Первым заговорил Кертис:

– Полковник, какой выкуп вы хотите заплатить? Если эта сумма для вас слишком велика...

Не поднимая глаз, Линдберг сказал:

– Я не могу согласиться ни на какую сумму, пока у меня не будет несомненного доказательства, что я имею дело с настоящими похитителями.

Разумеется, он не мог сказать этим троим, что уже давно ведет переговоры с «кладбищенским Джоном». Хотя Сэм уже, кажется, знал об этом. Кертис, Добсон-Пикок и Бэрридж явно не знали.

– Если мой сын действительно у них, – сказал Линдберг, – то они смогут доказать это, описав некоторые его телесные особенности, о которых неизвестно прессе.

Кертис, явно неудовлетворенный ходом беседы, сказал:

– Полковник, я неоднократно говорил Сэму, что никаких денег они не получат, пока ребенок не будет у вас в руках...

Линдберг приподнялся.

– У меня нет никаких сомнений, джентльмены, в ваших добрых намерениях, – он взглянул на Бэрриджа и сказал: – Адмирал, я знаю, что вы хотите только, чтобы у Энн, Чарли и у меня все было хорошо.

Трое мужчин, поняв, что разговор окончен, встали и с унылым видом посмотрели друг на друга.

Линдберг вышел из-за стола и положил руку на плечо Бэрриджа.

– Дело в том, джентльмены, что я сейчас не в состоянии положить в банк эти двадцать пять тысяч долларов.

Кертис сказал:

– В таком случае, полковник, я уверен, что сам с помощью моих друзей в клубе смогу собрать эти деньги...

Линдберг спокойно поднял руку. Он сказал:

– Я оставляю двери открытыми, командор. Скажите вашему приятелю Сэму: если он сможет передать вам, или адмиралу, или его высокопреподобию фотографию Чарли, снятую после той ночи, когда его похитили, то меня это убедит.

Явно успокоенный, Кертис закивал.

– Или, – продолжал Линдберг, – попросите их написать несколько слов и подписать письмо, поставив определенный знак.

– Определенный знак? – спросил Кертис.

– Они поймут, – сказал Линдберг. – Точнее, поймут в том случае, если они те, за кого себя выдают. Я хочу поблагодарить вас за ваши хлопоты и участие, за то, что вы проделали такой длинный путь на север... Могу ли я пригласить вас пообедать с нами?

– Сочтем за честь, – быстро ответил Кертис.

Его преподобие Добсон-Пикок, который явно любил поесть, закивал. Бэрридж, казалось, был несколько смущен, однако поблагодарил Линдберга и тоже принял предложение.

Линдберг проводил их в гостиную, жестом велев мне и Шварцкопфу остаться в кабинете. До нас донесся отраженный эхом собачий лай.

Линди вскоре вернулся без них и сказал:

– Ну, что скажете?

– Я не разобрался, – сказал я.

Шварцкопф издал короткий смешок.

– Это на вас не похоже, Геллер. У вас всегда есть свое мнение. Чаще всего негативное.

– Только не сейчас. Адмиралу и его преподобию можно верить. Кертис – темная лошадка. Кажется, он думает только о себе.

– Он преуспевающий кораблестроитель, – заметил Линдберг.

– Сейчас трудные времена, – многозначительно сказал я. – Не повредит, если мы проверим его финансовое положение.

– Я согласен с Геллером, – сказал Шварцкопф, возможно, неожиданно для себя.

Линдберг кивнул в знак согласия.

– Однако кое-что из того, что сказал Кертис, совпадает с информацией, полученной профессором Кондоном от «Джона».

– За исключением того, что Сэм готов согласиться на двадцать пять тысяч, – заметил Шварцкопф. – «Джон» просит семьдесят.

Линдберг вздохнул и покачал головой:

– Черт. Я не знаю, что и думать. Может, нам следует радоваться, что член банды предлагает вернуть моего сына за такой небольшой выкуп?

– Возможно, эта дешевая цена, которую они запросили, не такой уж добрый знак.

Они оба посмотрели на меня.

– Она может свидетельствовать о разногласиях среди членов банды. Если это действительно одна и та же группировка и отдельные ее члены обращаются к разным людям с предложением вернуть ребенка за выкуп, то... – Я пожал плечами.

Линдберг подошел к камину и пошуровал в нем кочергой. Огонь в нем доживал свои последние минуты. Рот Линдберга был плотно сжат.

– Кстати, полковник, – обратился к нему Шварцкопф, – я хочу, чтобы вы знали, что это не я заговаривал зубы адмиралу Бэрриджу по телефону.

– Это сделал Микки, – сказал я. – Готов поставить сто против одного.

– Наверняка этот маленький жулик очень грубо обошелся с адмиралом, – сказал Шварцкопф.

Линдберг молча продолжал шуровать в камине.

– Вы заметили недавно появившуюся на первых полосах многих газет статью о том, как Роснер, Спитале и Битз разглагольствовали перед газетчиками? – бросил я. – Однако все было не так, как об этом сообщают газеты.

– Что вы имеете в виду? – спросил Линдберг.

В газетах сообщалось, что для того чтобы взять у них интервью, репортеры ходили к каждому из этой тройки домой или на работу – я объяснил Линдбергу этот факт тем, что они проводили пресс-конференцию в нелегально торгующем спиртными напитками кабаке, обслуживающем желтую прессу.

– Полковник, – сухо сказал Линдберг Шварцкопфу, – я заметил, что вы отослали домой некоторых своих людей. – Он помешал раскаленную золу. – Как это понимать?

Шварцкопф принял строевую стойку.

– Эта мера обусловлена чисто финансовыми соображениями. Боюсь, мы уже израсходовали пять тысяч долларов из резерва фонда полиции штата для непредвиденных расходов.

– Понятно.

– Нам пришлось отказаться от снабжения продовольствием из Нью-Йорка, теперь еду готовят в ламбертвильской казарме и каждый день привозят сюда на машине.

Линдберг кивнул. Он смотрел на Шварцкопфа, огонь камина оранжевым светом играл на его моложавом, добром лице. Он сказал:

– Жаль, что я сам не могу прокормить ваших людей, полковник. Бог свидетель, я очень благодарен им и вам за то, что вы сделали.

– И будем продолжать делать. Я просто урезаю все излишние расходы. На следующей неделе я буду просить финансовый комитет штата о предоставлении нам дополнительных средств.

– Мне жаль, что вы израсходовали свой срочный резерв.

– Полковник, вы уже израсходовали гораздо больше.

– Во сколько же нам обошлись эти усилия?

Шварцкопф сделал глотательное движение.

– В пятьдесят тысяч долларов, полковник.

Линдберг безучастно смотрел на огонь в камине.

– Пятьдесят тысяч долларов. Первоначальная сумма выкупа. В этом есть некоторая доля иронии.

– Если есть, – сказал Шварцкопф, – то ваш друг мистер Геллер обязательно ее заметит.

Он постоял немного, кивнул Линдбергу и вышел. За дверью у стены Микки Роснер читал «Дейли Ньюз».

– Войдите сюда, мистер Роснер, – сказал Линдберг.

– Охотно, полковник.

С нахальной улыбкой на лице Микки вошел и остановился, покачиваясь на каблуках.

– Я хочу попросить вас об одной услуге.

– Я слушаю вас, полковник.

– Уберите Спитале и Битза. Я не хочу, чтобы они участвовали в моем деле.

– Ну... конечно. Но почему?

– Они не устраивают меня как посредники.

– Как скажете. Что-нибудь еще?

– Да. Убирайтесь.

– Убираться? Вы хотите сказать... чтобы я убрался?

– Убирайтесь. Вы тоже отстранены от дела.

Роснер посмотрел на меня и ухмыльнулся:

– Покорно благодарю. Геллер.

– Всегда к вашим услугам, Микки, – сказал я.

Роснер засопел, кивнул Линдбергу, вышел и захлопнул за собой дверь.

– Они еще не ответили на наше объявление, – сказал Линдберг, повернувшись ко мне. Про Роснера он, казалось, уже забыл, или во всяком случае больше не думал.

– Дайте им время, – сказал я. – Эти ребята, по-видимому, не торопятся. Не следует придавать этому большого значения.

– Надеюсь, что так. Однако на этот раз деньги действительно приготовлены. По крайней мере пятьдесят тысяч долларов. Сегодня после полудня вооруженная охрана Банкирского дома Джона Пиерпонта Моргана привезла деньги в фордхэмское отделение банка Корна, осуществляющего валютные операции. Я распорядился, чтобы профессор Кондон в любое время имел доступ к этим деньгам.

– Вы, конечно, составили список серийных номеров этих денег?

– Нет.

Я молчал, не зная, что сказать.

– Вы полагаете, что с этим я напортачил, не так ли, Нейт?

– То, что я думаю, не имеет значения.

– Для меня это важно.

– В таком случае позвольте Фрэнку Уилсону, Элмеру Айри и остальным сотрудникам Налогового управления всерьез взяться за дело.

Он молчал. Потом положил руку мне на плечо и сказал:

– Я просто хочу вернуть Чарли. Хочу, чтобы все это кончилось и Чарли снова был со своей мамой. Понимаете?

Я понял. Не обязательно быть отцом, чтобы понять это.

Он убрал руку с моего плеча и смущенно улыбнулся:

– Вы пообедаете с нами?

– Благодарю. Мне бы хотелось еще немного понаблюдать за этими тремя приятелями из Виргинии.

– Возможно, я попрошу вас заняться этим Кертисом. Только осторожно.

– С удовольствием.

– Но сначала я попрошу вас сделать для меня другое.

– Что?

– Не хотите ли съездить для меня в Вашингтон? Я хочу, чтобы вы встретились с миссис Мак-Лин.

– Со светской дамой, которая наняла Гастона Минза для проведения частного расследования?

– Верно. Мне стало известно, что она сложила сто тысяч долларов из купюр в пять, десять и двадцать долларов и дала их Минзу, чтобы он передал их похитителям. Я хочу, чтобы вы выяснили, разумно ли она расходует свои деньги.

Глава 16

Вашингтон, округ Колумбия, показался мне таким же холодным и серым, как его гранитные памятники; все, что я слышал о национальной столице и вишневом цвете весной, так и осталось для меня слухом. Я выехал поездом из Принстона, приехал на вокзал «Юнион Стэйшн» и позволил такси вывезти меня в унылый морозный вечер. Не было смысла пытаться самому в машине лавировать по этим улицам; еще в Хоупуэлле я посмотрел на карту округа Колумбия и понял, что это безнадежно: вся она была усеяна знаками «Проезд запрещен». У вокзала я увидел лишь скромную коллекцию из нескольких фонтанов и двух-трех памятников. Зато отсюда хорошо просматривался купол Капитолия.

Когда такси отъехало от площади перед вокзалом, я помня о предстоящей встрече с обладательницей более чем миллионного состояния, поправил галстук и подтянул носки.

Хотя цель моей поездки и стоила больше миллиона, сама поездка по Массачусетс Авеню к Дупонт Серкл обошлась мне в каких-то пятьдесят центов вместе с чаевыми. Таксист, рыжий парень, похожий на ирландца, но с южным акцентом, вяло рассказывал мне о местных достопримечательностях, пока мы ползли по улице, запруженной транспортом не меньше, чем улицы Чикаго или Нью-Йорка. Правительственная типография или ряд зданий из красного кирпича, «построенных для Стивена Дугласа в пятидесятых годах девятнадцатого столетия», интересовали меня куда меньше, чем выплеснувшийся из различных правительственных зданий поток завершивших рабочий день симпатичных девушек-служащих. Повсюду можно было видеть оборванных, небритых людей, торгующих яблоками, или просто ждущих того, кто одолжит им десять центов; они стояли, сгорбившись, в тени массивных, равнодушных зданий, построенных, возможно, тогда, когда у них еще была работа. Вскоре эти здания ненадолго уступили место покрашенным жилым Домам, однако бедность затем вновь прокралась в тень известняка и белого мрамора. После того как мы проехали шестую статую какого-то известного покойника – то ли героя Гражданской войны, то ли Даниела Вебстера, – я сказал шоферу:

– Эти комментарии не повлияют на размер ваших чаевых. Неужели я похож на транжиру?

Наверное, я все-таки был похож на него. Я сделал маникюр, я был вычищен, выутюжен, напомажен и имел презентабельный вид, начиная от пальто и кончая ногтями на пальцах ног. На мне было чистое нательное белье и все прочее. Линдберг всучил мне пятьдесят долларов на непредвиденные расходы и попросил подготовиться к отъезду, чтобы я мог задержаться столько, сколько понадобится.

Таксист остановил машину перед домом, который был ненамного меньше, чем здание муниципалитета в Чикаго. Я решил, что произошла какая-то ошибка.

– Это не тот дом, – сказал я, наполовину высунувшись из машины.

– Как же не тот? Тот, – растягивая слова, произнес он, – Массачусетс Авеню 2020.

– Но мне нужен жилой дом. А это какое-то чертово посольство или что-то в этом роде.

Передо мной стояло четырехэтажное кирпичное здание, чем-то похожее на итальянский царский дворец: у него были изогнутые стены, многие окна забраны черными решетками и украшены белыми колоннами; однако, несмотря на всю эту пышность, здание почему-то производило впечатление учреждения, казалось чем-то средним между виллой и большой бесплатной средней школой.

– Вы к кому приехали?

– К миссис Эвелин Уолш Мак-Лин.

– Здесь и живет миссис Мак-Лин, – сказал он. – А вы что, надеялись увидеть перед собой бунгало, приятель?

Калитка в остроконечной железной ограде оказалась незапертой. Будучи сыщиком, я быстро сориентировался и по извилистой дорожке через двор с вечнозелеными растениями прошел к оригинальному, украшенному колоннами крыльцу, находящемуся почему-то не снаружи, а внутри здания – что-то вроде вдавленного в стену портика. Массивные, из темного дерева и хрусталя двери были обрамлены гладкими круглыми мраморными колоннами с зелеными прожилками. Неожиданно даже чистое нательное белье представилось мне не таким уж впечатляющим.

На дворецкого, который открыл мне двери на звонок, я явно не произвел впечатления. Он был высоким, плотным и лысым, как бильярдный шар, с массивным бледным невыразительным лицом и полными презрения глазами. На вид ему было лет пятьдесят.

Я привык к тому, что чаще всего не нравлюсь слугам, и поэтому не стал ждать, когда он пригласит меня войти, а проскользнул мимо него со словами:

– Натан Геллер. Миссис Мак-Лин ждет меня.

Однако вся моя спесь моментально пропала, когда я вошел в зал для приема гостей, в котором запросто бы поместилась гостиница на Диерборн-стрит в Чикаго, где я проживал, и еще бы осталось много места.

– Ваше пальто, сэр, – сказал дворецкий. – И ваш багаж? – У него был четкий английский выговор, но англичанином он не был.

Я выбрался из пальто и отдал ему вместе с саквояжем, стараясь не задеть челюстью пол, когда с изумлением разглядывал все вокруг. Зал для приема гостей вздымался на все четыре этажа до огромного окна с цветным стеклом, купающего роскошное, отделанное темной древесиной помещение в причудливых цветных тенях. Невероятно широкая лестница под этим громадным окном вела на площадку, где две классические мраморные статуи застыли в изящном танце; по обеим сторонам статуй две ветви лестницы поднимались к прогулочным галереям верхних этажей.

Мне показалось таинственным, что в это позднее время, когда небо было покрыто облаками, свет, проникающий через огромное окно в потолке, превращал этот зал в золотой храм. Потом меня осенило: свет здесь ни при чем – просто дом этот строил отец Эвелин Уолш Мак-Лин, Томас Ф. Уолш, разбогатевший на колорадских приисках в короткий срок миллионер-золотодобытчик.

Дворецкий вернулся без моих пальто и сумки, но с тем же высокомерным видом.

– Скажите, этот дом случайно не принадлежал раньше семейству Уолш? – спросил я.

– Да, сэр.

Этим и объяснялось преобладание цвета золота в интерьере здания.

– Кто сейчас живет в нем?

– Миссис Мак-Лин, сэр, и трое ее детей, когда они не в школе, сэр.

– А мистер Мак-Лин?

Он поджал губы:

– Мистер и миссис Мак-Лин живут раздельно, сэр. Пожалуйста, пойдемте со мной. Миссис Мак-Лин ждет.

Наши шаги многократным эхом отражались от дубового паркетного пола. Дверь слева, которую он открыл для меня, была маленькой; едва ли кто-нибудь мог бы предположить, что за ней находится нечто грандиозное.

Но это было бы ошибкой.

Мы оказались в помещении, похожем на бальный зал: округлый потолок в нем украшала замысловатая фреска, изображающая пухлощеких ангелов в небе играющих на музыкальных инструментах; стены были покрыты на удивление скромной штукатуркой, однако вся деревянная отделка была с золотыми образами. Под потолком висела хрустальная люстра, ближе к стене располагалась сцена, окна за ней были закрыты желтыми шторами, окрашивающими зал в золотистый цвет.

– Что это? – спросил я, стараясь не отстать от дворецкого, когда мы по диагонали пошли по гладкому деревянному полу в направлении мраморного с золотыми прожилками камина.

– Бальный зал Людовика XV, сэр.

– Я никогда раньше не бывал в домах с бальным залом.

– Наверху есть еще несколько таких залов, сэр. Не говоря уже о разбитом на крыше саде.

– О нем можно не говорить.

Он открыл дверь рядом с камином и жестом предложил мне войти. Застекленная терраса в форме полукруга, в которую я вошел, казалась маленькой по сравнению с бальным залом, но на самом деле была больше четырехкомнатной квартиры. Горизонтальные золотистые стеклянные панели над окнами окрашивали комнату в желтоватый цвет. Создавалось впечатление, что весь этот чертов дом болен желтухой.

Мебели там было немного: в разных местах стояло лишь несколько стульев с твердыми спинками и плюшевыми сиденьями. Миссис Мак-Лин не воспользовалась ни одним из этих стульев, а стояла у окна и смотрела на улицу поверх запорошенного снегом и удивительно чахлого бурого газона. Маленького роста, она была в желто-коричневом клетчатом капоте, который можно меньше чем за доллар приобрести в любой лавке. Она стояла ко мне спиной, но ее рука с сигаретой и бриллиантами и рубинами на пальцах была обращена ко мне; дымок от сигареты поднимался к изображенным на витражах голубям.

Дворецкий кашлянул и проговорил с таким выражением на лице, словно держал двумя пальцами за хвост дохлую крысу:

– Мистер Геллер пришел на встречу с вами, мадам.

Все еще стоя к нам спиной, она сказала:

– Спасибо, Гарбони.

Так я узнал, что он не англичанин.

– Оставьте дверь открытой, Гарбони. Я жду Майка с минуты на минуту. – У нее был чувственный гортанный голос, хрипловатый от непрерывного курения.

Он покинул нас, а я продолжал стоять вдалеке от нее, ожидая, когда она вспомнит про меня.

Она повернулась медленно, словно балерина на музыкальной шкатулке. Это была сумрачно-красивая женщина с печальными глазами, тонким носом и покрашенными кроваво-красной помадой губами, которые нельзя было назвать ни тонкими, ни толстыми. У нее были короткие темно-каштановые волосы, несколько локонов аккуратно лежали на ее гладком, бледном лбу. Скромный, достающий до пола халат был туго затянут лентой на ее тонкой талии; из-под него выглядывали серебристые комнатные туфли. Она была тонкой, почти крошечной, но зато груди ее были большими и высокими, а фигура и лицо не хуже, чем у красоток на картинах Чарльза Гибсона. Ей можно было дать лет тридцать, хотя сорок, наверное, были бы ближе к истине.

Она улыбнулась, но от этого глаза ее еще больше погрустнели.

– Мистер Геллер, – сказала она и быстро пошла ко мне, вытянув руку с красным маникюром на ногтях и украшенными драгоценностями пальцами. – Это очень любезно с вашей стороны, что вы приехали. И полковник Линдберг поступил очень любезно, послав вас сюда.

Я взял ее руку, не зная, следует ли мне поцеловать ее или нет, хотя ничего против этого не имел – надо же когда-то начинать. Но не успел я принять решение, как она потянула меня к одному из двух стульев, стоящих по обе стороны стола со стеклянным верхом, где переполненная окурками пепельница соседствовала с квадратной декоративной зажигалкой, таким же квадратным и декоративным портсигаром, на котором с модернистскими завитками были выгравированы три буквы: «ЭУМ».

Она присела на краешек стула напротив меня, положила ногу на ногу, полы ее халата разошлись, обнажив белые, гладкие и стройные ножки. Ей шло быть богатой.

– Извините меня за мой внешний вид, – сказала она, покачав обрамленной локонами головой и виновато улыбнувшись. – Когда я дома, я ужасная лентяйка.

– Вы выглядите совсем неплохо, миссис Мак-Лин.

– Если бы я знала, что вы окажетесь таким симпатичным молодым человеком, – улыбка ее превратилась в озорную, – то могла бы попытаться произвести на вас впечатление. Я ждала полицейского.

– Я и есть полицейский.

– Но не неряшливый и не толстый. – Она сбила пепел с сигареты в пепельницу. – Вы из Чикаго?

– Да, мэм.

– Я слышала, Гастона Буллока Минза там хорошо знают.

– Это так. Я сам никогда не встречался с ним, но я работаю в группе, занимающейся карманниками, и нам часто приходится сталкиваться со всякими мошенниками. И они прекрасно знают Минза.

– Возможно, вы считаете меня глупой, – сказала она с ухмылкой, которую адресовала самой себе, – за то, что я обратилась к этому мерзавцу. Но мне известно, что полковник Линдберг сам искал помощи у представителей преступного мира.

Ее забавно-нахальная речь должна была бы показаться мне нелепой, однако по непонятной причине я нашел ее очаровательной. Хотя не исключено, что очаровательными показались мне ее ноги. Или ее груди. Или ее деньги.

– Полковник Линдберг, – сказал я, – действительно пытался воспользоваться услугами преступного мира, чтобы вернуть сына, но недавно он прогнал бутлегеров, которые считали себя его посредниками.

– Но вас он не прогнал.

– Не прогнал. Я же не гангстер.

– Вы чикагский полицейский.

– Да, но это не совсем одно и тоже, хотя, надо признать, иногда разница не такая уж большая...

Она сузила глаза: то ли мой юмор до нее не дошел, то ли она была слишком занята своими мыслями, чтобы оценить его.

– Я с самого начала была убеждена, что это дело рук преступного мира. А если конкретнее, то к этому похищению скорее всего приложил руку ваш земляк Аль Капоне.

– Что ж, есть люди, которые согласятся с вами. Или по крайней мере не исключают такой возможности.

– И поэтому вас так далеко занесло из вашего Чикаго?

– Вы правы. Но, откровенно говоря, этот ваш домик пока самое далекое место из всех, куда меня заносило.

Из бального зала до меня донеслось шарканье собачьих когтей по деревянному полу. Это была большая собака. Я повернулся и увидел, как в комнату вбежал датский дог со слюной, свисающей с розовой челюсти. Если бы у меня был пистолет, я бы пристрелил этого сукиного сына.

Однако пес притормозил и, проскользнув на лапах, остановился возле миссис Мак-Лин, затем опустился и свернулся на полу подле ее стула, а она опустила изящную ручку и принялась почесывать его за ушами и под ошейником, сверкающим искусственными бриллиантами.

– Это Майк, – сказала она. – Он датский дог.

– Я вижу, что не пудель.

– Мой пудель умер несколько лет назад, – рассеянно проговорила она. Потом с трудом улыбнулась. – Я очень скучаю по остальным своим животным. В городе я держу только Майка.

– Вот как.

– Обезьяна и лама находятся во Френдшипе. Попугай тоже.

– Во Френдшипе?

– Это семейное имение Мак-Линов. Сельское имение. Нед сейчас живет в нем.

– Ваш муж?

– Да. – Она попыталась улыбнуться, но лицо ее лишь исказилось гримасой. – Раньше на территории этого имения был монастырь, но я сомневаюсь, что Нед ведет монашескую жизнь. – Она вздохнула. – Сейчас я нахожусь в довольно затруднительном положении, мистер Геллер. Вы видите, что мы с Недом живем раздельно. Мы сейчас спорим с ним из-за того, что не можем решить, кто с кем разводится.

– Понятно, – сказал я.

– Развод меня не пугает, но дело в том, что он хочет оставить детей под своей опекой. А он очень болен, мистер Геллер. Он душевнобольной. К тому же алкоголик. Пусть эта маленькая потаскушка заберет его. Но мальчиков и Эвелин я ему не отдам.

– Эвелин? Вашу дочь тоже зовут Эвелин?

Она улыбнулась слабой, но гордой улыбкой;

– Да. Правда, раньше ее звали по-другому. При крещении мы нарекли ее Эмили, но несколько лет назад, когда у ее отца и у меня возникли маленькие проблемы, она восстала против своего имени и заявила, что должна иметь другое. Мое имя.

Она снова начала ласкать собаку. Большой коричневый зверь прижался к полу, его украшенный драгоценностями ошейник поднялся, словно обруч, наброшенный ему на шею.

– Миссис Мак-Лин, что вас побудило принять участие в деле Линдберга? Я знаю, что у вас репутация филантропки, но...

Она улыбнулась уголком рта и сделала неопределенный жест рукой, держащей сигарету, полный самоуничижения.

– Но кроме того, я глупая, пустая, стремящаяся к славе светская женщина, правильно, мистер Геллер? Обе оценки правильные. Однако моя озабоченность, мое сочувствие Линдбергам – важнее любых социальных соображений, искренних или эгоистичных. Понимаете, мистер Геллер, их ребенок к моменту этого преступления был самым знаменитым ребенком в мире. Когда-то и я была матерью ребенка, находящегося в таком же нерадостном положении. Впрочем, вы молоды и можете не помнить этого.

– Как ни странно, я помню, кажется. Вашего сына называли «миллиондолларовым ребенком», верно?

– Точнее «стомиллиондолларовым ребенком». Но я называла его Винсоном.

– Необычное имя.

– Так звали моего брата. Собственно, с этого все и началось, мистер Геллер. Мой брат умер в юном возрасте. Ему едва исполнилось семнадцать лет.

– Простите меня.

Она изогнула одну бровь фатальной дугой.

– Он погиб в автомобильной катастрофе. Правда, никто не был виноват в этом. Винсон любил быструю езду. В том году его любимой машиной была, кажется, «поуп толедо». У него была машина, которую он в один миг мог превратить из «родстера» с ковшеобразными сиденьями в солидный семейный автомобиль с большим крытым кузовом. Однажды он остановил машину, – она указала в сторону улицы и подъездной дороги, – ...убрал большой кузов, и когда дорожный полицейский, который преследовал его, заметил машину и подъехал, то почесал затылок и сказал, что готов поклясться, что именно за этой машиной он гнался, но у нее почему-то совершенно другой тип кузова.

Я вежливо улыбнулся.

Она усмехнулась, потом вздохнула.

– Мой красный «мерседес» Винсон любил не меньше. Он надевал защитные очки, садился в машину и выжимал из нее всю скорость, на которую она была способна. Я была с ним, когда... лопнула шина. Звук был похож на выстрел из пистолета. Мы ехали под уклон по направлению к Ханимэнз Хилл, впереди была река, и мы наехали прямо на перила моста. Я чуть не утонула. До сих пор хромаю... одна нога короче другой, – она покачала головой. – Он очень любил быструю езду.

Я не знал, что сказать, и поэтому промолчал.

Она посмотрела на меня своими синими грустными глазами.

– Поэтому я назвала моего первого сына Винсоном. Мне казалось, что благодаря этому мой брат как бы будет продолжать жить с нами. Мой Винсон родился в этом доме, и тут же все газеты окрестили его «стомиллиондолларовым ребенком». Даже наша собственная газета «Пост» называла его так.

Все это смутно было мне знакомо.

– У него случайно не было кроватки из чистого золота?

– Да никакое это не было чистое золото, – раздраженно проговорила она. – Ее подарил Винсону наш хороший друг, король Леопольд. Кажется, он был королем Бельгии.

– Ах, этот король Леопольд!

– Это был красивый и щедрый подарок, но золотым в нем было только покрытие... И все же газетчикам удалось превратить его в золотую колыбель баснословно богатого младенца. Тогда и начали приходить эти письма.

– Письма?

Она нетерпеливо помахала в воздухе рукой с сигаретой, от которой поднимался вьющийся дымок.

– Письма, телеграммы, даже анонимные телефонные звонки, хотя наш номер не был включен в телефонную книгу. Преступники желали получить «золотую кроватку» в качестве платы за то, что они не похитят моего ребенка.

– О-о!

Она покачала головой.

– Маленький Винсон не мог жить нормальной жизнью, его постоянно держали взаперти. Мы провели в ограде ток, вокруг дома патрулировали вооруженные охранники. Но, несмотря на все это, преступник сумел проскользнуть мимо охранников, поставил лестницу под окном детской – точно как в имении Линдбергов – и уже перерезал тяжелую металлическую сетку, когда нянька Винсона заметила его и закричала.

– Ваши люди поймали его?

– Нет. Они начали стрелять в воздух, и он убежал в темноту. Оставил лестницу и несколько следов, но выследить его по ним было невозможно. Так продолжалось несколько лет. На их угрозы похитить ребенка мы отвечали усилением охраны. Но в конце концов все кончилось.

– Как?

Она посмотрела в сторону улицы.

– Нас с Недом дома не было. Мы были в отъезде, на традиционных скачках в Луисвилле, штат Кентукки. Знаете, у меня было предчувствие... чувство, что должно произойти что-то страшное. Это такая особая чувствительность, правда, я не могу дать ей точное определение. Но время от времени у меня появляется чувство приближающейся смерти. Я решила, что это моя смерть близится, и в гостинице написала Винсону длинное письмо, где говорила, как сильно я его обожаю.

– И что случилось?

– За Винсоном в то утро присматривал один из слуг, мужчина. Было воскресенье. Винсон перешел улицу, чтобы поговорить с другом; мальчики начали играть в салки, и Винсон, убегая от друга, выбежал на дорогу перед небольшим автомобилем. Как мне сказали, этот автомобиль ехал очень медленно. Он лишь толкнул Винсона, отчего тот упал. Шофер затормозил и не наехал на него. Казалось, Винсон пострадал совсем немного.

– Можете продолжать, миссис Мак-Лин.

Она продолжала смотреть на улицу; по ее щеке стекала единственная слезинка, мерцающая, словно драгоценный камень.

– Его подняли и отряхнули пыль с его одежды. Врачи сказали, что поскольку внутренние органы не пострадали, ничего делать не надо и что у него все будет в порядке. Однако через несколько часов моего мальчика парализовало, и в шесть часов вечера, когда меня еще не было, он умер. Ему было восемь лет. Он так и не увидел моего письма.

Я не выразил ей своего сочувствия: оно было бы слабым утешением для столь глубокой и старой раны.

Она повернула голову от окна, посмотрела на меня и улыбнулась сдержанной, вежливой улыбкой. Слезинку она вытирать не стала – она гордилась ей не меньше, чем всеми своими драгоценностями.

– Вот почему, мистер Геллер, я хочу помочь Линдбергам. Все то удовольствие, которое я получала, устраивая различные приемы, покупая дорогие вещи или жертвуя деньги на благотворительные цели, – все это, скажу я вам, есть пустота и бессмыслица по сравнению с тем внутренним удовлетворением, которое я почувствую, если смогу вернуть ребенка в материнские руки.

Эта тирада была очень похожа на глупое разглагольствование профессора Кондона, но на меня она подействовала по-другому. Возможно, она была испорченной, изнеженной и легкомысленной светской дамой, однако ее порыв был обусловлен ее собственной болью и пережитыми страданиями, и это не могло не тронуть даже такого неисправимого циника, как ваш покорный слуга. И хотя этот образ – она выходит из тумана с ребенком на руках и вручает его матери – представляется до смешного глупым, было очевидно, что у нее доброе сердце.

Она закурила еще одну сигарету от декоративной серебряной зажигалки.

– Вы верите в проклятие, мистер Геллер?

– Я верю в реальные вещи, миссис Мак-Лин. Если вы хотите спросить меня, думаю ли я, что ваш сын умер потому, что вы обладаете бриллиантом Хоупа, то нет, я так не думаю. По крайней мере, не в том смысле, какой вы в это вкладываете.

Она пожала плечами:

– Не знаю. Может быть, этот камень есть зло. Я попросила священника освятить его, и теперь мне хочется думать, что он принес удачу. Иногда мне и везло в этой жизни.

– Вы удачливее многих людей, которых я знаю.

– Говорят, этот синий бриллиант триста лет назад выкрали из глаза какого-то идола в Индии. Мария Антуанетта носила его на колье... и после революции его снова украли.

– Мария не долго бы его носила, ведь ее вскоре гильотинировали.

Она рассмеялась – впервые за все время, пока я был там. У нее был приятный гортанный смех, который шел ей не меньше, чем ее богатство.

– Предание гласит, что до него нельзя даже дотрагиваться. Друзьям я не советую его трогать и в течение многих лет держу его подальше от моих детей.

– Похоже, вы верите в это проклятие.

– Нет, не совсем. Боже, я привыкла к нему, и он меня совсем не пугает. Я даже полюбила эту глупую штуковину. И почти все время ношу его.

– Что-то я не вижу его на вас.

– Не видите на мне? А вы разве не заметили? Сегодня его носит Майк.

Услышав свою кличку, датский дог поднял голову и посмотрел на меня так, словно я был глупейшим существом на всей планете. Что ж, этот пес имел полное право смотреть на меня свысока, учитывая, что простое ожерелье из «искусственных камней» на его жестком ошейнике содержало самый знаменитый в мире бриллиант – камень в блестящей оправе размером с бильярдный шар. Он подмигнул мне.

И то же сделала миссис Мак-Лин.

– Останьтесь на обед, мистер Геллер, – сказала она, вставая. – Мы с вами выпьем и затем поговорим о Гастоне Минзе, похитителях и сумме выкупа.

Глава 17

Дворецкий Гарбони показал мне мою комнату, и я смог привести себя в порядок перед ужином. По-видимому, мне предстояло остаться здесь на ночь.

– Конечно, люди могут начать судачить, – сказала миссис Мак-Лин, когда мы вышли из террасы, официально, словно на ней был не капот, а последний наряд Хэтти Карнеги, беря меня под руку, – ну и черт с ними, пусть говорят. Не думаю, что при двадцати слугах и шестидесяти комнатах в этом доме мне следует беспокоиться, что вы скомпрометируете то немногое, что осталось от моей добродетели.

– Как сказал школьнице торговец живым товаром, можете доверять мне, миссис Мак-Лин.

Она улыбнулась.

– Вы будете спать в комнате Винсона. После его смерти в ней ничего не трогали.

– Вы хотите, чтобы я провел ночь в комнате вашего сына?

– Нет, в комнате брата. В комнате моего сына тоже все оставили как было. Конечно, в таком большом доме я могу себе это позволить, но я никому не разрешаю в ней спать.

Комната брата Винсона, моя комната, находилась на третьем этаже, и мы – дворецкий и я – поднялись лифте. Я пытался вспомнить, когда последний раз я был в частном доме с лифтом, и не смог. Коридор, по которому меня провел Гарбони, был таким широким, что спокойно мог вместить поезд надземной железной дороги вместе с пассажирами по обеим сторонам. Под ногами у меня были персидские ковры, по бокам – парчовые обои; разинув рот, я, словно последний невежда, глазел на старинные европейские картины, написанные масляными красками, и акварели в изящных рамках с золотыми обрезами, замечая свое отражение в наполированной до абсурда мебели из темной древесины. Я чувствовал себя как дома не больше, чем архиепископ в борделе, но, подобно архиепископу, я мог приспосабливаться.

Гарбони открыл дверь комнаты Винсона – правильнее было бы сказать апартаментов, – и мы вошли в гостиную, по размерам ненамного уступающую палубе «Титаника». Дворецкий со стуком опустил на пол мою сумку.

– Поосторожней, приятель, – сказал я раздраженно. – Там лежит пистолет.

Его глаза слегка расширились, он явно растерялся.

– Извините, сэр.

– А я как раз собирался дать вам пять центов на чай.

Он принял это за чистую монету или только сделал вид.

– Это не обязательно, сэр.

– Вот как. Ступайте вон.