картине.

– Поезжай, милая. Дай пресс-конференцию в Лондоне, это важно, но еще важнее – твоя девочка, как она восприняла это?

– Не знаю, – ответила Хлоя, еле сдерживая слезы. – Я не могу пробиться – они отключили телефон, а в колледже я не могу ее застать. Это действительно очень тяжело, Эбби. Эта девочка – самый дорогой человек в моей жизни. – Слезы побежали по ее щекам.

Эбби, несмотря на внешнюю суровость, был сентиментальным человеком, и он почувствовал, как и у него сжимается горло, и поспешно протянул Хлое свой носовой платок, пока сам не разрыдался.

– Ну-ну, милая, – грубовато сказал он. – Никаких слез, пожалуйста, ты только задержишь съемку, пока будут восстанавливать твой макияж. Возвращайся на площадку, мы освободим тебя к двум тридцати, так что успеешь на лондонский рейс.



К тому времени, когда разразился скандал, Аннабель была уверенной в себе молодой женщиной, студенткой колледжа, собиралась стать музыкантом. Она была спокойна и счастлива в своей семье, в благополучной атмосфере родительского дома. Но это не остановило сплетников Флит-стрит, которые накинулись на скандальную новость, как стервятники. Все, что касалось Хлои, само по себе было интересным. Эта же информация была просто сенсационной, и газетчики собирались выжать из нее все соки. Каждый день газеты пестрели заголовками:

«Хлоя бросает дитя любви», – визжала «Сан».

«Эгоистичная «мыльная» королева отказывается от ребенка», – вторила ей «Стар».

«О, Хлоя, Хлоя, как ты могла оказаться такой бессердечной? Где же твои нравственные устои, материнские инстинкты? Глупая женщина. Неужели бриллианты, меха, голливудские особняки и бассейны стоят жизни ребенка? Ребенка, которого ты выносила, а потом отдала родственникам, чтобы продолжать свою карьеру, в погоне за пустой славой и фривольной жизнью, и оставляя на чужое попечение свою плоть и кровь, воспитывая своего ребенка во лжи?..»

Газеты пороли всякую чушь, кто во что горазд. История была «жареной», и из нее пытались выжать максимум. «Как это отвратительно», – думала Хлоя.

Она просматривала газеты в самолете, и ее охватывал ужас – как воспримет все это Аннабель. Хлою сопровождала Ванесса, которая была приятно взволнована тем, что возвращается в Лондон. На нее тоже в какой-то степени распространилась слава Хлои, и Ванесса стала своего рода знаменитостью Петтикоат Лейн, где до сих пор жила ее семья. Филипп тоже сидел рядом с Хлоей, похрапывая во сне. Он поддерживал ее с того момента, как разразился скандал, и настоял на том, чтобы поехать вместе с ней.

– Какое имеет значение, что о тебе говорят, дорогая? – спрашивал он Хлою. – Они все равно будут думать, что ты негодяйка. – Он приводил ее в бешенство своим французским прагматизмом, и их беседы обычно заканчивались ссорами.

В Хитроу пресса уже была во всеоружии – десятки репортеров, телекамеры. Как только Хлоя спустилась с трапа, ее тут же окружила толпа, толкая, хватая ее, выкрикивая что-то, пока она с высоко поднятой головой шла по коридору аэропорта. На ней было простого покроя рыжевато-коричневое кашемировое пальто, туго схваченное на талии ремнем.

Льстивый репортер Би-би-си совал ей микрофон прямо в лицо, требуя заявления. Женщина из Ай-ти-ви тоже настаивала на внимании. Были репортеры из Эн-би-си, Эй-би-си, Би-би-си и других телекомпаний Европы и Австралии.

– Минуту. Подождите все минуту. – Кристофер, пресс-секретарь «Саги», уже был красный от усилий сдержать возбужденную толпу и прессу. – Сейчас мисс Кэррьер не собирается делать никаких заявлений. Как все вы знаете, мы созвали пресс-конференцию в отеле «Ритц» в четыре часа. Там мисс Кэррьер подробно расскажет вам о последних событиях.

Хлоя, сжав зубы, изобразила подобие улыбки, пока в сопровождении трех полицейских, двух представителей авиакомпании, Ванессы, Филиппа и Кристофера пыталась пробиться сквозь толпу фотографов, журналистов и зевак.

Да, это было, пожалуй, тяжелее, чем она ожидала. Прошлой ночью они допоздна планировали свои действия. Господи, пусть их план сработает, молила Хлоя.

23

Уютный мирок Аннабель внезапно взорвался, превратившись в кошмар. Ее фотографии заполнили первые страницы бульварных газет. Приятели-студенты с упоением сплетничали за ее спиной. Почему же тетушка Хлоя, – нет, теперь это мама Хлоя, так ведь? – почему она не сказала ей правду?

Пресса обрушилась на тихий домик в Барнсе шквалом телефонных звонков, и семья Аннабель была просто в шоке. Положение становилось невыносимым. Когда у дверей стали вести круглосуточную осаду десятки журналистов и фоторепортеров со всего мира, дом превратился в крепость. Ричард и Сьюзан отключили телефон, добрые, сочувствующие соседи приносили им еду, и семья жила в тягостном ожидании скорейшего снятия осады.

Но не тут-то было. Репортеры прочно окопались на занятых рубежах, готовые к активным действиям, и скоро такая возможность им представилась в связи с приездом Хлои, которого они и ожидали. Когда она подъехала к дому, на нее обрушили шквал бесстыдно грубых, курьезных вопросов. Вспышки фотокамер слились в огромное зарево, и в вечерних сумерках стало светло как днем. Кристофер, который хоть и был мал ростом, но в силе не уступал великанам, ловко проталкивал Хлою сквозь бурлящую толпу. К тому моменту, как дверь им открыла бледная перепуганная Сьюзан, на Кристофере уже лица не было. Сьюзан быстро пропустила их в узкий коридор.

Сьюзан, Ричард и Хлоя обменялись нежными приветствиями, пытаясь приободрить друг друга; затем Сьюзан отвела Хлою в сторону и знаком указала на закрытую дверь комнаты.

– Она там, – прошептала Сьюзан, в то время как Ричард увлек Кристофера на кухню.

– Она очень тяжело восприняла это, Хлоя. Я попыталась объяснить ей, что в этом не было твоей вины, что виновато было время и что ты сделала все возможное, но, кажется, чем больше я говорила, тем грустнее она становилась.

– Спасибо, Сьюзи. – Хлоя улыбнулась невестке и благодарно пожала ей руку, вспомнив те далекие дни, когда они были школьницами, шушукались, хихикали, делились самым сокровенным – тогда им было по двенадцать лет и они были «лучшими подругами на всю жизнь». И вот они снова делятся секретами.

– Я сказала ей, что ты приезжаешь, – добавила Сьюзан, – она ничего не ответила.

– Все так и должно было быть, Сьюзи. Мне надо поговорить с ней. Знаю, насколько ей сейчас тяжело. – Хлоя толкнула дверь в комнату.

Аннабель сидела в гостиной, устроившись на цветастой софе. Дочь и мать посмотрели друг на друга. Этого момента и опасалась Хлоя. Ей так сдавило горло, что она с трудом могла глотать, один глаз дергался от нервного тика, а может, просто потому, что она не сомкнула глаз все три дня, что разразился этот скандал. Хлоя с любовью смотрела на дочь, но взгляд Аннабель был холодным, чужим и независимым.

В камине горел огонь. Был холодный мартовский день, и часы показывали только четыре, за окном уже почти стемнело. Зеленые велюровые шторы были опущены, окна плотно закрыты, но, даже несмотря на это, с улицы доносился гул и трескотня репортерской толпы.

Хлоя приехала прямо из аэропорта и сейчас, в своих рыжих замшевых сапогах и такого же цвета кашемировом пальто, она чувствовала себя по-голливудски разряженной в этой простой неприбранной гостиной. На пианино и камине стояли фотографии Хлои и ее семьи. В одном углу комнаты Хлоя увидела фикус, который она посылала Ричарду в день его рождения, в другом – пластмассовый столик на колесах, уставленный бутылками с виски, джином, водкой и ликерами. Как бы хорошо сейчас выпить, подумала Хлоя, но нет, не время.

Ее дочь, ее красивая жизнерадостная дочь, отвернулась от нее.

– Ты, наверное, ожидала, что я брошусь в твои объятия и все прощу, – саркастическим тоном сказала Аннабель.

– Нет, конечно нет, Аннабель, и никогда не ждала этого от тебя. Ты заслуживаешь объяснения, и я постараюсь рассказать тебе все.

Хлоя сняла пальто, бросив его в кресло напротив софы, где свернулась калачиком Аннабель, – на лице вместо обычного жизнерадостного выражения застыла холодная маска. Ее черные вьющиеся волосы были схвачены ярко-желтой пластмассовой гребенкой, которая сочеталась с желтым свитером, надетым поверх потертых голубых джинсов, рваных на коленках; на ногах у нее были ковбойские сапоги. Аннабель была очаровательной девушкой и удивительно напоминала молодую Хлою, так что, глядя на них обеих со стороны, безошибочно можно было угадать, что это мать и дочь.

Сьюзан оставила на столике перед камином поднос с чаем и бисквитами. Там же стояли две чашки и керамическая ваза с ранними нарциссами из их сада. Молчание в комнате длилось, казалось, целую вечность. Аннабель взглянула на Хлою, потом опять отвернулась, глубоко затянувшись сигаретой и уставившись на огонь.

Хлоя попыталась проглотить слюну. Она чувствовала, что не может говорить, не может сказать ту тысячу и одну вещь, что должна была сказать, хотела сказать. Ей нужен был глоток чая. Горло настолько пересохло, что даже болело.

– Хочешь чаю, дорогая? – Ее голос прозвучал слишком звонко, театрально, а новоприобретенный заокеанский акцент был совсем неуместен в этой сугубо английской обстановке.

– Нет, не хочу, – низким голосом ответила Аннабель. – Чего я на самом деле хочу, так это объяснения, тетушка. Сейчас. – Сарказм ей совсем не шел.

Аннабель не привыкла к проблемам, ее жизнь всегда была счастливой, полной смеха и веселья.

– Я знаю, дорогая, я знаю, и я… я хочу объяснить. Я действительно хочу. Но у меня что-то в горле пересохло после самолета. – Хлоя вымучила слабую улыбку, дрожащей рукой наливая чай.

– Продолжай, – холодно сказала Аннабель, опять отвернувшись от Хлои и уставившись в камин.

Хлоя с блаженством отхлебнула обжигающе горячий чай.

– Аннабель, ты должна понять, что это нелегко для всех нас.

– Ты права. Боже, как я презираю лжецов. – Она с вызовом посмотрела на Хлою. – Я ненавижу то, что вы все лгали мне всю жизнь – каждый из вас лгал. Мама лгала, отец лгал, ты лгала. Почему вы не могли сказать мне правду, ради Бога, или, по крайней мере, объяснить мне, что я незаконнорожденная, когда я уже стала достаточно взрослой, чтобы понять, что это значит? – горько сказала Аннабель. Хлоя заметила, что ее ногти были изгрызены до мяса и она все сжимала и разжимала руки, комкая в ладонях влажный носовой платок. – Я хочу знать, почему вы не сказали мне? Почему? – с укором спрашивала Аннабель.

– Я буду откровенна с тобой. – Хлоя заговорила со спокойствием, которого вовсе не ощущала. – Но события, о которых я должна рассказать тебе, принадлежат, можно сказать, к другой эре, с совершенно иной моралью; тебе, возможно, трудно будет воспринять то время, но, пожалуйста, попытайся.

Девочка с вызовом взглянула на Хлою.

– Я вся внимание. – Опять этот сарказм.

Ее враждебность мешала. Аннабель колотило от ярости. Да, потрясение оказалось тяжелее, чем могла представить Хлоя.

– Мне был двадцать один год, почти столько же, сколько и тебе сейчас, так что я уверена, ты сможешь хотя бы немного понять меня, – медленно начала Хлоя.

– Конечно, – холодно произнесла Аннабель.

– Я полюбила впервые в жизни, – продолжала Хлоя. – Он был женат, но для меня это не имело значения. Я была полностью в его власти, околдована им. Я не могла думать ни о ком и ни о чем другом. Это стало как наваждение. – Она остановилась, дрожащей рукой зажгла сигарету.

– Пожалуйста, не кури. Мама не любит, когда курят в доме. – Голос девушки был ледяным, а лицо, казалось, выражало еще большую ненависть к матери. Хлоя начала было протестовать – ведь Аннабель сама только что курила, но потом решила, что не стоит спорить по этому поводу.

Она проглотила слюну.

Вдруг начала дрожать нога – казалось, она живет своей жизнью. Бешено задергался глаз. Она должна все рассказать. Аннабель ведь ее ребенок. Даже если это разрушит ту нежную дружбу, которая связывала их до сих пор, она все равно расскажет все до мельчайших деталей. Подробно, запинаясь, Хлоя описала свой горький и сладостный роман с Мэттом. Рассказала о тех чувствах, которые испытала, когда Мэтт предложил аборт. О той боли, которую чувствовала, когда Мэтт бросил ее.

– Я не могла убить то, что мы вместе создали. Просто не могла, это было слишком ценно. Если когда-либо и было настоящее «дитя любви», так это была ты, милая.

Аннабель не ответила, но, по крайней мере, ее внимание переключилось с мерцающего пламени на Хлою.

– Тогда было совсем другое время. Мир только что очнулся от моралистических пятидесятых, – говорила Хлоя. – Женщины все еще оставались гражданами второго сорта, в это трудно поверить, я знаю, но это были годы до сексуальной революции. Еще не было того сексуального равенства, что сегодня. Это было время, когда красивые девочки не знали, что такое секс, у них не было любовников. Я работала в шоу-бизнесе, там царили несколько иные моральные устои, так что к нам все это не относилось. Но, когда я забеременела, Мэтт объявил мне, что расстается со мной, и я просто не знала, что делать. Это был тупик. Единственное, чем я могла зарабатывать на жизнь – пением. Я должна была зарабатывать, ведь мой отец умер, а мать получала крохи, работая в магазине.

– Понятно. – Аннабель подалась вперед, глаза все еще были холодными, и в первый раз отхлебнула чай, который Хлоя налила ей. – Продолжай.

– Я хотела иметь тебя, Аннабель. Я так хотела ребенка. Я не могла сделать то, что делали некоторые мои подруги, когда беременели, – пойти к какому-то мяснику на окраине, вырезать, погубить чью-то жизнь. Я просто не могла. Я хотела тебя, Аннабель. Можешь ты это понять, милая?

Аннабель не ответила, и Хлоя продолжала, стараясь, по возможности, ничего не упустить. Стараясь не быть слишком эмоциональной, стараясь сдерживать слезы – они рождались и воспоминаниями, и той враждебностью, которая исходила от девочки, которую она безумно любила.

– В моей душе не было сомнений, Аннабель, я не могла погубить эту жизнь. Твою жизнь. Но я мучилась от сознания того, что рождение внебрачного ребенка в том, 1964 году, разрушит тот ничтожный шанс сделать карьеру, что у меня был, и что ребенок станет расти с клеймом «незаконнорожденного». Тогда это было клеймо. Вырастить тебя в тех условиях, в которых я жила, было бы просто невозможно. Молодая певица, мотающаяся по провинциальным ночным клубам, в постоянных переездах на автобусах, грузовиках, в бесконечном ожидании ночных поездов, которые доставят тебя в Виган, или Сандерланд, или Скегнесс. И все это вместе с ребенком – нет, невозможно. Пение было для меня единственным средством заработать на жизнь, а если бы я осталась с тобой, то не смогла бы этим заниматься. Можешь ты это понять?

Глаза Хлои застилали слезы, но Аннабель так и не смягчилась.

– Что бы ты ни придумала, чтобы оправдать себя, дражайшая мамочка, ничто не изменит того, что ты не захотела меня, что в твоей жизни не нашлось для меня места. Ты бросила меня. Я тебя попросту не волновала, и у тебя не хватило мозгов сказать мне об этом раньше. Тебе пришлось ждать, пока проболтается какая-то паршивая газетенка. Хватит нести мне эту чушь о том, что ты меня любила. На самом деле ты никогда не любила меня, я тебя даже не волновала. Единственное, что имело для тебя значение, – твоя чертова карьера. Свет рампы ослепил тебя. – Казалось, она вот-вот заплачет; враждебность и злость, накопившиеся за эти три дня, выплеснулись наружу. – Что же ты за женщина?! Эгоистка, беспечная эгоистка, ты даже не задумывалась о последствиях, когда крутилась в чужой постели – постели женатого мужчины, – с отвращением произнесла она. – В отсутствие его жены. Это же омерзительно. О, я знаю все о сексуальной революции шестидесятых, когда женщины решили, что могут трахаться по всем углам наравне с мужчинами. Мы сегодня не такие, – с укором продолжала Аннабель. – Девушки сегодня немножко больше думают, прежде чем залезть в постель, мы стараемся нести ответственность за свои поступки, мы предохраняемся, в нас есть хоть немного сознательности. Мы не ведем себя как блудливые неразборчивые суки во время течки. – Ее голос звенел от ярости.

Да, Аннабель принадлежала к новому поколению сексуально грамотных молодых женщин – поколению эпохи СПИДа. Их девизом было: «Осторожность и прежде всего осторожность».

– Аннабель, я не была неразборчива, так что прекрати так говорить, прекрати сейчас же. – Внезапно Хлою охватила злость. – С меня довольно.

Аннабель подняла глаза, удивленная такой переменой в матери.

– Перестань говорить со мной тоном обвинителя. Напрасно ты пытаешься убедить меня, каким страшным, мерзким человеком я была. Уже слишком поздно говорить об этом, Аннабель. Мы должны понять друг друга и принять прошлое. – Хлоя закурила, несмотря на запрет Сьюзан, и продолжила, уже спокойнее: – Я не собираюсь оправдывать свой поступок, когда я, как ты говоришь, «бросила» тебя, отдав на воспитание брату и Сьюзан. Естественно, я не могу и не буду больше ни за что извиняться. Я сделала то, что сделала. И до сих пор считаю, что это был лучший выход и для тебя тоже, хотя ты можешь думать и по-другому. У тебя была очень счастливая жизнь. Ричард и Сьюзан обожают тебя, как собственного ребенка, считают тебя своей дочерью, неужели ты этого не понимаешь?

Аннабель взглянула на Хлою, ее зеленые глаза казались непроницаемыми, но Хлоя заметила в них проблеск понимания.

– Сегодня я преодолела шесть тысяч миль, Аннабель, чтобы сказать тебе правду. Да, это больно. Да, это ужасно. Да, несправедливо. Я знаю, эти последние дни были трудными для тебя, для меня же они тоже не были праздником. Но подумай об одном, – она положила руки на плечи дочери, ощутив под тонким желтым свитером дрожь в ее теле, – я ведь могла бы убить тебя, сделав аборт.

Аннабель вздрогнула и отпрянула от матери.

Спасибо за это, – безучастно сказала она. – Думаю, мне следует быть благодарной, но, зная тебя сейчас, могу сказать, что ты была, вероятно, достаточно хитра, раз не сделала этого.

– Черт возьми, Аннабель, не будь же такой, – взорвалась Хлоя. – Я люблю тебя. Я всегда любила тебя и ни разу не уснула без мысли о тебе, но мне необходимо было добиться успеха в карьере. Я хотела быть певицей. Это была моя жизнь. Если бы я признала тебя, мне пришлось бы жить в вечном скандале из-за рождения незаконного ребенка. Это означало бы крах моей карьеры. Да, у меня была бы ты, но мне пришлось бы отказаться от своей мечты, от своей жизни.

– Я понимаю, мечты, – тихо промолвила Аннабель, уже без тени сарказма, – без них жизнь немыслима.

– Я хочу, чтобы ты помнила: я выбрала тебя. – Хлоя говорила уже спокойнее. – Сьюзан и Ричард были прекрасными родителями для своих детей, и они приняли тебя как родную. Я знала, что ты будешь жить в любящей, преданной семье, у тебя будут брат и сестра и жизнь твоя будет спокойной и счастливой. Поэтому я приняла такое решение – решение, о котором я с того момента думала каждый день моей жизни.

Хлоя замолчала. Воспоминания были так болезненны: отказ Мэтта от нее и ребенка; бессонные ночи, когда она поняла, что беременна; взволнованные беседы со Сьюзан и Ричардом; постоянные слезы; попытки связаться с Мэттом; его голос, сообщающий, что больше они не увидятся и что ему совсем не нужны прибавления семейства. Она большая девочка и знала, что делала. Это ее проблемы. Только ее. Да, это так и было: он ведь был совсем ни при чем. Мэтт считал, что его это не касается, так что Хлое пришлось решать все самой.

Аннабель откинула свою черную кудрявую головку на спинку дивана и откусила бисквит, взглянув на Хлою. Она все еще злилась, но ее ярость и гнев, казалось, сменились пониманием.

– О чем ты думаешь, Аннабель? – спросила Хлоя, стараясь держаться как можно спокойнее.

– Да так, вспоминаю студенческую поговорку. – Слабая улыбка на мгновение озарила ее милое лицо. – Жизнь злодейка, а после нее лишь смерть.

Хлоя попыталась улыбнуться. О, как она хотела, чтобы Аннабель поняла и приняла случившееся. Она хотела успокоить ее, осушить ее слезы. Она вспоминала, как держала дочурку в больнице, когда няня впервые передала ей в руки ее дитя. Вспоминала смешное сморщенное личико, тепло крошечного тельца, которое прижимала к себе. Вспоминала, как, движимая непреодолимым природным инстинктом, хотела оставить ребенка у себя. Вспоминала, как часами нянчила девочку на руках в той больничной палате с ярко-зелеными крашеными стенами. Аннабель редко плакала. Иногда, когда она просыпалась и смотрела на Хлою мудрым детским взглядом, Хлоя чувствовала самую чистую любовь, какую только испытывала когда-либо к живому существу.

И вот сейчас она смотрела в глаза дочери, такие встревоженные, и страстно мечтала вновь ощутить ее в своих объятиях, гладить ее волосы, говорить, как любит ее. Но не время. Еще не время. Может быть, завтра. Может, через неделю. Может, не дай Бог, и никогда, никогда Аннабель не простит ее, не примет ее поступка.

Хлоя сказала все, что должна была сказать, сделала все, что должна была сделать. Теперь слово было за дочерью.



– Леди и джентльмены, – Хлоя прокашлялась.

Было страшно; пожалуй, это была самая трудная аудитория, перед которой она когда-либо выступала. Нет, подумала она, страшнее был разговор с Аннабель. Батарея микрофонов и фотокамер выстроилась перед подиумом, где она стояла, – ладони влажные, пот струится по спине, пропитывая ее простую бежевую крепдешиновую блузку. Море враждебных лиц. Боже, да их тут не меньше сотни! Хлою охватила паника. Выдержит ли она? Многое зависело от этого. Важнее всего, конечно, чувства ее дочери, но мнение публики о ней тоже немаловажно. Хлое было противно сознавать, что о ней могут думать как о бесчеловечной суке.

Краем глаза она увидела, как Аннабель широко улыбается ей и делает знак, поднимая вверх большой палец. Хлоя начала:

– Двадцать один год назад… – и вдруг, о Боже, кто это?