– Ну, ну, Криспин… э-э… я ничего не могу сказать… – бессвязно пробормотал Джулиан. Его костюмер бросился вперед, чтобы вытереть залитые пивом бархатные штаны премьера.

– Криспин, ты невыносим, – проворчала Рамона, – Доминик просто ребенок. Как ты можешь так говорить о ней?!

– Мне кажется, что чем они моложе, том больше им хочется заниматься любовью, – с видом знатока сказал сэр Криспин.

– Ты-то это знаешь точно, старина, но так ли? – подмигнул Джулиан, обернувшись к Рамоне.

– Неожиданно Доминик пронзительно завизжала, когда один из парней, с которыми она дурачилась, прыгнул на нее сверху в воде.

– Наш ребенок быстро взрослеет, – заметил сэр Криспин. Его глаза под солнцезащитными очками сияли от удовольствия. – Знаешь, если она девственница, то я – Эдит Эвинз!

– Если вы пришли к такому выводу, то вы действительно похожи на Эдит, – насмешливо сказал Джулиан, стараясь не смотреть в сторону Доминик. Она была насквозь мокрая, ее длинные волосы красиво развевались ни ветру, когда она гналась по волнам за двумя громадными операторами из съемочной группы.

– Это, наверное, парик, – рассмеялась Рамона.

– Эта копна волос, старина, очень похожа на тот парик, который был на Эдит в «Клеопатре», – еле выговорил Джулиан. От смеха у него по щекам текли слезы.

– Но у меня грудь больше, чем у нее, – хитро сказал сэр Криспин, присоединяясь к хохочущим собеседникам. – Помню, я как-то пошел на дневной спектакль «Клеопатры» с Эдит Эвинз, – начал он свой рассказ. – Так вот, мои дорогие, в зале сидели три пожилые леди и одна афганская борзая, причем она смеялась громче всех.

Они снова рассмеялись, и в этот момент к ним подбежала визжащая Доминик, за которой гнались поклонники.

– Джулиан, Джулиан, пожалуйста, помоги мне! – закричала она в притворном ужасе, бросившись к нему в объятия. – Эти парни постоянно дразнятся и пристают ко мне, – сказала она, прижимаясь своим мокрым телом к его теплой груди. – Пожалуйста, защити меня, Джулиан, – жалобно попросила Доминик, бросив на него хитрый двусмысленный взгляд из-под черных ресниц. – Пожалуйста!..

Джулиан почувствовал, что начинает возбуждаться, и быстро, но ласково отстранился от нее.

– Что ты вытворяешь, маленькая озорница? – притворно строго сказал он. – Ник сказал, что в следующей сцене мы должны сниматься все вместе, а ты тут прохлаждаешься в волнах. Ты очень непослушная девочка.

Доминик кокетливо надула губы.

– Очень непрофессионально, дорогая девочка, – сказал сэр Криспин, назидательно покачивая указательным пальцем. – Никогда не заставляй никого на съемочной площадке ждать тебя. Лучше жди сама, как это делаем мы.

– О\'кей, о\'кей, – рассмеялась Доминик и, быстро выхватив у Джулиана его бокал, сделала большой глоток. – Уже бегу. Я буду готова меньше, чем через десять минут, обещаю. Вы увидите, как быстро я умею переодеваться.

– Что ж, ловим тебя на слове, – сказал сэр Криспин, с тайным удовольствием наблюдая, как Джулиан поправляет брюки. В душе он похвалил себя за наблюдательность и за то, что сумел заметить, как неожиданно быстро возбуждается Джулиан при виде этой девчонки. – Ну и чертовка, – весело продолжил сэр Криспин, – там, где молодость, там всегда веселье и радость, не правда ли, Джулиан?

– Это точно, – согласился Джулиан, допивая пиво. Он как бы невзначай положил на колени сценарий, чтобы прикрыть ширинку.

– Она очень красивая и жизнерадостная, эта наша маленькая мадмуазель, – улыбнулся старый актер. – Держу пари, что она разобьет немало мужских сердец, и очень скоро.

Все обеды, которые проходили по вечерам на втором этаже дома Рамоны, были тихими и спокойными. Съемки закончились как раз на закате солнца. Умберто провел в этот день несколько серьезных совещаний, пять раз звонил в Голливуд и орал на всякого, кто попадался ему на пути. Когда день кончился, всем хотелось только тихо и спокойно посидеть за столом.

Доминик безумно нравилась жизнь в роскошном дворце Рамоны. Она чувствовала себя здесь, как в каком-то большом кукольном доме. Агата была просто восхищена картинами и скульптурами. Она жила в постоянном нервном ожидании того момента, когда на обед придет Джулиан.

Когда Рамона впервые протянула приглашение на обед Нику, молодой грек резко спросил ее:

– Крофт там будет?

– Почему ты об этом спрашиваешь? Конечно, будет, – ответила Рамона, удивленная промелькнувшим в глазах Ника огнем. – Он один из моих гостей.

– Тогда, Принцесса, большое спасибо за приглашение, – сказал он, – но я не собираюсь тратить свое время на общение с этой тварью вне съемок.

– Понимаю, – сказала Рамона, подняв вверх подведенные брови, хотя на самом деле она абсолютно ничего не поняла. – В таком случае, наверное, будет лучше, если я больше не буду тебя приглашать.

Казалось, ее самолюбие сильно задето, и Ник, который всегда старался быть дипломатом и искренне восхищался Рамоной, сказал:

– Только, пожалуйста, не относи это на свой счет, Принцесса. Ты же знаешь, впрочем, как и вся съемочная группа, что мы с Крофтом друг друга недолюбливаем. Мы просто ненавидим друг друга. Пожалуйста, пойми это. Хорошо?

– Конечно, – мягко сказала Рамона, – но я надеюсь, что когда-нибудь ты изменишь свое мнение.

Он мрачно улыбнулся.

– Если ты гарантируешь, что этой жабы не будет, я с радостью приму твое приглашение на обед, Принцесса.

– Это невозможно, – улыбнулась Рамона, мысленно вычеркивая Ника из списка гостей, который она всегда держала в памяти.

Сэр Криспин Пик, чей эксцентричный английский юмор всегда мог поднять настроение даже самым угрюмым гостям, числился у нее в списке одним из первых. Она часто приглашала симпатичных молодых дипломатов из американского посольства, общественных деятелей, звезд кино и политиков. Обеды Рамоны были необычайно популярны. Многим хотелось бы получить от нее приглашение, но, к огорчению Агаты, Джулиан никогда не появлялся на этих вечерах.

По сути дела, Инес оказалась узницей в своем номере люкс. Доктор Лэнгли настаивал на том, чтобы она провела оставшиеся семь месяцев в постели, если она действительно хочет иметь ребенка.

– Встать можно будет только в день свадьбы. И никакого секса. Даже не обниматься, – постоянно повторял он.

Хотя Джулиан относился к ситуации с огромным пониманием, Инес знала, что альтруизм мужчин имеет предел. Она разрывалась между любовью к нему, стремлением доказать эту любовь и страстным желанием иметь ребенка. Они проводили вместе каждый вечер, он учил роль, а она лежала в постели, стараясь не жалеть себя и поддерживать оживленную беседу. Но в ее положении, когда она целый день проводила в постели, лежа на спине и невидящим взглядом глядя в потолок, было очень трудно говорить о чем-нибудь интересном и веселом. Инес делала все, что было в ее силах, но чувство, что Джулиан постепенно отдаляется от нее и мысли его заняты чем-то посторонним, преследовало ее. Она понимала, что съемки – дело трудное, что на съемочной площадке царит слишком большое напряжение. Инес не знала одного: каждый день после ланча и практически все время после обеда Милашка Брукс и Доминик занимались любовью за закрытыми дверями и зашторенными окнами ее вагончика.

Глава 14

Студия была в восторге от первых смонтированных кадров. Ник мастерски совместил реалистичность и глубину своего стиля с невероятной слащавостью и цветистостью слога сценария Франковичей. В результате получился великолепный эффект величия, грандиозности и роскоши XVI века. Студия считала, что это принципиально новый взгляд на кинематограф, и они уже радостно строили планы следующего широкоэкранного исторического фильма, который тоже должен был снимать Ник.

Каждый день Агата спокойно сидела на площадке и, не говоря ни слова, наблюдала за съемками. С ней почти никто не разговаривал. Из-за замкнутости и странного внешнего вида и примитивного английского общаться с ней было все равно, что с манекеном. Она репетировала с Доминик ее роль и внимательно наблюдала, как девушка почти наяву бредила Джулианом.

После того случая на берегу она с большим подозрением относилась ко всем мужчинам за исключением Джулиана. Но она совсем не замечала разгорающегося чувства между ним и Доминик. Она считала, что Доминик все еще маленькая школьница. Хоть она и снимается в одном из самых главных фильмов десятилетия, она не более чем ребенок. Она – девочка, которая совсем ничего не знает об этой жизни. Образ Джулиана вертелся в мозгу Агаты, как в калейдоскопе. Где бы ни проходили съемки – на пляже, в лагуне или в горах, – она сидела в стороне и тихо наблюдала за ним. Надев темные очки и натянув до самых бровей панаму, она не пропускала ни одного его жеста, ни одного движения.

Тот факт, что он по-дружески, даже больше чем по-дружески относится к Доминик, воспринимался Агатой как нечто вполне естественное, она считала, что во время съемок люди близко сходятся друг с другом. Веселые шутки, наглая фамильярность в общении, граничащие порой с откровенной непристойностью, сближали всех еще больше.

Единственным человеком, который иногда общался с ней, был сэр Криспин Пик. Он часто сидел вместе с ней под зонтиком на песке и рассказывал длинные «бородатые» анекдоты о старой Англии. Агата считала его немного скучным, она с трудом понимала его театральные шутки. Тем не менее, она старалась проводить с ним как можно больше времени, потому что его очень любил Джулиан. Он всегда прибегал поболтать в перерывах между сцепами. Сбросив кафтан, потный и блестящий, он усаживался рядом и до упаду хохотал над шутками старого Криспина. Это еще больше смущало Агату. Она была очарована Джулианом. Проведя день рядом с сэром Криспином и Джулианом, Агата переживала ночью невероятные эротические сны и с неистовой страстью мастурбировала.

Однажды, когда поблизости никого не было, она стащила у него из вагончика еще одну рубашку. Это была белая батистовая рубашка, в ней он снимался в сцене дуэли. У костюмеров всегда было несколько костюмов для каждой сцены, к тому же рубашка была уже порвана. Агата даже не считала, что она крадет. Она просто одолжила у Джулиана одну из его вещей, которая позволит ей чувствовать себя ближе к нему. Когда ночью она прижимала эту рубашку к себе, ей казалось, что она физически ощущает прикосновение его тела.

Что касается этой проститутки Инес, она совсем не появляется, ходят слухи, что она беременна и вынуждена лежать в постели. Беременна! Агата не простит Джулиану, если это окажется правдой. Она никак не могла осмелиться поговорить с ним: в его присутствии она так краснела, что он без труда мог догадаться о ее чувствах. Агата просто кипела от бессильной ярости, когда думала о том, что этот прекрасный мужчина дарит свое семя этой проститутке Инес.

Глава 15

Доминик казалось, что она сойдет с ума от любви к Джулиану. Две недели бесконечных занятий любовью только усилили ее чувство к нему. Когда они оставались одни на съемочной площадке, между ними как будто пробегал сильный электрический разряд. Где бы он ни находился, она не спускала с него глаз. Их страсть на сцене была настолько правдоподобной, что Ник постоянно получал из Голливуда восторженные телеграммы, в которых его поздравляли с созданием невероятного фильма. В первое время все, кто был на съемочной площадке, буквально таяли от умиления и восторга, видя, как целуются Джулиан и Доминик. Отовсюду раздавались вздохи восхищения, актеры переживали вместе с Джулианом и Доминик их чувство.

«Больше любовных сцен! Две последние получились намного лучше, чем у самих Габле и Лея, Клифта и Тэйлор. Снимайте еще». Таким было содержание телеграмм, которые получали Ник и Хьюберт Крофт.

– Больше любовных эпизодов! – прокудахтала Шерли, склонившись над своей допотопной машинкой и попыхивая крепкой сигаретой. – Как жаль, что мы не можем снять те знойные сцены, которые они каждый день во время ланча устраивают в вагончике этой потаскушки! Хорошо, я напишу еще больше любовных сцен, эти сцены никого не оставят равнодушным…

Ирвинг не утруждал себя ответами. Он не обращал внимания на Шерли, когда та вела себя, как стерва. Она так сильно и так явно наслаждалась развивавшимся у всех па виду романом, что он готов был позволить жене написать еще одну сцену любви между Доминик и Джулианом, о которой так просила студия. Сидя в другом конце гостиной, он записывал в лежащий у него на коленях желтый блокнот новую концовку фильма.

Ник не сдавался. Хотя «Коламбиа пикчерз» настаивала на том, чтобы фильм снимался по сценарию Франковичей, он стремился усовершенствовать фильм, все время заставляя их менять сюжет и отшлифовывать каждую сцепу почти до блеска. Ирвинг был восхищен его упорством и уважал его за это. Скрепя сердце ему пришлось признать, что почти всегда Ник оказывался прав. Крофт и Шерли хором отметали все новые идеи Ника, и их споры носили ожесточенный характер. Но теперь Ирвинг все чаще становился на сторону Стоуна.

Шерли громко стучала на машинке, выдумывая эротическую сцену, в которой юная принцесса Изабелла долго танцует перед тем, как заняться любовью с Кортесом. Ее все время мучил вопрос: что же придумать такого из ряда вон выходящего, чтобы сценка получилась действительно «знойной». Она хотела, чтобы от этого эпизода захватывало дух, чтобы он стал самым чувственным в американском кино. Шерли вспомнила все последние фильмы: «Мантия» слишком глубока по содержанию, «Десять заповедей» слишком сложны, и даже «Мисс Сэди Томпсон» с Ритой Хэйуорт был отвергнут Шерли. В Голливуде кричали о ней на каждом углу, но фильм получился на редкость скучным и банальным.

– «Гильда» – вот настоящий сексуальный фильм, – громко сказала Шерли.

– Что, дорогая? – переспросил Ирвинг.

– Ты помнишь тот танец, который Хэйуорт танцевала в «Гильде»? «В этом всем виновна мама, ребята», эротично звучит, а?

– Очень, – ответил он. – Но нам не подходит по времени. Мы же снимаем о шестнадцатом веке, а «Гильда» вышла в 1947 году.

– Хм-м-м, – Шерли постучала карандашом по зубам. – А что ты скажешь об Аве в «Пандоре и Летучем Голландце»? – Она с визгом бросилась к нему через всю комнату. – Она классно выглядела в той сцене, где, подплывая к «Голландцу», забирается на его палубу совершенно обнаженной.

– Да, это была прекрасная сцена, – задумчиво проговорил Ирвинг, – ее тоже снимали в лунном свете… Съемки, по-моему, проходили в Средиземном море…

– Да, да, да, этим надо обязательно воспользоваться, – сказала Шерли, возбужденно набрасываясь на пишущую машинку. – Класс, просто класс… Принцесса Изабелла подплывает к кораблю Кортеса и забирается на палубу обнаженной, – радостно говорила Шерли. – Да, она должна забраться на борт абсолютно голой. – Шерли еще больше развеселилась. – А потом она должна станцевать для сеньора Кортеса коротенький возбуждающий танец в…

– Не будь такой наивной и глупой, Шерли, так нельзя. – Идиотизм жены вывел Ирвинга из себя. – Отдел цензуры вырежет все голые задницы. На экране не должно быть ни одной сцены с обнаженным телом.

– Нет, можно! – ответила ему Шерли и, схватив трубку стоявшего на столе телефона, сказала хриплым голосом телефонистке: – Соедините с мистером Крофтом. Ирвинг, все равно будет по-моему, – продолжила она. – Студии это понравится. Мы снимем сцену в двух вариантах: с накидкой и без. – Тут она каркающим голосом закричала в трубку: – Хьюберт, это Шерли. Послушай, мне в голову только что пришла прекрасная идея. Не мог бы ты подняться и поговорить с нами прямо сейчас?.. О\'кей. Тебе эта сценка должна прийтись по вкусу, Хьюберт, я в этом просто уверена.

Джулиан был как комок нервов, машина для занятий любовью. Он никак не мог понять, что за муха его укусила. Он ведь обожает Инес, даже боготворит ее. Развод с Фиби решился, и свадьба с Инес была запланирована уже на следующую неделю. Он все еще безумно хотел жениться на ней. Он понимал, что с Доминик ему придется расстаться. Джулиан убеждал себя, что если и дальше он будет заниматься с ней любовью так часто, то в один прекрасный момент он просто умрет от перенапряжения. Но чем более яростно и страстно они любили друг друга, тем больше ему хотелось обладать ею. Он просто не мог насытиться темпераментом этой юной Мессалины, которая к тому же была похожа на его любимую женщину.

Болезнь Инес оказалась для него горем, принесшим удовольствие, хотя в глубине души он чувствовал щемящее чувство вины и пил больше, чем обычно. Но ее долгие, полные тайных обещаний взгляды, совершенная красота и чувственные прикосновения заставляли его забывать обо всем на свете, кроме безумного желания обладать ею. Как-то утром во время съемок они уединились в вагончике, и она стала дразнить его, лаская губы розовым влажным языком. Он сразу возбудился, началась долгая любовная игра, пока она не отдалась ему наконец. Было время ланча, и, ослепленные страстью они ничего ни замечали. Доминик и Джулиан были в костюмах и не стали раздеваться, он вошел в нее с такой яростью и страстью, что фанерные стенки вагончика дрожали и потрескивали, а вся съемочная группа понимающе улыбалась.

– Любовный роман на съемках, подумаешь, обычное дело, – сказал Тим. – У меня еще никогда не было такого босса, как он: он и артист потрясающий, и мужик что надо, и профи в своем деле.

Доминик обожала заниматься любовью. Она чувствовала, что секс поработил ее, одновременно дав власть над мужчинами. Этот знаменитый и красивый мужчина, который был помолвлен с другой женщиной, так обезумел от страсти, что она могла водить его на веревочке и наслаждаться его любовью сколько душе будет угодно, и он ничего не мог поделать.

– Это просто невозможно, Доминик. Я не могу позволить тебе сниматься в этой сцене. Это стыдно и неприлично… даже скандально. – Щеки Агаты покрылись красными пятнами, когда они обсуждали новые страницы доставленного вчера «голубого» сценария.

– Ну не будь ты такой занудной, Агата, – крикнула Доминик. – Что ты тут выдумываешь? Почему я не могу сниматься немного обнаженной? Это же естественно, почему я должна стесняться своего тела? Что в этом такого?

– Это аморально, – быстро сказала Агата. – Это… это… это неприлично. В этом нет никакого смысла, это дешевка. Окоченевшей вылезать из воды… – ее голос стал на целую октаву выше, – а потом, забравшись на борт, танцевать голой перед Джулианом Бруксом? – Она была почти в истерике и говорила с такой яростью, что Доминик изумленно уставилась на нее.

– А что ты хочешь, чтобы я ждала того времени, когда уже не смогу танцевать голой перед мужчиной? Не могу понять, в чем причина твоего волнения. Почему ты так на это реагируешь?

– Я твоя наставница, Доминик, и слежу, чтобы ты не зашла слишком далеко… я забочусь о твоем благополучии, о твоей морали и помогаю тебе сберечь те духовные ценности, которые были заложены твоими родителями.

– Чушь, – грубо ответила Доминик. – Мои родители не заложили в меня никаких ценностей.

– Это ложь. Ты испорченная непослушная девушка. Так говорить нельзя, – визжала Агата. – Я знаю твоего отца. Он один из самых уважаемых банкиров в Сен-Тропезе. О Боже, что он скажет, когда увидит тебя на экране обнаженной? Да он с ума сойдет! – Она перекрестилась и стала перебирать четки, которые всегда были у нее под рукой.

– Слушай, не будь такой старомодной, Агата, – сказала Доминик. – На вот, взгляни. Посмотри на эту девушку. Она тоже француженка, и ее родители уважаемые и респектабельные люди. – Она бросила Агате «Синемонд», который читала перед этим.

Агата развернула его и посмотрела на фотографию. Там была изображена красивая молодая блондинка, которая лежала на животе, подперев руками подбородок. Вьющиеся светлые волосы скрывали от зрителя ее грудь, но обнаженная попка самым бесстыдным образом красовалась перед объективом, а сама актриса улыбалась соблазнительной и многообещающей улыбкой.

– Настоящая порнография. Куда смотрит мир? – прохрипела Агата, до глубины души пораженная увиденным.

Доминик пожала плечами.

– Это Бриджит Бардо, – сказала она так, как будто это все объясняло. – Она на пару лет старше меня. Ей, может быть, восемнадцать-девятнадцать… не больше. То, что они снимают сейчас во Франции, тоже кино. Она работает сейчас с молодым режиссером по имени Роже Вадим. Фильм называется «И Бог создал женщину».

– Меня это не интересует, даже если он называется «И создал Бог дерьмо», – прошипела Агата в непривычной для нее вспышке богохульства. – Я немедленно встречусь с нашим продюсером и скажу ему, что я никогда не позволю тебе сниматься в этой отвратительной сцене! Никогда, слышишь?!

Доминик снова пожала плечами. Агата, несомненно, выглядит очень нервной и раздраженной. Интересно, почему?

Хьюберт Крофт безуспешно пытался хоть немного вздремнуть, когда без всякого предупреждения, небрежно стукнув в дверь, в комнату ворвалась Агата. Когда она появилась, на нем были только широченные трусы и майка. За несколько минут до ее появления он снял штаны и рубашку.

– Как вы смеете посылать Доминик такие непристойные сцепы, – заорала она, размахивая страницами сценария перед его носом. – Я не могу разрешить моей подопечной сниматься в этой сцене. Я за нее ответственна, поэтому я запрещаю это.

– А что ваша так называемая подопечная говорит по этому поводу? – саркастично спросил Хьюберт, закутывая свое необъятное тело в огромную мантию, на которой золотыми и красными нитками был вышит герб Рамоны. – Уверен, что она точно не против.

– Это неважно. Она еще ребенок и совсем ничего не понимает, – упрямо ответила Агата. – Я взрослая и несу за нее ответственность, и я никогда, слышите, никогда не позволю ей бесстыдно обнажаться и сниматься в таких мерзких, постыдных сценах! Это отвратительно! Я завтра же позвоню ее родителям и все им расскажу. Она несовершеннолетняя, и вы не должны предлагать ей подобные вещи.

– Присядьте, мадмуазель, – спокойно сказал Хьюберт. Он показал да покрытое бирюзовым бархатом кресло. Агата села вне себя от гнева, она с трудом дышала и обмахивалась сценарием.

Мысль о том, что Джулиан может увидеть Доминик абсолютно голой, наполняла Агату такими противоречивыми чувствами, что у нее начинало ныть все тело. Ее Джулиан, ее любовь… смотрит на Доминик, исполняющую перед ним развратный танец без всякой одежды. Единственной ее одеждой будет улыбка. Ей становилось плохо, когда она наблюдала за их романом на съемочной площадке. Сидя в стороне, где-нибудь в тени, она с пересохшим от похотливого желания ртом смотрела, как они целуют и ласкают друг друга, как влюбленно смотрят и смеются. Все эти сцены были наполнены такой неистовой страстью, что порой Агата ощущала влагу в самом интимном месте своего тела. Для нее было невыносимой мукой смотреть, как Джулиан держит в объятиях этого ребенка, как он целует ее губы, как ее упругие груди прижимаются к его мускулистой груди, как крепко обнимают ее его сильные мужские руки. Это было какое-то горько-сладкое безумие, особенно когда Ник заставлял снимать одну и ту же сцену по нескольку раз с разных камер. Агата страдала… о, как она страдала от разрывавших ее тело ревности и страсти. Не в состоянии контролировать себя, она медленно волочила ноги к пустому вагончику Доминик и удовлетворяла себя тем единственным способом, который был ей известен. Шепча его имя, она била себя по губам до тех пор, пока они не начинали кровоточить, а потом начинала тереть себя его рубашкой, испытывая один за другим невероятные оргазмы.

– А теперь, мадмуазель Гинзберг, – сказал Хьюберт, закуривая сигару и внимательно наблюдая за ней своими маленькими глазками, – успокойтесь… Это все просто чепуха. И вы это знаете, не так ли?

– Естественно, нет, – оскорбилась она. – Доминик всего шестнадцать лет. Я ее наставница и…

– Заткнитесь, мадмуазель Гинзберг, – рявкнул Хьюберт. – Сядьте и прекратите вести себя как двуличная сука.

– Что… что… вы сказали? Как вы назвали меня? – Его резкий командный тон привел ее в ярость и смятение.

– Я сказал, что вы ведете себя, как самая настоящая лицемерка, – ответил он. – Вы думаете, я совсем дурак и не удосужился разобраться в том, что тут происходит?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – тихо сказала Агата.

– Не притворяйтесь, что вы такая дура, как это кажется со стороны, – резко перебил ее Хьюберт. – Послушайте меня одну минуту перед тем, как звонить родителям девушки, в полицию или в эту проклятую береговую охрану. – Он затянулся сигарой и почти парализовал ее презрительным взглядом. Господи, какой он урод. Его не любит вся съемочная группа. За спиной Скрофо они часто отпускали в его адрес едкие шутки, окрестив его «жабой». Он был похож сейчас на огромную бородавчатую жабу: ссутулившаяся толстая фигура в темно-зеленом балахоне, лысая, блестящая от пота голова и щетина на обвисших щеках, похожая на черную копирку.

– Не надо думать, что я ничего не знаю, особенно о том, что происходит на съемочной площадке, – тихо сказал он. – Я знаю все.

– О чем вы? – Агата пыталась говорить твердо, но Крофт не просто внушал отвращение, он еще обладал способностью подавлять волю своих жертв. Агата ужасно не любила ссоры, и сейчас ей захотелось уйти и никогда больше здесь не появляться.

– Я знаю, что вы думаете, мадмуазель Агата Гинзберг. – Он наклонился вперед и так пристально посмотрел ей в глаза, что она была вынуждена отвести взгляд. – Я знаю каждую вашу мысль, я читаю их, когда вы сидите на съемочной площадке и следите за Джулианом Бруксом.

– Что вы имеете в виду?

– Вы любите его, не так ли, Агата? – Он злорадствовал. – Вы страстно влюблены в него и мечтаете о его теле.

– Нет… нет, не мечтаю, это ложь! Чудовищная ложь!

– Чушь! Я видел вас… знайте, что я ничего не упускаю из виду. – У Хьюберта потухла сигара, и он поднес к ней дорогую золотую зажигалку. – Я видел выражение вашего лица, когда вы с сэром Криспином и Джулианом сидели под зонтиком на берегу. Поэтому я знаю, что сейчас творится в вашей голове, с вашим телом.

– Вы не знаете… вы ничего не можете знать, – со страхом сказала Агата.

– Не будьте идиоткой. – Он снисходительно улыбнулся, зная, что следующее его разоблачение добьет ее окончательно. – Я видел вашу тетрадочку, я имею в виду ваш драгоценный альбомчик. Неужели вы думали, что сможете спрятать его от меня?

– Нет! – закричала Агата. – Вы не могли его видеть!

– О, не только мог, но и видел. Душевный альбомчик, Агата, так красиво оформлен, с таким чувством!.. Я должен вас похвалить за такой тщательный отбор фотографий нашего дорогого мистера Брукса. – Он неприятно рассмеялся. – Он порядочно залапан, этот ваш альбомчик.

– Как вы его нашли? – прошептала Агата, чувствуя, что в ней, как лава в кратере вулкана, поднимаются два чувства – стыд и ненависть.

– Я обыскал твою комнату, дурочка, – снова улыбнулся он. – У меня было подозрение, что у тебя что-то такое есть, что ты где-то это прячешь. Мне надо было найти эту вещь. Ты его не очень хорошо спрятала, Агата. Под матрацем, ха! Очень оригинально. Любая из этих дурных уборщиц легко нашла бы его, несмотря на то, что он был завернут… в одну из рубашек Джулиана, если я не ошибаюсь. – Его глаза так и блестели от удовольствия.

– Нет, – мягко произнесла она. – Нет. Нет, это моя собственность… это личное… личное. Вы нарушаете закон о частной собственности.

– Мадмуазель Гинзберг, я готов забыть о том, что между нами вообще была какая-то беседа, но только если вы прямо сейчас, как умная и понятливая женщина, спуститесь вниз и разрешите Доминик делать свою работу. Ну, а если вы выберете другой путь и захотите закатить скандал или еще что-нибудь в этом роде, например, позвонить ее родителям, то я лично позабочусь о том, чтобы каждый из работающих здесь, включая Джулиана Брукса, узнал о вашей похотливой и жалкой страсти к нему. Надеюсь, я понятно выражаюсь?

Агата кивнула головой. В глазах у нее стояли слезы.

– А если родители Доминик узнают, что та женщина, которой они доверили следить за своей драгоценной дочерью, всего лишь слабовольная, сексуально озабоченная извращенка, то, естественно, вас вышвырнут отсюда в мгновение ока. Я понятно говорю?

Она еще раз кивнула и, не в состоянии ничего сказать, встала, чтобы уйти.

– Из ваших уст, мадмуазель Гинзберг, не вылетит ни одного слова… и вы никому ничего не расскажете… и мы все останемся одной дружной семьей. Вы понимаете?

Пока Агата шла к двери, он не спускал с нее глаз. У нее сильно дрожали плечи, голова бессильно опустилась на грудь.

Бедолага, подумал он, ощущая в душе несвойственное ему новое чувство – жалость. А ведь он пожалел ее и не рассказал о тех отношениях, которые были между Доминик и Джулианом. От такого потрясения она могла умереть.

Глава 16

Была ясная лунная ночь, когда Ник решил снять сцену купания обнаженной Доминик и танец обольщения Джулиана. Когда об этом узнали на студии, всех охватило сильное волнение. Эта сцена нарушала почти все цензурные запреты. Спирос Макополис знал, что это новое опасное пространство, которое они сейчас осваивали, проложит дорогу будущим эротическим фильмам. Если цензор пропустит сцену из «Кортеса» без купюр, это позволит другим постановщикам снимать обнаженных актрис, а зрители будут требовать все больше пикантных сцен.

После напряженных дискуссий с управлением цензуры, со Скрофо, Франковичами и с самой Доминик Ник понял, как надо снимать, чтобы сцена была эротичной и чувственной, но открыто не показывала запретные части тела Доминик. Очертания ее прекрасного тела должны были как бы выступать из дымки, с большого расстояния. Для полной безопасности следующей ночью эту сцену должны были снимать еще раз, но уже одев на Доминик бикини.

Агата что-то тарахтела, пока Доминик готовилась к первому дублю. Совершенно не стесняясь, она стояла обнаженная перед Агатой, и той пришлось отвести взгляд, когда девушка-гримерша стала накладывать водостойкий грим на соски Доминик. Ее груди были твердыми и упругими, а соски темно-розовыми. Гримерша пыталась с помощью губки скрыть их цвет, чтобы они не попадали в камеру, которая будет стоять на корабле в лагуне, в двухстах метрах от берега.

Доминик нравились прикосновения мягкой губки, она думала о том, как проведет сегодня вечером время с Джулианом в перерывах между съемками. У них обоих были каюты на корабле, и она была уверена, что, как только они снимут первый дубль, он обязательно возбудится. Доминик задрожала от ожидания, чувствуя, что возбуждается от мыслей об их близости.

Глядя в большое зеркало, она любовалась своим отражением. У нее был гладкий плоский живот, а черные волосы на лобке костюмерша заклеила маленьким кусочкам ткани телесного цвета. Это было не уступкой скромности (ее просто не существовало), а мерой предосторожности, чтобы уберечь отснятый материал от возможного гнева цензора.

Раздался резкий стук в дверь, и голос Блуи протрубил:

– Как твои дела, Доминик?

– Я готова, – весело ответила она, откинув волосы на плечи и улыбаясь своему отражению. Агата еще раз украдкой взглянула на свою подопечную. У девушки, без всякого сомнения, были совершенные формы. Она очень повзрослела за те несколько месяцев, которые прошли с тех пор, как они покинули Сен-Тропез. Теперь это была не школьница, а созревшая молодая женщина. Агата почувствовала, как на нее накатилась волна ревности: она представила себе, что должен был чувствовать Джулиан, когда впервые увидел обнаженную Доминик. Она содрогнулась. Ей не хотелось даже думать об атом.

Костюмерша обернула Доминик широким цветастым саронгом,[10] и она сразу же бросилась на пляж, где на песке была установлена маленькая палатка.

Там ее уже ждал Ник.

– Все в порядке, Доминик? Ты выглядишь великолепно, дорогая. Как ты себя чувствуешь?

– Превосходно, Ник, превосходно. Я так взволнована и могу, кажется, сделать все что угодно.

– Ты уверена, что действительно согласна сниматься раздетой?

– Конечно, – рассмеялась Доминик. – Без одежды мы все выглядим одинаково. Для меня это не имеет никакого значения, Ник. Даже меньше. Я думаю, сцена от этого только выиграет, будет более, как вы говорите, эротичной, да?

– Да, эротичной. – Он широко улыбнулся, восхищаясь искренностью девушки и ее жизнерадостностью. Да, они правильно сделали, выбрав Доминик. Она прирожденная звезда. Казалось, ее сексуальность с каждым днем становится все сильнее. – О\'кей, я иду на корабль. Жди к палатке, пока я не скажу «поехали». Затем ты медленно выходишь, оглядываешься вокруг, не смотрит ли охранник. Подходя к воде, ты сбрасываешь свое одеяние, и медленно, очень медленно входишь в воду. Все это время ты с волнением и страстью смотришь на корабль. Ты страстно хочешь увидеть Кортеса. Теперь покажи мне, как ты все это сделаешь.

Здесь же, в палатке, Доминик повторила все, что он сказал, и довольный Ник поцеловал ее в щеку.

– Ни пуха, ни пера, малышка. Ты будешь просто великолепна. Если у тебя вдруг начнутся судороги, когда ты поплывешь, ты только крикни, у нас здесь вокруг полно водолазов. Так что ты в полной безопасности.

– Я знаю, – улыбнулась она. – Я хорошо плаваю, Ник, не забывай, я из Сен-Тропеза.

Улыбнувшись в душе, Ник вернулся на катер, который доставил его к величественной шхуне шестнадцатого века с гордо возвышающимися мачтами. Если верить чутью, должна получиться неплохая сцена.

Съемочная группа устроилась на палубе, и, когда Ник подошел к осветителю, чтобы посоветоваться с ними, его остановил Крофт.

– Дружище, мне надо поговорить с вами, – неожиданно дружелюбным тоном сказал итальянец, дотронувшись до руки Ника.

Ник отшатнулся от него, как от змеи, и сказал:

– Хорошо, давайте спустимся в мою каюту.

В своей тесной каюте Ник кивнул Крофту на стул. Не обращая внимания на итальянца, он стоял, сунув руки в карманы, и обдумывал сценарий.

– Я о той сцене, которую мы собираемся снимать, – начал Умберто.

– Что такое? – резко сказал Ник. – Студия в основном согласна с этой сценой, так в чем же дело, малыш Хьюби? – Он не мог сдержать иронии, не мог заставить себя смотреть на эту мерзкую тварь.

– Я хочу точно знать, как вы собираетесь снимать ее, чтобы не повредить репутации Доминик, – сказал Умберто. – Она юна и не должна выставляться голой напоказ перед всей съемочной группой. Я хочу, чтобы вы все вели себя по-джентльменски.

Ник поднял брови.

– С каких это пор ты стал моралистом? – усмехнулся он. – С каких это пор ты знаешь, как должен себя вести джентльмен? Я не думаю, что тебя волнует репутация Доминик. Я полагаю, что у тебя насчет нее совершенно другие планы.

– Что ты этим хочешь сказать? – прохрипел итальянец.

– Ничего, ничего, – сказал Ник, невинно глядя в свой сценарий, – у тебя, малыш Хьюби, тоже есть член, не так ли?

– Послушай, ты, дерьмо. – Умберто встал, и его огромное тело, окутанное клубами сигарного дыма, заполнило всю крошечную каюту. – Чтобы больше таких наездов не было, я все-таки продюсер этой чертовой картины, нравится тебе это или нет, греческое дерьмо. Вот. – Он бросил на стол скомканную телеграмму. – Прочти это.

Ник взял клочок бумаги и прочитал: «Управление цензуры чрезвычайно озабочено тчк несмотря на согласие пропустить сцену с обнаженным телом необходимо чтобы любые снятые кадры дубли и прочее не содержали непристойного положения тел визави или непристойных кадров с девушкой тчк там но знают что она несовершеннолетняя тчк позаботься обо всем тчк пока что картина великолепна но нам нужна эта сцена сделай ее хорошо тчк с уважением Макополис».

– У меня уже есть копия этой телеграммы, – сказал Ник, возвращая бланк Умберто. – Вчера и весь сегодняшний день я провел на корабле с оператором, осветителем, Доминик и ее дублершей. Мы тщательно прошлись по каждому кадру. Если возникнет хоть малейшая опасность, что будет видна грудь или что-нибудь еще, мы прикроем ее парусом или другими декорациями. Удовлетворяет ли это твою стыдливость, малыш Хьюби?

– А как насчет съемочной группы, они увидят со тело? – настойчиво спросил Умберто.

– Конечно, они могут увидеть его! – взорвался Ник. – Но они, черт побери, профессионалы, а не стая любопытных ворон. – Таких, как ты, чуть было не добавил он, но ему очень хотелось поскорее избавиться от «борова». Само присутствие этого человека, его голос приводили Ника в неописуемую ярость, пора было приступать к работе. Сегодня вечером ее будет особенно много.

– Хорошо, я буду наблюдать за вами, чтобы вы точно соблюдали указания студии, – сказал Умберто, и его глаза сверкнули угольками. – И пусть никто даже не пытается воспользоваться ситуацией.

И меньше всего ты, дерьмо, подумал Ник и сказал:

– Все, ты закончил, Хьюберт? Ты удовлетворен?

– Тебе надо знать обо мне одну вещь, Ник, – ухмыльнулся Умберто, приблизив свое лицо к лицу Ника. – Я никогда не бываю удовлетворен. – С этими словами он величественно удалился, хлопнув дверью каюты.

Ник пожал плечами и вписал несколько исправлений в сценарий. Это был еще один типичный день с Хьюбертом С. Крофтом. Каждый день он пытался вставлять палки в колеса, каждый день ему удавалось привести в ярость кого-нибудь из актеров или членов съемочной группы.

Ник выглянул из маленького иллюминатора, который выходил на палубу, и увидел, что Хьюберт сердито разговаривает с одной из костюмерш Доминик, которая терпеливо, с трудом сдерживая раздражение, смотрела на него. Ник улыбнулся. Это выражение он видел на лицах практически всех членов съемочной группы. Все они терпеть не могли Скрофо. Ник выбросил из головы мысли об итальянце, лучшее из того, что он мог сделать, и, бесцельно прогуливаясь по палубе, сосредоточил свое внимание на предстоящей сцене.

– Мальчики, готовы? – обратился он к двум группам операторов, которые устанавливали на палубе две камеры так, чтобы они располагались под различными углами.

– О\'кей, готовы, Ник, – откликнулись они в один голос.

– Хорошо, тогда начнем!

Помощник оператора ударил хлопушкой сначала перед первой камерой, а потом перед второй. Звукорежиссер крикнул: «Съемка». И Ник через громкоговоритель прокричал магическое слово: «И-и-и поехали!

Там же, на палубе, спрятавшись от всех, стоял Умберто Скрофо. Мощный бинокль был тесно прижат к его маленьким поросячьим глазкам. Он не хотел пропустить ни одной секунды этого представления. С того самого момента, как он увидел Доминик, он сразу же оценил ее красоту и сексуальность, но она решительно игнорировала его. Когда он пытался заговорить с ней, она односложно отвечала ему, едва скрывая скуку.

Стоя на берегу, Доминик неотрывно смотрела на стоящий па якоре корабль. Медленно, с необычайной, очень естественной чувственностью она развязала тонкий саронг и с легким шорохом уронила его на песок. Полная луна освещала ее безупречную грудь и тело неземной красоты. Она выглядела как рожденная из пены Венера Боттичелли, только более смуглая и смелая. Божественно красивая, она была воплощением молодости и женской прелести.

– Матерь Божья, – пробормотал Скрофо. Он возбудился и еле дышал.

Он был далеко не единственным, кто до последнего момента восхищался обнаженной красавицей, стоявшей у кромки воды. Медленно, слегка покачивая бедрами, она вошла в прохладную темную воду. Океан коснулся ее тела, и она на мгновение замерла, с нескрываемой страстью глядя на палубу корабля, где ее ждал Джулиан.

– Господи, что за женщина, – прошептал Блуи Нику, который зачарованно смотрел на нее. – Черт возьми, из всех ангелочков, которых мне приходилось видеть, у этого самое красивое тело.

Ник и не подумал отвечать. Эта сцена была так совершенна, так первозданна, проста и неописуемо прекрасна, что ему тоже захотелось участвовать в ней. Доминик сделала еще два или три шага, вода коснулась се талии, она вскрикнула и нырнула, чтобы через несколько секунд вновь появиться на поверхности с волосами, плывущими за ней, подобно черным водорослям. Камера крупного плана снимала ее лицо и плечи, и оператор старался, чтобы в кадре не было даже намека на грудь.

– Фантастика, – прошептал он своему ассистенту, который держал в кадре Доминик, все ближе подплывавшую к кораблю, – фантастика, черт возьми.

Джулиан стоял между двумя камерами, так что Доминик, бывшая на расстоянии тридцати метров от корабли могла его хорошо видеть. Она улыбнулась ему с обезоруживающей невинностью, в которой был привкус сладострастия и вожделения, и Джулиан почувствовал, что у него пересохло во рту, а его член в ожидании будущего наслаждения начал неудержимо возбуждаться.

Наконец она достигла веревочной лестницы, свешивавшейся через борт, крепко схватилась за нее и взобралась на палубу. Мгновение она стояла абсолютно неподвижно, позируя камерам, которые ловили исходившее от нее электризующее воздух сладострастие. Затем, глубоко вздохнув, она прошептала:

– О, Эрнан, любовь моя, – и бросилась в объятия Джулиана.

– Стоп, – крикнул Ник. – Великолепно, Доминик, просто великолепно. Нам хватит и одного дубля, это было прекрасно, дорогая, просто замечательно. Отдохни часок, пока мы подготовим съемку твоего танца. Вытрись насухо и выпей чего-нибудь горячего. Нам не нужно, чтобы ты простудилась.

Костюмерша уже набросила на Доминик полотенце и махровый халат, та завернулась в них, повязав одно полотенце вокруг головы, как восточный тюрбан. Пока толпа помощников суетилась вокруг, Джулиан стоял рядом, и ей казалось, что она ощущает напряжение, прорывавшееся сквозь одежду. Она отослала своих помощников и осталась одна. Джулиан подошел к ней.

– Принести тебе что-нибудь выпить? – прошептал он.

– Да, – выдохнула она, – но лучше давай займемся любовью.

В маленькой каюте Джулиана они не стали сдерживать свое безумное нетерпение. Одетый Джулиан сидел на кровати, а Доминик стояла между его коленями, дрожа скорее от нетерпения, чем от холодной воды, пока он медленно снимал полотенце с ее мокрого тела.

Они слышали шум голосов съемочной группы, готовившейся на палубе к следующей сцене, и мягкие удары волн по корпусу корабля. Полотенце упало, обнажив груди Доминик, и тусклая лампа осветила их теплым золотистым светом. Его губы переходили от одной груди к другой, лаская и мягко покусывая их, пока она не откинула назад голову и не застонала, прося его остановиться. Тогда он снял полотенце с ее талии и начал ласкать бедра Доминик. Он гладил ее мягкие упругие ягодицы, а его губы опустились к бархатистому холмику.

Почувствовав мягкое нежное прикосновение его языка, она тихо застонала. Джулиан хорошо знал, как удовлетворить ее, и через несколько секунд она кончила. Ее пальцы вплелись в его густую шевелюру, пока он мягко массировал ее соски ладонями. Затем она пылко бросилась на него, расстегнула брюки, и член рванулся наружу. Он показался ей просто громадным. Она нежно взяла его в рот и стала ритмично сосать, и он чуть было не кончил сразу. Затем она ввела его в свое лоно, мягко качнувшись, потом их движения стали быстрее, и они превратились в единую плоть.

Примерно через час в дверь каюты Джулиана постучал Блуи.

– Доминик случайно не здесь? – спросил он с притворным равнодушием.

– Я сейчас выйду, – весело крикнула Доминик, одаривая своего возлюбленного поцелуем и оставляя его лежать на кровати в полном изнеможении.

Ник был готов к репетиции сцены танца. Доминик надела трико, и они работали до тех пор, пока Ник не сказал, что все отлично. Умберто с сигарой во рту стоял рядом с камерами и молчал. Но в его присутствии все чувствовали себя не в своей тарелке.

Камеры были расставлены так, чтобы «запретные» части тела Доминик были закрыты корабельными снастями. Это была очень сложная съемка, которая заняла практически всю ночь. Тремя камерами им пришлось сделать около пятнадцати дублей.

Доминик была в своей стихии. Она нашли чрезвычайно возбуждающей идею танцевать обнаженной перед сорока мужчинами, в том числе перед Джулианом. Каждый раз, когда Ник кричал: «Стоп, это снято, следующая сцена», они с Джулианом ускользали в одну из кают. Никто им не мешал. Все знали об их романе, и среди съемочной группы ходили непристойные шутки, но никто не хотел обижать любовников.

– Может быть, будем называть ее «подводная лодка»? – шутил Блуи с оператором.

– Почему?

– Потому что она все время где-то внизу, – рассмеялся Блуи, кивнув в сторону каюты Джулиана.

После пятой сцены Джулиан отдыхал на кровати. Съемки танца Доминик продолжались шесть часов, и он был совершенно измотан. Но не из-за танца, ведь он был только зрителем, а из-за неуемного темперамента Доминик. Каждый раз, когда они возвращались и каюту, она хотела заняться любовью. Она была так возбуждена, что Джулиан не мог не ответить ей. Вся съемочная группа чувствовала исходящее от нее возбуждение, и, глядя на нее, почти все мужчины испытывали такое же чувство. Доминик заглянула в каюту и увидела Джулиана, лежащего на кровати.

«Господи, сегодня ночью мы трахались уже четыре раза. Она просто не может хотеть меня, – подумал он, – тем более после всех этих купаний и танцев». Халат Доминик упал на пол, и Джулиан увидел, что она дрожит от желания.

– Доминик, может быть, достаточно для одной ночи? – слабо сказал он, чувствуя, что несмотря на усталость он опять возбуждается.

– Конечно, нет, – промурлыкала она.

Оперевшись на дверь красного дерева, с блестящими мокрыми волосами она выглядела как распутница.

– Я хочу, чтобы ты всегда хотел меня, Джулиан. Я опять хочу тебя, любовь моя. Прямо сейчас. – Она начала ласкать себя, зная, что Джулиан тут же возбудится. Нежно лаская одной рукой свои соски, она опустила другую между ног. Два ее пальца стали скользить туда и обратно, глубоко погружаясь в розовую, влажную плоть.

– Конечно, я хочу тебя, – сказал он хриплым от страсти голосом. – Я чертовски хочу тебя, волшебница, и ты знаешь это, маленькая ведьма, ты просто сводишь меня с ума.

– Я хочу тебя, – простонала она, все еще стоя у двери. Ее пальцы двигались так быстро, а дыхание стало таким частым, что он понял: она скоро кончит. Как зачарованный, Джулиан смотрел на Доминик, выкрикивавшую его имя.

– Я люблю тебя, Джулиан, я люблю тебя. – Он видел ее тело, которое дрожало в экстазе.

– Иди сюда, – хрипло сказал он. – Господи, что ты со мной делаешь, Доминик, что ты делаешь!

– Ничего, – прошептала она, – совсем ничего. Глаза Доминик расширились от восторга, когда он вошел в нее.

– Я всего лишь заставила тебя полюбить меня, я надеюсь на это, потому что я люблю тебя, Джулиан, и буду любить вечно.

Когда Джулиан шел на верхнюю палубу, где велась съемка, он увидел силуэт мужчины, стоявшего в тени около груды снастей. Он задержался на секунду, его актерская интуиция подсказала ему, что здесь что-то не так.

Думая, что его никто не видит, Хьюберт Крофт спрятался за собранным парусом и смотрел на танцующую вдалеке обнаженную Доминик. Его рука быстро двигалась в кармане широких льняных брюк, глаза были полузакрыты. До Джулиана доносилось его тяжелое дыхание.

– Чем, черт возьми, вы здесь занимаетесь, Крофт? – прошипел Джулиан.

Итальянец вздрогнул и уставился на Джулиана.

– Ах, ах, ах, похоже, мистер Брукс пришел проверить, как там его Лолита, – усмехнулся он. Казалось, он не чувствует ни стыда, ни раскаяния, что его уличили в мастурбировании. С усмешкой глядя на Джулиана, он медленно вытащил руку из кармана брюк.

– Господи, Крофт, ты вел себя как поганый извращенец, – с отвращением сказал Джулиан. – Если бы кто-нибудь из съемочной группы увидел, чем ты занимаешься, тебя бы сразу выгнали.

– Тебе не следует бросать в меня камни, старина Джулиан, – сказал Крофт, передразнивая безупречное английское произношение Джулиана. – Если бы кто-нибудь из них видел, что ты делаешь с этой маленькой шлюхой, открыто выставляющей себя напоказ пород всеми, тебя бы считали не вторым Оливье, а жалким стареющим Лотарио.

– Я не собираюсь вступать с тобой в спор, Крофт, – сказал Джулиан, чувствуя, что лицо заливается краской. Он знал, что о нем и Доминик думают в съемочной группе. Но он не мог их винить. – Это не твое дело, черт возьми.

– Да нет, это мое дело, – самодовольно ухмыльнулся Скрофо. – Послушай, парень, как продюсер фильма, я восхищаюсь тобой на экране, но твое поведение за его пределами доказывает, что ты просто пустой актеришка, который пытается сохранить молодость, занимаясь любовью с этой несовершеннолетней.

Ну конечно, подумал Джулиан. Доминик была так же невинна, как клубок змей. Он никогда не задавался вопросом, почему она стала такой.

– Я должен быть на съемочной площадке, Крофт, – напряженно сказал он. – Я не хочу продолжать этот разговор. Если честно, меня от тебя тошнит.

– Не так плохо, как будет чувствовать себя мадмуазель Инес, когда прочтет вчерашний номер «Геральд Икземинер», – сказал Скрофо.

– Да? И что, скажи на милость, в нем интересного?

– Прочти, и ты зарыдаешь, – сказал Скрофо, – то же, без сомнения, сделает и твоя невеста. Я уже сказал тебе, Брукс, не бросай в меня камни, иначе сам окажешься в грязи.

Он натужно рассмеялся и вразвалку пошел на съемочную площадку. Джулиан окаменел. Что в газете может досадить Инес? Он застонал. Он прекрасно знал, что это может быть: какие-нибудь слухи о нем и Доминик. Сплетники часто перемывали ему косточки, но если это заденет Инес…

Он быстро возвратился в каюту, где его гример деловито точил карандаш для бровей.

– Старина, у тебя случайно нет вчерашнего номера лос-анджелесской газеты? – мимоходом спросил он Тима.

– Не-а, шеф, ты же знаешь, я читаю только комиксы, – бодро ответил Тим, вытирая салфеткой вспотевшее лицо Джулиана. – Но у кого-нибудь она наверняка есть. Я постараюсь достать.

– Спасибо, Тим, я ценю твое внимание, – выдохнул Джулиан, мечтая, чтобы ночь поскорее закончилась. Раз говоры с Крофтом всегда оставляли у него во рту кислый осадок.

Тим пошел искать газету, а в это время Киттенз, кипя от негодования, рассказывала костюмершам о том, что она видела Крофта, подглядывавшего за обнаженной Доминик и мастурбировавшего. Через час все уже знали о том, что делал их продюсер, и общая неприязнь к нему еще увеличилась.

Следующей ночью вся сцена была снята еще раз, но теперь Доминик была закутана в несколько прозрачных накидок. Это хорошо сработало в воде, но, как только она вылезла на палубу, прозрачный шифон прилип к телу. Это было столь откровенно сексуально, что уже после первого дубля Хьюберт вновь загнал Ника в угол в его каюте. Киношники стали свидетелями бурного спора между двумя мужчинами, они так орали, что их было слышно на самой высокой башне виллы Рамоны. В конце концов, они оба, с мрачными лицами, появились на палубе, чтобы проконсультироваться с Агатой, Киттенз и костюмершей.

Оказывается, Хьюберт считал, что соски Доминик слишком заметны сквозь намокший тонкий материал, и поэтому цензор наверняка пустит в ход ножницы и вырежет эту сцену.

Доминик вызвали из каюты Джулиана, где они как раз собирались заняться любовью. Все суетились вокруг нее, а она, надув губы, угрюмо стояла в своей каюте, в ярости от того, что ей пришлось покинуть любовника. Ник был взбешен, но вынужден был согласиться, что опасения Умберто небезосновательны. Во время танца влажная ткань терлась о грудь Доминик и так сильно возбуждала соски, что их было хорошо видно с нескольких метров. Необходимо было что-то придумать, чтобы они не попадали в камеру.

– Я не пойму, к чему вся эта суета, – сердилась Доминик, которой больше всего хотелось вернуться к Джулиану. – У всех женщин есть грудь. Почему американцы так боятся показывать ее?

Но Киттенз и костюмерша совещались тихими голосами, и никто не обратил на нее внимания. Наконец мужчин выгнали из комнаты, и женщины попытались хоть как-то скрыть дерзкие соски Доминик. Но чем плотнее они прижимали к телу накладки телесного цвети, тем больше набухали соски, выпирая через ткань, как два желудя.

Доминик чувствовала нетерпение и проклинали эти условности, приводившие ее в ярость. Она успела возбудиться в каюте Джулиана. Прикосновения к груди только усиливали это состояние. Она страстно хотела вернуться, прижаться к Джулиану и почувствовать его внутри себя.

Наконец они остались довольны своей работой и отпустили Доминик. Она рванулась в каюту Джулиана, где ее ждал совершенно остывший любовник. Когда он увидел груди Доминик, покрытые странной смесью маскирую щей пленки и кусочков шелка телесного цвета и как будто нарисованные художником-кубистом, он откинул голову и захохотал.

– Над чем ты смеешься?

– Дорогая, они выглядят так странно, как два маленьких забинтованных персика!

– Не таких уж и маленьких. Большое спасибо. Ты просто невежа, – сказала Доминик, улыбаясь одной из самых соблазнительных улыбок. – А сейчас, раз их нельзя трогать, – она резво прыгнула на его кушетку, – я поиграю с этой нежной штучкой. – С этими словами она взяла увлажняющую жидкость и стала втирать ее в дремлющий член. Через мгновение он возбудился. Джулиан в экстазе застонал, и она медленно опустила на него свое тело.

Чувственный танец Доминик до такой степени возбудил всех мужчин в съемочной группе, что несколько следующих ночей в публичных домах Акапулько кипела неутомимая работа.

Хьюберт Крофт был чрезвычайно взволнован чувственным танцем девушки. Хотя ему было наплевать на Джулиана Брукса, он считал его тщеславным актером, которому просто повезло, но все же чувствовал злобу и ревность, потому что Доминик сходила с ума по этому человеку. Его единственным утешением было то, что эта шлюха Инес получила по заслугам. Он понимал, что ее планы, скорее всего, сорвутся, и ему доставляло огромное удовольствие видеть, как жених этой суки изменяет ей с девушкой, которая годится ему в дочери.

На следующую ночь после этих съемок компания Рамоны ужинала, как обычно, на освещенной свечами террасе ее дома. Доминик очень устала. Впрочем, так и должно было быть, подумал Скрофо. Вскоре после ужина она извинилась и ушла в свою комнату.

Через полчаса Хьюберт постучался к ней в дверь.

– Пожалуйста, оставьте меня, – сонным голосом ответила девушка. – Я сплю.

– Я должен поговорить с тобой, Доминик, – сказал продюсер. – Это очень важно.

– Черт его принес, – услышал он ее бормотание, когда она открывала раздвижные двери в свою спальню. – Что вам надо? – сердито спросила она, быстро возвращаясь в комнату и сонно усаживаясь на краю кровати. Она даже не позаботилась накинуть халат, и была в маленькой детской ночной сорочке из прозрачного белого хлопка с вышивкой и голубыми ленточками. Взглянув на угрюмо смотревшую на него Доминик, Умберто заметил, что на ней крошечные трусики под рубашкой.

В ее присутствии он всегда чувствовал себя неуверенно. Казалось, она обладает твердостью взрослого человека и, в отличие от многих других актеров, совершенно его не боится.

– Я считаю, что твоя связь с Джулианом Бруксом должна прекратиться, – холодно сказал Хьюберт, чувствуя, что возбуждается.

Она презрительно рассмеялась.

– Это не ваше дело, мистер Крофт. Вас не должно касаться, чем мы с Джулианом занимаемся вне съемочной площадки.

– Наоборот, моя дорогая, должно, – холодно ответил он. – Пожалуйста, не забывай, что ты еще несовершеннолетняя, и, как продюсер этого фильма, я отвечаю за твою безопасность.

– За все это отвечает Агата, – зевнула Доминик, положив скрещенные ноги на полосатую спинку кровати и с вызовом глядя на Крофта.

– И она ничего не знает о твоих отвратительных делишках? Ты была очень умна, Доминик, очень умна. Но, если бы Агата была на корабле прошлой ночью, она обязательно узнала бы обо всем. Все остальные уже знают.

– Ну и что? – сказала Доминик. – Я не делаю ничего плохого.

Дыхание Умберто стало учащаться, Доминик опустила глаза и, к своему ужасу, увидела вздыбившуюся ткань его брюк. Она быстро подняла глаза: черт, эта свинья начала возбуждаться! Какой ужас! Она убрала ноги и попыталась стянуть пониже сорочку.

– Если вы скажете об этом Агате, она не поверит вам. Она считает, что я скромная девственница, такая же, как и она сама.

– Ты ведь не разрешила ей посмотреть на твой танец на корабле, – угрожающе сказал Умберто. – Значит, она поняла, что ты делаешь что-то отвратительное.

– Ну, это была ее идея, – пожала плечами Доминик. – У нее, кажется, была мигрень. Единственное, чего она хотела, так это оказаться в постели.

Какой ловкий выход нашла Агата, подумал Умберто. Она не смогла бы смотреть, как ее идол занимается любовью с этой девчонкой.

– Что она думает, когда во время ланча ты находишься в закрытом трейлере мистера Брукса? – Это действительно интересовало Умберто.

– Она, конечно, уверена, что мы повторяем наши роли, или едим, – рассмеялась Доминик. – Репетируем, ведь именно этим мы и занимаемся, – добавила она, еще больше пугаясь его возбуждения.

Он сделал шаг к ее кровати.

– Этим мы и занимались прошлой ночью, Хьюби, и ничего ты не сможешь доказать.

– Ах, не смогу? – ухмыльнулся Умберто. – А как насчет этого? – Он вытащил из-за спины большой конверт, сделанный из оберточной бумаги, и бросил его на кровать. – Открой его.

Доминик медленно открыла его и вытащила несколько черно-белых фотографий. Она с трудом сдержала крик.

– Что это? Где ты их взял?

– Я уверен, ты прекрасно знаешь, что это, – усмехнулся Скрофо. – На этих фотографиях ты и мистер Брукс. Я сделал их на пляже в тот день, когда вы там совокуплялись и любой мог видеть вас. Шлюха, – прошипел он, – французская шлюха.

Глаза Доминик смотрели на него с неподдельным страхом, и он внезапно почувствовал власть над ней.

– Что ты собираешься с ними делать?

– Это зависит от многого. – Скрофо медленно направился к ней. В полумраке комнаты его фигура выглядела зловеще. – Это зависит от того, как хорошо ты будешь относиться ко мне.

– Хорошо? Это, конечно, шутка? Нет, нет! – Доминик попыталась переползти через огромную кровать, но Умберто оказался быстрее нее. Он схватил ее за лодыжку и стал тянуть к себе зовущую на помощь девушку.

Огромное тело Скрофо прижало ее к кровати, и потная рука закрыла ей рот. Черт, этот ублюдок, оказывается, сильный, подумала она с нарастающей паникой и, судорожно извиваясь, попыталась отпихнуть его. К своему ужасу, она поняла, что он пытается расстегнуть брюки, одновременно выкрикивая свои похотливые желания.

– Не кричи, Доминик, будь доброй хорошей девочкой. Тебе понравится это, я знаю, тебе это очень понравится, я это тоже люблю. Я хороший, я такой же хороший, как и Брукс. – Она пыталась выскользнуть из-под него, но он был очень тяжел и прижал ее, как бабочку в коллекции насекомых.

– Будь хорошей девочкой, – скрежетал он ей в ухо, – доброй хорошей девочкой, и я не покажу эти фотографии твоей наставнице, потому что если я сделаю это, – его рука беспощадно сжала ее лицо, – будь уверена, она сообщит об этом твоим родителям, и тебя с позором отошлют назад, в Сен-Тропез, быстрее, чем ты расстегиваешь ширинку Джулиана.

Доминик пыталась крикнуть, но это было невозможно из-за его влажной руки, крепко прижатой к ее рту. Своими сильными ногами танцовщицы она пыталась ударить его в живот, прежде чем он успеет оказаться в ней, но его вес делал это невозможным.

На мгновение она замерла, мысль о том, что может случиться, парализовала ее. Агата. Сообщит ли она маме и папе? Конечно, нет, Доминик обведет Агату вокруг пальца, эта женщина живет как во сне.

Умберто продолжал бубнить своим ужасным скрипучим голосом, упираясь напряженным членом в ее голое бедро.

– Будь хорошей девочкой, Доминик, только будь хорошей, моя дорогая, и если я кончу, то разорву все эти фотографии, и ты не будешь ни о чем беспокоиться.

– Нет, убирайся! – крикнула она, ощутив внезапный прилив сил, и стала бешено сопротивляться, почувствовав, как его грубая рука срывает с нее трусы. Острый запах его отвратительного одеколона ударил ей в ноздри; она мотала головой, но его толстые губы приближались все ближе к ее лицу.

В этот момент раздался стук в дверь, и пронзительный голос Агаты прокричал:

– Доминик, с тобой все в порядке?