Она дернулась, как вспугнутая кошка, предупреждающе шипя. У Палмера волосы на мошонке встали дыбом, когда он понял, что смотрит в лицо Другой.
Она говорила глубоким смазанным баритоном, похожим на специально микшированный обычный голос Сони.
– А, любовничек еще здесь! Зачем она тебя при себе держит, Палмер? Уж точно не за то, как ты трахаешься!
Палмер вздрогнул, и Другая засмеялась. Потом стала вылизывать тыльную сторону ладони, как кошка.
– Я хочу говорить с Соней.
– Перебьешься, – проворчала Другая, плюхаясь на кровать. – Нет ее здесь.
– Тогда я подожду, пока она вернется, – сказал Палмер, скрестив руки на груди.
– Пшел вон, ренфилд! – рявкнула Другая, обнажая клыки в угрозе. – Я не в настроении.
От двери донесся какой-то звук, и Другая замолчала. Что-то похожее на страх мелькнуло у нее в глазах. Палмер обернулся и увидел на пороге Фидо. Глаза его в темноте светились золотом. Когда Палмер повернулся обратно к Другой, на кровати сидела Соня с озадаченным видом. Фидо повернулся и побрел обратно в комнату Лит.
– Билл? – Соня сдвинула брови, разглядывая кровь у себя на животе. Помазав палец, она попробовала кровь на вкус и чуть скривилась. – Не бойся, не человеческая. А отчего ты на меня так смотришь?
– Ты уходила на охоту, и вернулась Другая.
Соня неловко поерзала.
– Она... она что-нибудь сказала?
– О чем?
Глаза Сони сердито блеснули, и у Палмера на миг замерло сердце – он подумал, что Другая опять здесь.
– Она разговаривала?
– Да, но не очень много. Сказала, что я в постели никуда не гожусь, если ты об этом.
– Это не так, ты же сам знаешь.
– Знаю? – Палмер оперся коленом на кровать, взял Сонины руки в свои. – Соня, что случилось? Что произошло в Новом Орлеане, о чем ты не рассказываешь?
Соня подняла на него глаза, почти заполненные расширенными зрачками. Выраженная в них печаль навалилась на него, обернула удушающей серостью. Депрессия Сони заполнила ему легкие, лишая дыхания. Сердце сначала будто раздулось, потом сжалось, когда Сонино горе потянуло Палмера в свои глубины. Он знал, что если поддастся и уйдет в эту воронку, то погибнет. Собрав все силы, физические и ментальные, он отдернулся и ударил ее как только мог, прямо в лицо.
Он говорил себе, что это не жестокость – это самосохранение. Серая боль ушла из сознания, на ее месте образовался горящий уголь гнева, предательства – и возбуждения.
Он ударил еще раз.
И еще раз.
И еще раз.
Оргазм захватил его врасплох. Палмер сконфуженно заморгал, опустил глаза на опадающий орган. Даже не дотронулся до себя. Соня лежала на кровати ничком, изогнувшись на простынях, измазанных ее кровью и спермой Палмера. И не шевелилась.
– Соня?
Ответа не было. Кулаки ныли от нанесенных ими ударов. Тело дрожало, как гитарная струна.
– Соня?
Он перевернул ее на спину. Очень тяжелым, очень инертным было ее тело. Лицо превратилось в месиво крови, хрящей, костных осколков. А на стены будто кто-то стряхнул грязную малярную кисть. В мозгу же стоял гул, как в радиоприемнике на пустом канале.
К горлу подкатила желчь. Палмер вскочил и бросился в ванную. Заперев дверь, он брызнул себе в лицо водой, а когда поднял глаза, увидел себя – изможденного и измученного, в зеркале над умывальником. В глазах светился сумасшедший блеск – и Палмер узнал его. Так блестели глаза у людей на службе вампиров – Панглосса и Моргана. Ренфилды. Их называли ренфилдами.
Другая назвала его ренфилдом.
Палмер прижал к глазам распухшие, кровоточащие руки. Визги и вопли мирового разума давили на голову, грозя опрокинуть барьеры и залить чужими страхами, надеждами, мечтами, тайнами и грехами, стерев начисто его индивидуальность, его сознание.
– Прекрати! – завопил он старой леди в Покипси, никак не могущей решить, усыплять ли больного раком пуделя. – Вылазь из моей головы! – крикнул он бизнесмену в Тайпее, озабоченному падением своей потенции. – Оставь меня в покое! – заревел он нацистскому военному преступнику в Парагвае, который был уверен, что за ним охотится израильская разведка.
– Билл?
Он рывком растворил дверь ванной. За дверью стояла Соня, скулы ее уже восстановились, опухоль на губах спала, синяки вокруг глаз пожелтели.
– Как ты тут?
Он не смог сделать то, что она хотела. И никогда не сможет. Она ненасытна. Как можно удовлетворить женщину, которая восстанавливается за минуты? И мелькнула мысль, сможет ли он когда-нибудь теперь трахать женщину, не пытаясь ее убить.
Лежа рядом с ней на окровавленной постели, глядя, как рассвет прогоняет тени по стене напротив окна, он размышлял, что было хуже: когда он думал, что убил ее, или разочарование, когда она оказалась жива.
* * *
В тот же день, когда Палмер сколачивал очередной ящик, на этот раз для неприличных игрушек – терракотовые фигурки с огромными членами с насаженными на концы колесами, – Лит вышла в патио на него посмотреть. И у нее была маска, которую он оставил из предыдущей партии.
– А где тетя Блу?
– Тетя Блу спит. Ты же знаешь, Лит, что она спит днем.
– Не весь день.
– Ты права, иногда она днем не спит. Но только в особых обстоятельствах.
Лит подняла маску к лицу. Золотистые глаза без зрачков блеснули в пустых орбитах. Почему-то у Палмера пошел мороз по коже.
– Положи это!
Лит вздрогнула от резкости его голоса, и Палмер обругал себя молча. Проблемы с Соней начинают выливаться на окружающих. Он открыл рот, чтобы извиниться, сказать, что не хотел на нее так рявкать, но она уже скрылась в доме.
Лефти выползла из-под груды стружек и начала играть с терракотовой фигуркой, катая ее туда-сюда на неровных колесах. Палмер отложил инструменты и потер шею, скривившись. Поглядел на левую руку своего прежнего воплощения.
– Да, опять я свалял дурака, правда, Лефти? Как сегодня ночью. Надо было мне задавить депрессию, добраться до того, что так достало Соню, – но слаб я оказался. Сдрейфил и пошел по легкому пути, боялся снова оказаться наедине с Другой. Понимаешь, не то чтобы я не хотел ей помочь, но она это так усложняет... – Палмер оборвал сам себя, встряхнул головой и с отвращением скривился. – Боже мой, да я еще психованней, чем сам думаю! Обсуждаю свои проблемы с отрезанной рукой!
* * *
Лит стояла в доме и глядела через окно во двор. Папа сидел на корточках с грустным видом и разговаривал с Лефти. Лит знала, что папа не хотел на нее кричать. Она знала, что у него какие-то трудности с тетей Блу. И все равно ей было обидно. Она посмотрела на черную маску у себя в руке. Пустые глаза и рот смотрели, будто ждали ответа.
Вздохнув про себя, Лит положила маску на верстак, откуда и взяла. Потом подумала, что еще сделать, чтобы провести день. Она устала играть одна и прочла уже все книги столько раз, что уже и неинтересно было. Папа старался удовлетворять ее потребности, но за тридцать месяцев она уже переросла Лауру Инголз Уайлдер, Фрэнка Л. Баума и Роберта Льюиса Стивенсона. Даже Давид Копперфилд и Гекльберри Финн уже не привлекали.
Хорошо бы папа взял ее с собой в город. Ей очень хотелось увидеть других детей, других людей, другие места. У нее был видеоплеер с монитором, но на картинках – это совсем не то, что на самом деле. Сколько Лит себя помнила, ее постоянно держали в изоляции от тех, кого папа называл «нормальными людьми».
Папа и тетя Блу были согласны, что «нормальные люди» ее не примут. Она не такая, как они, а «нормальные люди» не любят ничего, что «не такое». Они увидят ее глаза и испугаются. Ее заберут у папы и тети Блу и запрут в каком-то ужасном месте, где с ней будут делать «эксперименты». А еще папа боится ее взять с собой в город, чтобы ее не нашел Плохой Дядя. Лит знала, что Плохого Дядю зовут Морган и он что-то плохое сделал тете Блу когда-то давно. И еще она знала, что он ей родственник. Вроде как дедушка. Тетя Блу говорила, что Плохой Дядя убил настоящих маму и папу Лит, когда она была совсем маленькой.
Лит не особенно помнила, что тогда случилось. Она только помнила, как была голодна, как ей бывало холодно или мокро – младенческая память. Если очень постараться, вспоминалось что-то темное и теплое, и оно пахло молоком. Лит рассказала об этом тете Блу, и тетя Блу сказала, что Лит помнит свою настоящую мать, Аниз. Лит спросила, сестры ли они были – мама и тетя Блу, и тетя сказала, что у них с Аниз был общий отец, и он же был отцом папы Лит, которого звали Фелл. Вот его Лит совсем не помнила. Когда ей первый раз сказали, что папа не отец ей по плоти и крови, она разразилась слезами и вцепилась в папины штаны, в ужасе, что его у нее заберут. Но тогда она была маленькая и мало что понимала – это было двадцать месяцев назад.
Теперь она росла, и быстрее, чем папа или даже тетя Блу могли себе представить. Только Фидо знал, что ее детство подходит к концу. Фидо с ней говорил по ночам, когда она спала. Ну, не совсем говорил.Не вслух, а головой говорил, как иногда говорили папа с тетей Блу. Он ей будто передавал.
Фидо в ее жизни занимал такое же важное место, как папа, хотя он никогда не делал ей бутербродов, не покупал игрушек, не читал на ночь сказки. Фидо обеспечивал ее безопасность. Именно его присутствие было залогом, что Плохой Дядя никогда ее не найдет. Такова была работа Фидо – или «предназначение», как он это называл: обеспечить, чтобы она выросла и смогла выполнить своепредназначение. (Он часто употреблял это слово, когда говорил с ней.)
И сейчас, стоило ей о нем подумать, как он тут же появился. Он был большой, неуклюжий и мохнатый, как сенбернар, принявший человеческий облик. Одет он был в старый рваный свитер, а в ботинки напихал газету. Папа говорил, что у Фидо вид бездомного, и Лит не понимала, потому что Фидо всегда жил у них дома. Она знала, что у Фидо много энергии уходит на поддержание физической формы, и он легко обходился бы без замедляющего тела; но для него было важно существовать в физической плоскости – по крайней мере пока надо защищать Лит. А это уже будет недолго. Фидо очень будоражила мысль о скором воссоединении со своими братьями-сестрами, но частично и он тоже грустил, потому что Лит вырастет, и он станет ей больше не нужен. Лит пыталась его приободрить и говорила, что он всегдабудет ей нужен, но оба они знали, что это неправда.
Вырастать было страшно, но все важные вещи в жизни немножко страшны, если подумать. Скоро она не сможет обратиться к папе за помощью или к Фидо за защитой. Успех или неудача будут зависеть только от нее и ни от кого другого. Такая огромная ответственность немножко пугала, зато вырасти – это значит быть наконец свободной, увидеть мир и все, что в нем есть, своими глазами. Она поедет в город, если захочет – или вообще куда захочет на этой планете. Мысль о взрослении пугала и завораживала одновременно.
Лит босиком прошла через холл к спальне, которую папа делил с тетей Блу, когда та бывала дома. Дверь была закрыта, но не заперта, и Лит вошла. В комнате было очень темно и жарко до духоты. В такой парилке вряд ли мог выдержать нормальный человек, но тетя Блу лежала на кровати под простыней.
Лит прошла вперед, а Фидо задержался сзади. Тетя Блу не любила Фидо, она нервничала, когда он был рядом. На самом деле это Другая его боялась. Лит послала Фидо пойти спугнуть Другую вчера ночью, потому что Другая хотела сделать больно папе. Лит знала, что тетя Блу папу любит, но иногда не может справиться с Другой.
Тетя Блу лежала холодная, белая и тихая. Под простыней на ней ничего не было надето. Она не дышала, не потела, хотя температура воздуха в комнате была выше девяноста. Что-то вроде крови было размазано по наволочкам и простыням, и в комнате воняло старыми носками. Лит поглядела на Фидо, который топтался позади у порога.
– Все в порядке, Фидо. Другая тоже спит.
Лит ласково погладила локон темных волос мачехи и поцеловала ее в лоб. Кожа у Сони была холодная и сухая на ощупь.
– Прощай, тетя Блу! – шепнула Лит. – Спасибо, что помогла мне родиться.
* * *
Палмер, чтобы помириться, решил приготовить любимое блюдо Лит и пошел ей сказать, чтобы шла умываться.
– Лит? Обедать пора! Я сделал свининку в кляре – как тебе? Лит!
Фидо выглянул со своего сторожевого места в ногах кровати Лит, и его глаза, как всегда, казались непроницаемыми. Среди кукол и мягких зверушек не было видно и следа Лит. Там, где она обычно спала, лежало что-то похожее на спальный мешок из прозрачного желтого пластика.
– Какого черта? – нахмурился Палмер, выходя вперед. Может, Соня привезла ей это из Нового Орлеана...
Подойдя ближе, он понял, что эта штука, чем бы она ни была, уж точно не спальный мешок. Почти четыре фута в длину и два в окружности, она, казалось, пульсирует и светится изнутри. И хотя она была только полупрозрачной, Палмер знал, чье это маленькое тельце подвешено в янтарной сердцевине.
– Лит!
Он бросился к кокону, разодрать его и освободить дочку. Но только его пальцы коснулись внешней оболочки, молния парапсихической энергии ударила его в руки, в мозг, отбросив назад, как электрическая изгородь.
Мотая головой, чтобы прочистить мозги, он увидел, как Фидо встает между ним и кроватью. Серафим широко расставил руки и опустил голову – Палмер узнал позу защиты.
У самого Палмера ноги дрожали, как у новорожденного теленка, из носа капала кровь, но других повреждений не было.
– Отойди, черт тебя возьми! – рявкнул он, вставая.
Фидо не двинулся с места.
– Ей плохо! Я должен ей помочь!
Руки Фидо неуверенно опустились.
Палмер шагнул вперед.
Второй удар вышвырнул его в холл. Бороду и волосы опалило. Фидо, не применяя рук, закрыл дверь в комнату Лит.
Палмер все же смог подняться, хотя у него на это ушло несколько секунд. Из носа текла кровь, в ушах звенело так, будто он посидел на сирене воздушной тревоги. Он двинулся по коридору, приваливаясь плечом к стене, чтобы не упасть.
Соня еще спала. Кожа у нее была непривычно суха и холодна, как у рептилии.
– Соня!
Она лениво шевельнулась, отмахнулась левой рукой, будто от мешающей спать мухи. Что-то пробормотала сквозь сон, потом перевернулась, натягивая простыню на голову.
Стараясь не поддаться панике, Палмер сделал глубокий вдох и отошел от кровати, собираясь с силами, чтобы создать мощную мысленную молнию. И бросил эту молнию в голову Сони.
(Соня!)
Молния мысли заставила Соню судорожно выгнуться, как от разряда автомобильного аккумулятора. Глаза распахнулись, она вскочила, как выскакивает из рукояти нож. Волосы ее стояли дыбом и потрескивали, как помехи в радиоприемнике. Когда Палмер протянул руку, Соня отшатнулась и зашипела.
– Соня! Соня, это я! У нас что-то случилось!
Соня заморгала и подняла руку ко лбу:
– Случилось с Лит?
– Откуда ты знаешь?
Соня спрыгнула с кровати и стала одеваться.
– Мне снилось, что она приходила ко мне прощаться.
Следом за Палмером она прошла по коридору, слушая его рассказ. Дверь в комнату Лит была еще закрыта. Соня тронула ручку – не заперто.
– Наверное, войти можно. Фидо никому и ничему не дает причинить вред Лит, так что он, наверное, счел твои действия опасными...
– Я хотел освободить ее от этой штуки!
Соня тяжело посмотрела на Палмера.
– Знаешь что, Билл, заткнись и дай мне самой разобраться. О\'кей?
Дверь открылась без усилия. Соня вошла, Палмер за ней. Фидо все еще стоял на страже, переминаясь с ноги на ногу, бдительно глядя золотыми глазами.
Соня подняла руки ладонями вперед, нервно улыбаясь. Быть так близко к серафиму ей было очень неприятно – будто ее вымазали медом и посадили на муравейник.
– Мы ничего плохого не хотим ей сделать, Фидо. Мы знаем, что ты этого не допустишь. Мы не будем ее трогать, Фидо...
– Это черта с два!
– Билл, помолчи! Фидо, не обращай внимания, он просто боится. Он думает, что с ней что-то плохое, и хочет ей помочь...
Серафим покачивался и мотал головой, как больной болезнью Паркинсона.
Соня повернулась к Палмеру и, взяв его за руку выше локтя, сдавила так, что он скривился.
– Билл, обещай мне не делать глупостей – в частности, не пытайся трогать Лит. Первые два раза тебе это сошло, но если ты еще раз попробуешь, Фидо точно поджарит тебе мозги, как бекон на сковородке! Ты понял?
– Да, – угрюмо буркнул Палмер.
Соня повернулась к Фидо...
– Мы только хотим на нее посмотреть, вот и все...
Серафим медленно отступил, открывая вид на кровать Лит. Соня поняла, почему Палмер принял эту шутку за спальный мешок – она действительно напоминала его. Почти пять футов в длину и три фута в окружности и внешне будто сделана из янтаря. Местами кокон был прозрачен и наполнен густой жидкостью, которая излучала рассеянный свет, как жук-светляк. В глубине проглядывали контуры детского тела.
– Оно выросло, – тихо сказал Палмер. – Когда я первый раз его увидел, оно было меньше.
– Судя по виду, это кокон.
– За каким хреном ей лезть в этот гребаный кокон?
– Чтобы пройти какую-то метаморфозу – для чего коконы и служат.
– Бога ради, Соня, ты собираешься что-нибудь сделать?Там же наша девочка! – заорал Палмер, бросаясь к кровати.
Фидо преградил ему путь. Комнату заполнил звук разгоняющейся динамо-машины, и от вибраций у Сони заныли клыки. Выругавшись вполголоса, она схватила Палмера и перекинула через плечо, как выносят пострадавших на пожаре, а потом захлопнула за собой дверь.
Вломившись в кухню, она бесцеремонно сбросила Палмера в кресло. Он задыхался от злости так, что не мог произнести ни слова, но это было не важно – Соня слышала его мысли.
– Можешь считать меня бессердечной стервой, Вильям Палмер, – рявкнула на него Соня, – но если бы не я, у тебя сейчас вместо мозгов был бы омлет! И если бы я дала Фидо это сделать, ты бы до конца дней своих ходил под себя и ел из трубки!
Кровь частично отхлынула от лица Палмера.
– Я... я это понимаю, Соня. Извини, что я так подумал, – но не ожидала же ты от меня, что я там буду стоять и ничего не делать!
– Именно этого я от тебя и ожидала – и именно это и надо было делать! Билл, ты все время знал, что Лит – не человеческое дитя. Ты же сам был при ее рождении!
– Не напоминай, – буркнул он, потирая икру. – У меня от ее близнеца до сих пор шрамы держатся.
– Лит родилась от двух вампиролюдей – вроде меня, но она явно не вампир. Я думала, что она что-то вроде серафима, но сейчас я уже не уверена. Однако кем бы она ни была, для серафимов она настолько важна, что они взяли ее под опеку. Насколько я понимаю, этот этап с коконом вполне естественный. Фидо не позволяет нам ее трогать, значит, наше вмешательство в эту – не знаю, личиночную стадию – для нее опасно.
Палмер покачал головой и потянулся за бутылкой текилы, которую держал в шкафу. Соню поразило, как он с виду постарел. Психокинетическая трепка, которую он сейчас получил, точно не улучшила его состояния. Лицо у него распухло, под глазами наливались синяки, будто его отбойным молотком отлупили.
Они познакомились больше двух лет назад, когда Панглосс нанял Палмера выследить Соню. Даже трех лет не прошло, а он уже начал стареть. Темные когда-то волосы и бороду щедро усыпала седина, нос начал доминировать на лице. За время, что они с Соней были вместе, Палмер резко изменился – взять хотя бы его одержимость переделкой собственного тела по образцам майя, – а теперь начал стареть. Забавно, что она только сейчас это заметила. Всегда так между вампирами и их человеческими любовниками? Сегодня это красивый юноша, а завтра – старая развалина? Соня попыталась припомнить его возраст – сорок три или сорок четыре? Насколько это для человека близко к старости?
И сама не заметив как, она стала думать о Джаде. О его молодости, неопытности, о том, что он был человек...
– Соня?
Она одернула собственные мысли, спрятав их за защитной стеной.
– Да, Билл?
Палмер сидел у стола, бутылка стояла возле его локтя. Он смотрел на нее глазами далекими и непроницаемыми, как у покойника.
– Да нет, ничего. Просто так.
6
Соня проснулась сразу после захода солнца. Быстро приняла душ, смыла кровь и сперму вчерашнего вечера. Потом, завернувшись в кимоно, купленное в Токио, пошла проведать Лит в коконе. И оказалось, что кокон не лежит в детской кроватке, а находится в патио, и его по-прежнему сторожит Фидо.
Палмер был на кухне и пил текилу. За те три дня, что Лит была в коконе, Соня его за другим занятием не видела. Может, он и ел, когда она спала, но сомнительно.
– В чем дело? Почему кокон в патио?
– Фиг его знает, – буркнул Палмер неразборчиво, поднося бутылку к губам. – Может, перерос он эту кровать. Вымахал, блин, почти шесть футов в длину.
Соня выглянула в окно. Палмер был прав – кокон прибавил в длину не меньше фута.
– Я когда проснулся сегодня, он уже был в патио. Наверное, этот весельчак его туда вытащил, пока я не смотрел. – Палмер отставил бутылку и начал перебирать груду писем и счетов на столе. – Кстати, тут тебе письмо...
Соня напряглась:
– Письмо? Мне адресовано?
– Я же так и сказал. Вот оно. – Палмер достал из кучи конверт и протянул ей. – Обратного адреса нет, но оно из Штатов. Нью-йоркская марка.
Соня, угрюмо улыбнувшись, взяла письмо. Хоть Палмер и накачался текилой, частным детективом он быть не перестал. А может, наоборот, текила разбудила прежнего Палмера, которым он был до того, как узнал правду о вещах, таящихся в тени.
Ничем не примечательный конверт был адресован \"Соне Блу, компания «Индиго Импорте». Адрес был напечатан, а не написан от руки. Кто и как ее нашел, определить было невозможно. Друг или враг? Соня настороженно вскрыла конверт.
Там был листок бумаги. Соня, хмурясь, его развернула. Это была фотокопия газетной вырезки. Заголовок: «Инсульт у жены миллионера».
– Что там? – спросил Палмер, наклоняя бутылку и одним глазом глядя на Соню.
– Моя мать в больнице.
* * *
– Ты что, в самом деле собираешься ехать?
Палмер смотрит из дверей спальни, как я собираю вещи. Он пьян и сентиментален. Чувствует, что его предали, и это его ощущение оборачивается вокруг меня, как мокрое полотенце, брошенное на пару недель плесневеть в шкафчике гимнастического зала. Я понимаю, что мне бы надо почувствовать свою вину, но я вместо этого на него злюсь. Всегда бешусь, когда кто-нибудь пытается заставить меня почувствовать себя виноватой.
– Конечно, собираюсь! Что я еще, по-твоему, делаю? – огрызаюсь я, засовывая в сумку пару леопардовых бикини, черный кружевной лифчик и футболку.
Потом подхожу к стенному сейфу и вынимаю ларец, где держу паспорта и кредитные карты. Их я кидаю на кровать и просматриваю, выбирая подходящие для Северной Америки. Останавливаюсь на личности Ани Сиан и сую соответствующие документы в карман.
– А Лит? Ты бросишь ее в таком состоянии?
– Билл, пока она в таком виде, я ничего не могу сделать! Какая, к черту, разница, буду я здесь или нет?
– Соня, я прошу тебя, не уезжай, пожалуйста. Ты мне нужна. Я очень тебя прошу...
Я поворачиваюсь, и меня потрясает, как быстро он разваливается. Он ни разу не брился с тех пор, как Лит оказалась в коконе, и не мылся тоже, да и одежду не менял. С этими серьгами, татуировками и проколотым носом он похож на слабоумного Хэмфри Богарта в «Сокровище Сьерра-Мадре». Он испускает слабость, как неисправный глушитель – окись углерода, и я отворачиваюсь, сама испугавшись поднимающегося во мне отвращения. И знаю, что даже часа не могу остаться в этом доме. Природа вампира требует использовать – и уничтожать – все, что слабее его самого.
Палмер поднимает к лицу дрожащую руку, пьяно смахивает слезы.
– Боже мой, Соня, что с нами происходит?
Какая-то часть моей личности отзывается на эту скорбь и смятение, хочет обнять его, притянуть к себе и утешить. Но другая, темная, видит его слезы и хочет ударить его по лицу и пнуть сапогом в пах. Я запихиваю свою сбрую в сумку, задергиваю молнию – все это не глядя ему в глаза.
– По-моему, ничего не происходит, Билл.
* * *
И я оставляю их за порогом.
Не слишком я горжусь тем, что делаю. Сама понимаю, что болезнь матери я использую, чтобы удрать от тяжелой домашней ситуации. Между нами все переменилось, и пытаться сделать как было – бесполезно. С тех пор как я вернулась, я все время пыталась найти выход. Метаморфоза Лит только ускорила процесс, но не породила его. За много лет я научилась рвать с теми, кто мне был дорог – или о ком я думала, что они мне дороги. Такой механизм выживания я была вынуждена выработать в себе за двадцать лет. Не думаю, что это побочный эффект того, что я вампир. Хотела бы я списать все на это, но увы – знаю правду. У монстров нет монополии на жестокость.
Я лечу в Штаты первым же рейсом, как всегда – первым классом. В первом классе гарантируется определенное уединение, а если стюардесса заметит, что ты не дышишь, когда спишь, она об этом промолчит.
Почти весь рейс я пытаюсь вспомнить свою мать. Это не совсем точно – Ширли Торн никогда не была моей матерью, она была матерью Дениз.
Сидя у окна и глядя на проплывающие облака, я пытаюсь найти воспоминания из жизни, которая была до моей. Я ухожу вглубь, до Палмера... до Чаза... до Жилярди и Панглосса... до Моргана и его страшных, кровавых поцелуев...
Я сижу на стуле для пикников – где? На заднем дворе? А что за дом? В Коннектикуте? Полно воздушных шариков и бумажных цветных вымпелов, дети бегают вокруг в нарядной одежде. На мне розовое платье с рюшечками и нижними юбками. Нижних юбок я не люблю – от них чешется тело и руки оттопыриваются. Человек, одетый клоуном, ходит и надувает зайчиков и собачек из воздушных шаров. Еще один водит кругами пони. Дети постарше держатся за его гриву и машут рукой мамам. Или мачехам. Или няням. У всех дурацкие картонные шляпы и пищалки с трещотками. Сколько же мне лет? Четыре? Пять? Вдруг все улыбаются и показывают мне за спину, и я оборачиваюсь и смотрю. Моя мать стоит в дверях, ведущих в дом, и держит большой торт с цукатами, белыми марципановыми розами. Она улыбается, и она так счастлива и красива, и все поют «хэппи берсди!» и собираются у стола. Кто-то говорит: «Дениз, загадай желание», и мне надо встать и задуть свечи. Я не помню, загадала ли я желание и исполнилось ли оно...
–Мэм, вы не порезались?
Я гляжу на стюардессу, еще настолько оглушенная тяжестью воспоминания, что могу только буркнуть:
– Что...
– Рука, мэм.
Я гляжу на свою левую руку. При обслуживании по первому классу напитки подаются в натуральном стекле, а не в дешевых стаканах для коктейлей. У меня полный кулак давленного стекла, тающего льда и дорогого коньяка.
Я только и могу сказать:
– А!
– Вы не порезались? – снова спрашивает стюардесса, и видно, что она пытается сообразить: я пьяна, обдолбалась или просто дура с детства. За очки ей не заглянуть, и это ее нервирует. Мне совершенно не надо, чтобы она весь полет не сводила с меня глаз, поэтому я лезу ей в череп и засаживаю туда объяснение.
– Наверное, трещина была в стекле. Когда в салоне меняется давление, то, бывает, все... в общем, мне повезло, что я не поранилась.
– Вам действительно повезло, мэм, – кудахчет она, кивая головой и вынимая у меня из руки остатки стакана. – Вы могли сильно порезаться.
– Да, я вообще везучая, – говорю я сама себе, убирая руку, чтобы стюардесса не заметила длинный бескровный разрез через всю ладонь.
Из дневников Сони Блу.
* * *
До места назначения Соня долетела днем. От почти двух суток в сидячем положении кости ныли. Шесть часов полета от Юкатана, еще шесть часов в Лос-Анджелесе в ожидании подходящего внутреннего рейса. Соня умела днем сохранять активность, но это имело свою цену. Она начинала медленнее соображать, и труднее было избегать ловушек и волчьих ям, которые могли встретиться на пути. Тело требовало сна – точнее, регенеративной комы для восстановления физических повреждений, полученных ночью, – но хотя бы не надо было волноваться о немедленном и смертельном раке кожи от прямого солнца. Пока хотя бы не надо было.
В аэропорту Соня взяла напрокат машину и поехала в город, который до 1969 года Дениз называла своим родным. Инстинкт требовал открыть багажник и заползти внутрь, но вместо этого Соня села за руль. По дороге в город через пригороды она миновала комплекс «Торн индастриз». Он был даже больше, чем помнила она – то есть Дениз. Надо отдать старику должное – он всегда знал, как делать баксы.
Свет заливал машину, и у Сони чуть покалывало кожу. Она сказала себе, что это она просто отвыкла от солнца, но невольно поглядывала на руки, высматривая признаки быстро развивающейся меланомы. Видала она вампиров, умерших от отравления солнцем, – не слишком привлекательное зрелище. Кожа у них горела и быстро покрывалась волдырями, волдыри пухли и пухли, а потом лопались. Вампиры просто высыхали начисто, как дождевые черви на горячем асфальте. Пять минут, не больше – и мертвец выгорал дотла.
Да, не слишком приятное зрелище.
В газетной вырезке говорилось, что Ширли Тори помещена в больницу Сент-Мэри, в Верхнем Ист-Сайде. Та самая больница, где родилась Дениз. Соня заехала в гараж для посетителей при больнице и подошла к справочному столу. На нее вопросительно сощурилась пожилая монахиня в бифокальных очках.
– Могу я вам быть полезной, юная леди?
– Да, сестра. Я хочу знать, в какой палате находится моя родственница, Торн. Ширли Тори.
Монахиня записала имя на клочке бумаги и повернулась к терминалу компьютера. Прищелкнув языком и покачав головой, она обернулась к Соне. От бифокальных очков глаза казались причудливо искаженными.
– Мне очень жаль, милая, но боюсь, что миссис Торн у нас уже нет.
– Ее выписали?
– Согласно записи в компьютере, она скончалась вчера днем.
Соня уставилась на терминал, на имя, высвеченное желтым на черном экране. Курсор мигал, как заикающийся светлячок.
– Я... скажите, не указано, куда посылать соболезнования?
– Указано, что цветы следует посылать в похоронное бюро Бестера-Уильямса. – Монахиня поджала губы и посмотрела на Соню сочувственно. – Мне очень жаль, дорогая. Это была ваша близкая родственница?
– Да нет. Пожалуй, нет.
* * *
В похоронное бюро Соня позвонила из вестибюля больницы. Секретарша проинформировала ее, что похоронная служба по незабвенной состоится завтра в пять вечера. Церемония у могилы будет иметь место на кладбище «Роллинг-Лонз». Соне не надо было спрашивать, где это – на этом кладбище был похоронен Клод Хагерти. И Чаз.
Выяснив о похоронах матери все, что ей было нужно, Соня загнала машину на стоянку торгового квартала в пригороде и влезла в багажник – доспать остаток дня.
* * *
Она не была уверена, можно ли назвать «сновидением» то, что происходит у нее в голове, когда она не бодрствует. Она что-то видела, но были это сны или тени того, что когда-то произошло или произойдет в будущем? Иногда она оказывалась в снах других людей – или в их кошмарах. Или в их безумии.
Она шла сквозь фантастический ландшафт сочащихся влагой мхов и истлевших кружев. На кровати с балдахином, убранной заплесневелыми атласными покрывалами, сидела женщина в белом венчальном платье. Казалось, что она поправляет одежду. Когда Соня подошла, невеста подняла взгляд как олень, застигнутый у водопоя. Лицо было почти полностью закрыто густой вуалью. Женщина заговорила, не открывая рта, голосом пятилетней девочки:
Он меня запачкал. Я грязная.
Соня посмотрела на колени женщины, ожидая увидеть букет. Но увидела ее руки – руки старой ведьмы с длинными загнутыми ногтями. Отвратительными скрюченными пальцами женщина царапала себе пах. Платье давно порвалось, обнажив высохшие бедра и посеревшие, сморщенные половые органы. Они были окровавлены, потому что женщина уже сорвала половые губы и клитор.
* * *
Проснувшись, Соня поняла, что за время ее сна что-то произошло, потому что машина ехала. Прижавшись ухом к перегородке между багажником и задним сиденьем, Соня услышала тяжелые ритмические удары рэпа и на этом фоне – смех.
Мужчины. Двое. Судя по голосу и выбору музыки – подростки. Двое ребятишек поехали покататься? Соня прислушалась, фильтруя назойливую музыку и фоновый шум, сосредоточилась на разговоре.
– Вертолет за эту тачку отвалит штук пять или шесть...
– А Рыжий? Он же гонит тачки на российский черный рынок?
– Он берет только Европу и Японию. А это Америка.
– От, твою мать!
– Слушай, а на хрена Вертолету все отдавать? Может, в багажнике чего есть, и можно это толкнуть на блошином рынке за пару баксов?
Машина съехала с асфальта на гравий. Соня еще несколько раз подпрыгнула, пока машина остановилась. Тут Соня подумала, что чертовски проголодалась. Она уже почти семьдесят два часа ничего не ела, а потому становилась раздражительной. Хлопнули дверцы машины, и заскрипели по гравию подошвы, направляясь к багажнику.
– Думаешь, там чего-нибудь есть?
– Запаска да пара тросов. А может, какая дура забыла там сумки с дорогим барахлом.
Раздался скрежет металла – угонщики взламывали замок отверткой. Наверное, той же, которой выломали дверь, вскрыли кожух зажигания и завели машину. Замок громко щелкнул, вылетая, поднялась крышка – и на угонщиков налетела Соня.
Они были молоды, а от страха и неожиданности казались еще моложе. Белые ребята из пригорода с плохой стрижкой, одетые в шмотки на четыре размера больше, чем надо. У одного из-за пояса торчал пистолет, и его Соня схватила первого, ударив о землю достаточно сильно, чтобы сломать спину. Он завопил, как девчонка – высоко и чисто, когда Соня впилась ему в горло.
Его напарник заорал и попытался вогнать Соне в спину шестидюймовую отвертку. Кожаная куртка отбила удар, но его хватило, чтобы Соня оторвалась от пира, улыбнулась угонщику, обнажив клыки, и укоризненно зашипела. Мальчишка выронил оружие и обмочился. Сломать ему шею было делом одной секунды. Соня допила первого, выпила, сколько могла, из второго, а потом пинками сбросила их пустые тела в канаву. Молодцы, мальчики, – отличное место выбрали, чтобы избавиться от собственных трупов.
* * *
Провода зажигания висели из гнезда, так что пришлось замыкать их напрямую. Прокатная компания не будет в восторге, и это так же точно, как то, что Соне на это плевать.
Было еще рано, по меркам Сони – только за полночь, и Соня решила поездить по старой округе, посмотреть, включатся ли какие-нибудь воспоминания Дениз Торн. Иногда Соню беспокоило, что ее так мало трогают страдания ее прежнего \"я\". Когда-то Дениз занимала больше места в ее личности, но за последние годы ее голос становился слабее и под конец был вытеснен все более громкой Другой. Может быть, визуальные впечатления зажгут какую-то искру, породят эмоции, соответствующие воспоминаниям. Ведь без этих вспышек все чувства, что есть у Сони, – это высохшие и лишенные вкуса сувениры чьей-то жизни, тени мертвых, ей безразличные – как если смотреть домашнее дергающееся несвязное видео с незнакомыми голосами и людьми.
Она ездила кругами, но слишком многое изменилось за те двадцать лет, что Дениз Торн не ступала на эти улицы. И вдруг фары выхватили из темноты ворота, отбрасывающие полосатые тени. Соня моргнула и огляделась, не понимая, как сюда попала. Она нарочно направила сюда машину? Или что-то, помимо ее бессознательного, заставило ее сюда попасть? Ворота были ржавые; двенадцатифутовые кирпичные стены, отделяющие частное владение от дороги, заросли пышным плющом и были исчерканы граффити. Ворота обвивала тяжелая цепь, как хромированный питон, запертая на висячий замок размером с голову ребенка. Металлическая табличка гласила: «Вход воспрещен. Нарушители будут преследоваться по всей строгости закона».
Соня выключила фары и вышла из машины. Подержала замок в правой руке, оценивая его прочность. Да, симпатичная штучка. Даже вор-мотоциклист из Нью-Йорка задумается. Соня дважды дернула, и замок остался в руке, цепь легла, развернувшись, у ног. Ворота в имение Колесе распахнулись на ржавых петлях.
Она направилась туда, где раньше было главное здание, клацая подковками ботинок по заросшей дорожке. Трава и молодые деревца пробивались сквозь медленно рассыпающийся слой ракушек.
Она просканировала местность, выискивая обиталища бродяг и приюты любви подростков, но ничего не нашла. Это ее удивило. Заброшенные пять акров имения – идеальное место для пригородных подростков, чтобы скрываться от апатии родителей и наслаждаться пьянством и сексом, но даже малейших следов чего-нибудь подобного не обнаруживалось. Вместо этого Соня, приближаясь к обугленным останкам дома Колесе, начала ощущать парапсихические сигналы вроде тех, что были в «Западне Призраков». Здесь водились привидения, и довольно много.
Соня сморщила нос. Хотя здание выгорело дотла пять лет назад, здесь еще воняло гарью. От дома осталось немного – это Соня постаралась, когда его поджигала. И еще она сначала перебила всех, кто тут был живой. И кучу народа вокруг, если вспомнить. Вот этот момент до сих пор вызывал у Сони нехорошие чувства, но не она была всему виной, а та стерва Колесе, которая ее похитила и держала в своем сумасшедшем доме полгода. Колесе все и затеяла. Но покончила с этим Соня. И к тому же парапсихическая ударная волна, которую она в ту ночь выпустила, поразила только тех, у кого была истинная тьма в душе. По крайней мере Соне хотелось так думать.
Среди развалин двигался свет. Холодное неестественное свечение, зеленовато-белое на фоне тьмы, было сперва бесформенным пульсирующим шаром, плывущим среди упавших бревен и обрушенной кладки. Блуждающий огонек задрожал, потом начал меняться, принимая очертания и субстанцию. Это была женщина – во всяком случае, когда-то это была женщина.
У нее отсутствовали глаза, уши, язык, и кожа висела мешком на призрачных костях. Руки и торс у нее были, но ноги обрывались светящимися лохмотьями. Хотя глаз в орбитах не было, но Соня знала, что призрак ее видит. И узнает.
– Привет, Кэтрин! Давно не виделись, подруга.
Призрак Кэтрин Колесе, бывшей телепроповедницы и целительницы, поднял светящиеся руки и завыл, как погибшая душа. Вполне естественно – ибо таковой она и являлась.
– Брось ерундой заниматься, сестренка. Это действует на ребятишек, которые залезают сюда потрахаться, или на бродяг, желающих прикорнуть, но мне с того ни холодно ни жарко.
Призрак завопил совой, которой прищемили хвост мышеловкой, и бросился на Соню, выгнув когтистые пальцы. Соня подняла правую руку, и вспышка иссиня-белого электрического света брызнула из ее ладони, попав призраку в середину тела. Кэтрин Колесе свернулась, как поднятое жалюзи, снова превратившись в дрожащий светящийся шар.
– Ты и после смерти так же невежественна, как была при жизни, – вздохнула Соня. – Мертвые могут физически войти в плоскость смертных лишь на Марди-Грас, на весеннее равноденствие и в канун Всех Святых. Но то, что ты мертвая, еще не значит, что я не могу набить тебе морду.
Кэтрин Колесе снова собралась, мрачно поглядывая на Соню из-за Раздела. Стали появляться огоньки поменьше и послабее, как искорки, плавающие в воздухе. Один такой шар, развернувшись, принял обличье доктора Векслера, продажного психиатра, который сперва отдал Ширли Торн в лапы Кэтрин Колесе, а потом организовал заключение Сони в сумасшедшем доме. Приятно было видеть, что он и после смерти обречен пребывать в обществе своей бывшей любовницы. Другие, меньшие огоньки тоже стали принимать форму людей, превращаясь в «колесников», личную гвардию Кэтрин:
гибриды религиозных фанатиков, наемных бандитов и жеребцов-производителей. Соня их перебила всех до одного.
– Приятно видеть, что тебе не одиноко, – ухмыльнулась она, ища среди бледных огоньков один. Не найдя его, облегченно вздохнула и повернулась уходить, но не могла удержаться от последнего укола: – Знаешь, это все стали называть «Джонстаун в Америке». Все всплыло – таинственная смерть твоих родителей, фальшивые убеждения твоего мужа, разврат и коррупция твоей церкви – все попало в газеты. «Церковь Колес Божиих» – капут. Все твои почитатели попрыгали с корабля и нашли себе проповедников... не столь неоднозначных. Потом еще была эта история в Уэйко, и про тебя забыли. Ты теперь только устаревший пример мерзости, не больше. Я думала, тебе это интересно узнать.
У призрака Кэтрин Колесе челюсть отвалилась до самой груди, и он завизжал так, что Соня поняла: в ближайший Хэллоуин придется посматривать, что у Кэтрин за спиной.
Соня про себя посмеивалась, возвращаясь к машине. С чего это говорят, будто с покойниками надо деликатно обращаться?
* * *
Ворота кладбища «Роллинг Лонз» открывались на рассвете. К этому времени Соня уже пару часов была внутри. Перед тем как залезть в подходящую гробницу, надо было еще сделать пару визитов.
Сначала к Чазу.
* * *
Она не жалела, что его убила. Сначала испытывала некоторое чувство вины, но сожаления – никогда. Чаз до мозга костей с головы до пят был подонком. Он ее предал – продал за мешок денег. Хотя пользы ему от них не было. Вместо того чтобы сбежать в Южную Америку, как ему всегда мечталось, этот идиот завис в городе, швыряя деньги на тяжелую дурь и грубых мальчишек. Будто ждал, чтобы она его нашла.
Он ждал ее и сейчас, устроившись на собственном надгробии.
– Привет, Чаз! Отлично выглядишь.
Честно сказать, выглядел он дерьмово. Сотканные из серовато-лилового тумана черты лица начинали расплываться, глаза превращались в пустые дыры, нос – в намек на тень. Если бы она его не успела узнать, трудно было бы сейчас разобрать, что это лицо. Но он курил. Достаточно помнил о своей прошлой жизни, чтобы не расставаться с привычками.
– Джад погиб. Я думаю, ты это уже знаешь.
Она ждала какого-то проявления злобной радости, но он лишь отмахнулся рукой, оставив в воздухе следы эктоплазмы. Такой же безразличный после смерти, как был при жизни.
– Почему ты не ушел? Что тебя держит в этой плоскости? Я?
Что-то мелькнуло в кляксах, бывших когда-то его глазами. Соня смотрела на разорванную тень, и в ней пробуждались воспоминания. Воспоминания о тех временах, когда они были друзьями – когда были любовниками. Она закрыла глаза, чтобы избавиться от жала памяти, но все равно не могла найти в себе сожаления.
Когда она открыла глаза, Чаза уже не было.
* * *
Клода возле его могилы найти не удалось, и это было хорошо. Смерть его была неприятной, и такие травмы часто заставляют мертвых годами держаться в смертной плоскости, даже десятилетиями. Но Клод Хагерти, кажется, смог уйти к тому, что ждет людей после смерти – что бы оно ни было. Многим обитателям «Роллинг Лонз» это пока не удалось – их тени мелькали среди надгробий и склепов призрачными светляками.
Вскоре рассветет, взойдет солнце. Соня направилась к гробнице, выбранной ею как аварийное укрытие. Поскольку последний его обитатель был опущен на покой двадцать лет назад, ее здесь вряд ли обнаружат горюющие родственники. Мемориальные подсвечники были пусты, со свода тонкими прядями свисала паутина. Приятно пахло кладбищенской сыростью и опавшими листьями. Соня забилась в дальний угол, поставив внутренний будильник примерно на четыре. Уплывая в состояние, которое среди ее породы считалось сном, она с радостью подумала, как мало вспоминала за это время Палмера или Лит. Наверное, это значит, что у них все в порядке.
7
Палмер не помнил, когда последний раз был трезв.
Не помнил, когда последний раз брился или менял одежду. Он точно знал, что несколько дней сидит у кухонного стола, голый, в одних шортах, но сколько именно дней, определить не мог.
Палмер встал, шатаясь подошел к настенному календарю и прищурился. Календарь, полученный в аптеке в Медине, был украшен портретом мускулистого ацтекского красавца-воина, в блестящих перьях и набедренной повязке. Воин стрелял из лука в наступающие сумерки, а у его ног распростерлась фигуристая ацтекская дева в прозрачном платье, более похожая на натурщицу Варгаса, чем на жрицу-девственницу. Миф, который представляла картина, Палмеру не был знаком: то ли воин защищает упавшую жрицу, то ли это он ее убил. И куда он вообще, черт его побери, целится?
От этих мыслей болела голова. Палмер проковылял обратно к столу и сел, от души вздохнув. Только потом он сообразил, что забыл подсчитать, сколько дней прошло, как Лит закрылась в коконе и его жизнь пошла псу под хвост.
И сколько времени нет Сони, он тоже точно не знал. Он был слишком пьян, чтобы искать ее мысленно, и к тому же чутье подсказывало, что из этого все равно ничего бы не вышло, будь он даже трезв как стеклышко. А тут еще возможность снова напороться на разум Другой, как бы далеко он ни был – нет, лучше и не пробовать.
Взгляд Палмера упал на черную маску на пачке неоплаченных счетов и незаполненных накладных. Пустые глаза таращились на него, губы разошлись, будто для поцелуя – или укуса. Голова продолжала болеть, и Палмер опустил ее на стол.
Когда он снова открыл глаза, было темно.
Он хмыкнул и резко выпрямился на стуле, сбив на пол полупустую бутылку. Она разлетелась, обрызгав босые ноги жидким золотом. Цвет текилы напомнил глаза Лит. И кокон.
Да, кокон. Пора посмотреть, что там с ним.
Палмер вскочил и повернулся к двери в патио. Он всегда по ночам проверял кокон. Днем это не казалось необходимым, а ночью – ночью другое дело. По ночам всякое бывает. И надо признать, после заката кокон был очень красив. Пронизывающее его жутковатое сияние становилось сильнее, будто кусок янтаря поднесли к фонарику. Иногда в коконе что-то двигалось – словно кто-то там плавает.
Палмер открыл дверь и вышел в патио, ожидая увидеть медовое сияние. Но было темно. Потом он заметил, что стража тоже нигде не видно.
– Фидо?
Палмер настороженно шагнул вперед, оглядываясь в поисках массивной фигуры серафима. Он куда-то перенес кокон Лит? Туда, где безопаснее? Но тут глаза привыкли к темноте, и Палмер увидел, что на камнях дворика что-то лежит.
Сначала ему показалось, что это сдутый аэростат, вроде тех, что используют метеорологи. Он лежал сплющенный и сиротливый, как выброшенный бурей на берег осьминог. Подойдя ближе, Палмер увидел еле заметное желтоватое свечение. Он опустился на колени и потрогал опустевшую куколку. На ощупь – что-то среднее между сброшенной змеиной кожей и мокрым одеялом.
У Палмера голова пошла кругом.
– Лит? Лит, где ты, милая?