– До чего же ты докатился, Санька! Русский дворянин, офицер, с боевыми наградами, а интересуешься, кто укокошил мерзкую мещанку Планелиху У тебя что, более важных забот нет? Чем мы, к примеру, ужинать сегодня будем?

– К сожалению, убийство Планелихи – моя забота, Василь Евсеич! Если это не Шевроль, то подозрение падет и на меня. Убили Бригитту в нашем дворе, а то, что я в это время был дома, никто подтвердить не может.

– Как это «не может»? А я на что?

– Не поверят вам, дядюшка.

– Мне, дворянину и доверенному лицу российской самодержицы, не поверят?!

– Ну, если вы признаетесь, что вы дворянин и доверенное лицо российской самодержицы, тогда, может, вас и выслушают, но лучше бы не использовать такое сильнодействующее средство.

– А мадемуазель Бланшар куда подевалась?

– Боюсь, арестована вместе с Шевролем. Завтра департамент полиции закрыт из-за праздника Верховного Существа, а послезавтра с утра пойду узнавать. Только на месте комиссара я бы скорее меня заподозрил, чем хрупкую мадемуазель Бланшар.

– Тебя-то с какой стати подозревать? Ты ведь не убивал?

– Нет, только грозился. Убить женщину, даже такую, как Бригитта, да еще столь вульгарным способом, я бы не набрался духа. Но достаточно, чтобы меня заподозрили, стали допрашивать, расследовать, наводить справки, откуда мы взялись, да чем занимаемся, да кто нас знает. Стоит полиции запросить Кальвадос, из которого мы якобы приехали, – и обнаружится, что мы вовсе не те, за кого себя выдаем.

– Тогда бежать надо, а не сидеть невестой на смотринах! – дядя решительно отложил газету, скрестил руки на груди: – Давай, Саня. Я, что ли, вещи собирать буду?

– Куда бежать? Как? Из Парижа без лессе-пассе через заставу не пропустят, а в городе нам в любом новом месте придется заново регистрироваться. Самый верный способ закрыть расследование – это как можно скорее найти убийцу. Если окажется, что Планелиху убил Этьен, то нас оставят в покое, а если не он, то мое исчезновение только убедит полицию в моей вине. Но вас, Василь Евсеич, никто ни в чем не подозревает. Вам и впрямь хорошо бы хоть ненадолго куда-нибудь перебраться. Надо подумать, кто вас может приютить.

Дядя только отмахнулся:

– Еще чего выдумал! Хотел бы я посмотреть, как ты без меня справишься! – нахмурился, снова уткнулся в читанную-перечитанную газету и обиженно басил из-за нее: – Я тут о тебе, как наседка о яйце, забочусь: чтобы ты и сыт был, и сух, и в тепле, любимую бобровую шапку для тебя не пожалел! Без меня с голоду подохнешь. Нет уж. Вместе приехали, вместе и уедем – хоть в милое отечество, хоть на площадь Революции.

Александр отчего-то закашлялся:

– Будем надеяться, убийца вскоре найдется.

– Свечи зажги, букв уже не видать. На ужин-то у нас что? В сотый раз спрашиваю.



ВСЮ НОЧЬ В РАСПАХНУТОЕ окно лился шелест летнего дождя, пахло сырой землей и пыльными листьями. Где сейчас Габриэль? В Консьержери, в Ла-Форс? Александр вспоминал участь Люсиль, и его захлестывала леденящая волна ужаса.

На следующий день, двадцатого прериаля, Конвент вотировал декрет о существовании Верховного Существа и о бессмертии души. Департамент полиции пустовал из-за проведения торжественных церемоний. Наплевав на запрет следователя, Александр пошел на празднество. Все лучше, чем томиться дома неизвестностью и бессилием.

Через весь Париж в Национальный сад, бывший парк Тюильри, стекались колонны сорока восьми парижских секций. Газоны густо усеяли сделанные Давидом аллегорические фигуры. Робеспьер, в небесно-голубом фраке и нанковых кюлотах, с огромным букетом цветов в руках, произнес длинную речь со сцены специально сооруженного амфитеатра. Затем сжег Факелом Истины облитое скипидаром картонное чудовище Атеизма, и на его месте воссияла слегка закоптелая статуя Мудрости. Тут в соответствии с планом Исполнительного комитета народного образования грянуло всеобщее ликование. Били барабаны, надсаживались трубы, с мостов доносились артиллерийские залпы.

Счастливые толпы построились в колонны и, горланя патриотические песни, двинулись к Марсову полю, переименованное в Поле объединения. Впереди всех вышагивал Робеспьер, в некотором отдалении семенили в шляпах с плюмажами прочие депутаты, перепоясанные трехцветными кушаками. Следом тянулся кортеж с колесницей, полной атрибутов ремесел и искусств, позади маршировали саперы, пожарные, канониры и духовые оркестры.

За спиной Александра мужской голос произнес:

– Посмотри на эту скотину. Ему мало быть повелителем. Он хочет быть Богом.

Александр обернулся. Жак-Алексис Турио, депутат от Марны, бывший соратник Дантона, кивал на Робеспьера.

Шествие обогнуло статую Свободы, через мост Революции пересекло площадь Инвалидов и вышло на Поле объединения.

Там опять вдохновенно исполняли симфонии, с энтузиазмом пели гимны Божеству, дружно и торжественно клялись не складывать оружия, пока не будут истреблены все враги республики. Робеспьер, ставший не то Верховным Существом, не то его жрецом, опять жевал все те же нескончаемые речи. После залпов артиллерии, символизирующих возмездие врагам нации, и дружных криков «Да здравствует Республика!» довольные патриоты секциями разошлись по домам.



АЛЕКСАНДР ВОЗВРАЩАЛСЯ ПО опустевшему городу. У пекарни из-за праздника не оказалось очереди, и, вспомнив, что дома поджидает вечно голодный Василий Евсеевич, уничтожавший любую выпечку быстрее, чем дракон – девственниц, Александр вошел внутрь. От большой печи несло жаром, и над дубовыми квашнями витал кислый аромат бродившего теста.

– Голубушка Розали, мне буханку секционного.

– Что вы такой невеселый, месье Ворне?

Воронин только слабо усмехнулся, не в силах шутить и флиртовать.

Пышная булочница поглядела на него с жалостью:

– Тут у меня парочка бриошей припрятана. Возьмите дяде, я знаю, как он любит.

Она поспешила в чулан, на ходу бросив сыну:

– Мартин, хватит мечтать. Пол подмети!

Через минуту вернулась, протянула узелочек.

– Спасибо, прекрасная Розали. Дядюшка за каждым завтраком поминает вас с благодарностью. Я, пожалуй, расплачусь за последнюю декаду. Сколько с меня?

Розали сняла со стены бирку с зарубками, придвинула абак, принялась подсчитывать задолженность. Александр заметил, что с соседнего крючка исчезла старая бирка, густо усеянная зарубками невыплаченных долгов. Она висела на стене уже год, словно напоминая о грехе и долге Планелихи. Кивнул на опустевший гвоздь:

– Я смотрю, вы уже знаете.

Булочница обернулась на стену, спросила:

– Вы о чем?

– Что ждать уплаты долгов от Бригитты Планель теперь не приходится. Вчера нашли ее тело с проломленной головой.

Мадам Нодье распахнула глаза, замерла в изумлении, но не стала делать вид, что расстроена, только горько усмехнулась:

– Ах вот как?! – Тщательно обмела прилавок от крошек, потом сказала: – Я ее бирку выкинула. Какой в ней толк? Мерзавка скорее и на меня донесет, чем долг вернет. Мартин, буханки сгорят!

Юноша отложил метлу, отряхнул руки и бросился к гудящему зеву печи.

– Восемь ливров сорок су. Это из-за бриошей так дорого получается. Зато таких больше нигде в Париже не достанете, это только для своих. На настоящем сливочном масле и с персиковым мармеладом.

Александр расплатился, вышел, на пороге остановился, придерживая дверь, пропуская внутрь женщину с детьми. Пока мешкал, Мартин вымел ему под ноги крошки, листочки, щепочки, пыль и прочие соринки.

– Ты ослеп, парень?

– Извините, не заметил, что вы еще тут. – Смущенный Мартин ринулся обметать сапоги Воронина.

– Оставь.

Воронин закинул мешок с хлебом за плечо и побрел домой.

В тени Сен-Жерве его окликнул мужской голос:

– Месье!

Александр обернулся. Из-за угла церкви вышел высокий брюнет с бородавкой на левой щеке и пронзительным взглядом немигающих агатовых глаз. На этот раз он не кутался в плащ, а гвардейский мундир сменили обычный сюртук и панталоны. Александр бросился к нему:

– Аббат Керавенан! Наконец-то! Я вас по всему Парижу искал!

Тот вздрогнул, оглянулся:

– Поищем тихое место.

Они вошли в собор. Литургии в Сен-Жерве давно не служились, в обычные дни тут собирались санкюлотки щипать тряпье на бинты для фронта, а в этот праздничный день было пусто, темно и воняло селедкой.

– Падре, вы знаете что-нибудь о судьбе мадемуазель Бланшар?

– А что с ней случилось? Я знаю только, что мадам Турдонне в Ла-Форс, но, слава богу, жива.

– Мадемуазель Бланшар исчезла. Я опасаюсь, что ее арестовали.

– Если это так, то я об этом очень сожалею. Откуда вам стало известно мое имя?

– Мадам Турдонне как-то обмолвилась, что я священника от гвардейца не могу отличить, а Люсиль Демулен упомянула, что Дантона исповедовал и венчал скрывающийся неприсягнувший священник. И когда я увидел, как смотрел на вас Дантон с эшафота, я догадался, кто вы. И кому еще, кроме аббата, мог бы доверять набожный, но подозрительный Рюшамбо? Вы были единственным, кто мог на деньги Дантона и Рюшамбо попытаться спасти королеву. Неужели Дантон знал, на что идут его деньги?

– Оставьте. Он исповедовался мне, а не я ему. После его венчания я продолжил опекать его в качестве духовного отца. В обмен я просил пожертвования. На что они шли, Дантона совершенно не интересовало.

– Падре, вы знаете, кто убил Рюшамбо?

Аббат покачал головой:

– К сожалению, нет. Месье Рюшамбо щедро жертвовал святой католической церкви, это все.

– А мадам Жовиньи что делала в вашем списке?

– Она там случайно, – священник вздохнул. – В ломбарде я понял, что несчастная дама очень бедствует, хотел передать ей пятнадцать ливров из пожертвований Рюшамбо, но не успел. Месье Ворне, я искал с вами встречи с того дня, как узнал, что вы помогали Демулену, а потом и несчастной Люсиль.

Рука его дернулась, как будто он хотел перекреститься, но воздержался.

Александр осторожно ответил:

– Мне очень жаль мадам Демулен, но я не знаю, о какой помощи вы говорите. Я никому из них ни в чем не помогал. Если вам об этом сообщила мадемуазель Бланшар, то она просто не поняла, что я всего-навсего вернул Люсиль деньги, которые когда-то занял у Камиля.

Священник отмахнулся:

– Вы не должны оправдываться. Мадемуазель Бланшар никогда ничего мне не сообщала. Год назад я сделал крайне неудачную попытку представиться ей, это закончилось тем, что мы оба в темноте упали и девушка испугалась. С тех пор я опасался показываться ей на глаза. О вашей щедрой помощи мне рассказала сама Люсиль. Общие знакомые просили помочь ей, я встречался с ней перед самым ее арестом. Мне очень жаль, что все наши усилия оказались напрасными, и мой духовный сын Дантон, Демулен и храбрая Люсиль погибли.

– Кто-то выдал ее, – сухо заметил Александр.

– Не надо подозревать меня, – устало сказал аббат. – Я два года в бегах из-за того, что отказался присягнуть конституции. Неужели вы полагаете, что я рискую своей жизнью и скрываюсь, чтобы предавать своих духовных чад и тех, кто пытается спасти их? Я сохранил все тайны Дантона, я скрыл участие мадам Турдонне в попытке спасти королеву. Я не выдал и вашу дружбу с Демуленами.

Александр вспомнил, как смотрел Дантон в свои последние минуты на аббата Керавенана, вспомнил и взгляд аббата, которым тот проводил своего духовного сына в иной мир.

– Я вовсе не вас имел в виду. Я передал мадам Демулен деньги на глазах у… у свидетеля, который мог неверно истолковать этот возврат долга.

– Этот свидетель – Лафлот?

– Кто такой Лафлот?

– План восстания выдал трибуналу заключенный Люксембургской тюрьмы, некто Лафлот. Он подслушал заговорщиков.

Александру показалось, что невыносимая тяжесть, два месяца прижимавшая его к земле, внезапно испарилась:

– Даже не могу описать вам, падре, какое облегчение узнать это! Я боялся, что мужественную мадам Демулен погубила… погубил кто-то другой.

– Люсиль успела рассказать мне о вашем участии в борьбе Камиля и о вашей щедрости. Если вы хотите спасти мадемуазель Бланшар, ее тетку и множество других совершенно невинных людей, вы должны довести дело «снисходительных» до конца.

Александр обомлел:

– Да как?! Вы были на их казни. Вы думаете, моя шея – стальная?

– Больше некому. Дантон и Демулен уничтожены. Остались только вы.

Что этот странный человек имеет в виду? Воронин в Париже совершенно одинок: чужак, без армии, без сторонников, без связей, без собственной газеты, даже без друзей.

– Вы и впрямь надеетесь, что там, где сложили головы влиятельнейший Дантон и знаменитый Демулен, там преуспею я – не журналист, не оратор, не политик? Если это, по-вашему, так просто, то почему вы сами давно этого не сделали?

– Потому что сегодня никто не станет прислушиваться к неприсягнувшему священнослужителю. Но вы – другое дело. Вы целый год посещаете заседания Конвента и якобинского клуба, вы знаете позиции и мнения всех депутатов. К тому же вы самоотверженны, отважны и неравнодушны к судьбам невинных людей. Вы готовы рисковать собой, готовы действовать и способны увлечь за собой остальных. Ваши порывистость и искренность необыкновенно привлекательны. Все это поможет вам.

Тыльной стороной ладони Воронин вытер внезапно вспотевший лоб.

– Даже если допустить, что вы правы, этого недостаточно. Камиль превосходил меня во всем. Это не помогло его делу и не спасло его.

– Вы, конечно, тоже рискуете собой. Но у вас есть одно преимущество перед Камилем, даже два, нет – три! – Аббат испытующе осмотрел Воронина, словно еще раз удостоверяясь, что не ошибся. – Первое: вы не принадлежите ни к какой клике. Вы не робеспьерист, не дантонист, не эбертист, не роялист, не часть парламентского болота, не католический священник и не жирондист. Вы – никто. За вами нет никакой силы.

– Это преимущество? – Александр постарался скрыть разочарование.

– Безусловно. Вас никто не опасается, у вас нет идейных противников и врагов. Никому из этих честолюбцев не придется признавать ваше участие и делиться с вами отвоеванным пирогом власти. Во-вторых, вы уже знаете: то, что пробовали сделать Камиль и Дантон – переубедить самого Робеспьера, возбудить общественное мнение, заставить народ выступить против террора, – все это обречено на неудачу. Народ даже ради своего кумира Дантона пальцем не пошевелил.

– Вы легко убедили меня, что дело пустяковое, – горько хмыкнул Воронин.

– Калигулу и Нерона не народ сверг, а собственные приближенные. Наверняка у многих в Конвенте уже сильно ноет шея. – Аббат понизил голос: – Вы можете напугать их, вы можете не дать им покоя, вы можете указать им, что делать.

– Да я сам не знаю, что делать.

– Подумайте и поймете. Положить конец безумию можно, только сокрушив вдохновителя бесчеловечной системы. Это единственный путь спасти мадам Турдонне, мадемуазель Бланшар и всех нас.

Уже из праздного любопытства Воронин поинтересовался:

– А в чем мое третье преимущество?

– Вы счастливчик. Да, да, не смейтесь. Без этого разве вы все еще были бы целы? Если вам понадобится моя помощь, спросите у сторожа церкви Сен-Жермен-де-Пре о гвардейце Мишеле Гюитарде. Видите, я полностью вам доверяю.

Аббат Керавенан прощальным жестом приподнял сменившую треуголку войлочную шляпу и двинулся к выходу.

Александр вспомнил злосчастный орден Святого Людовика:

– Простите, падре, у Рюшамбо хранился орден Святого Людовика, а потом он оказался у мадемуазель Бланшар. Это было пожертвование Рюшамбо? Это вы передали его мадам Турдонне?

– Орден? – гвардеец недоуменно тряхнул плечами. – Ничего об этом не знаю, Цезарь Рюшамбо не жертвовал мне никакого ордена.

XXVI

СВЕРХУ, С ГАЛЕРЕИ, бывший театральный зал выглядел почти пустым. Из семисот восьмидесяти двух депутатов Конвента в собрание продолжали являться лишь треть, остальные предпочитали скрываться в местах более безопасных. Да и немногие присутствующие не сидели на своих скамьях, а слонялись по Национальному дворцу и парку, готовые улизнуть, едва пойдет речь о вотировании чреватых неприятностями решений.

Член Комитета общественного спасения Кутон зачитывал новый закон, и народные избранники вновь трепетали, хотя, казалось бы, давно ко всему привыкли.

– Я предлагаю принять новый декрет: предать смертной казни каждого, кто пытается ввести народ в заблуждение и мешает его просвещению, каждого, кто портит нравы и развращает общественное сознание, а также всех, кто охлаждает энергию и оскверняет чистоту революционных и республиканских принципов!

Впервые со времени падения Жиронды Конвент встретил предложение триумвира без восторженного одобрения, но большинство депутатов были настолько запуганы, что драконовский закон с его расплывчатыми формулировками, позволяющими уничтожить любого, был немедленно принят.

Сразу после казни Демулена и Дантона члены ассамблеи ужаснулись правительству которое они сами и создали, однако никто не знал, что делать. Увы, именно из этих марионеток, давно предавших бывших соратников и смертельно боявшихся за собственную шкуру, Александру предстояло выковать отпор террору. Оставалось надеяться, что именно эти малодушные, загнанные в угол трусы и обезумевшие от страха соучастники превратятся в стойких противников Комитета общественного спасения, едва опасность нависнет над их собственными головами.

Воронин действовал с безоглядным безумством человека, которого должны расстрелять на закате. Еще утром в полицейском департаменте секции он разузнал, что гражданка Бланшар жива и заключена в женскую тюрьму Ла-Форс в качестве «подозрительной». Почему и когда ее арестовали, канцелярист не сообщил. Зато о грядущем приговоре гадать не приходилось.

С галереи для публики Александр спрыгнул в зал. За год посещения Конвента месье Ворне успел познакомиться со многими депутатами, но сейчас подходил даже к тем, кого знал лишь по имени. Подсаживался на скамью, поджидал в коридорах, на лестнице, проникал в кулуары, хватал за рукав в киоске, ловил их в саду, даже в уборных. От слов незнакомого длинноволосого блондина члены ассамблеи бледнели, отшатывались, оглядывались и спускали голос до шепота. Но никто из запуганных членов Конвента не смел оборвать незнакомца, ведь он первым делом вспоминал то, что его собеседник хотел бы забыть навеки: сказанные когда-то неосторожные слова, дружбу с осужденными, неразумное голосование, опрометчивые поступки. Оказывается, этот постоянный слушатель помнил все, что могло очернить их в глазах сухого желчного человечка в двойных очках и пышном парике. От свидетеля со слишком хорошей памятью, конечно, легко избавиться, но что толку, когда все это прекрасно помнит и сам Робеспьер?

Пьер-Шарля Рюана Александр остерег, что его угроза «разнести себе череп», если примут новый декрет Кутона, превратила его во врага Неподкупного. Не поздоровится и депутату от департамента Сена-и-Уаза Лорану Лекуантру, на празднике Верховного Существа обозвавшему Робеспьера тираном. А Турио, депутат из Марны, друг и соратник Дантона, тогда же во всеуслышание заявил, что Робеспьеру мало быть тираном, он вознамерился стать Господом. Убежденному атеисту Марку Вадье Александр напомнил его издевательства над мистическими откровениями «ясновидящей» старухи Катерины Тео, провозгласившей Робеспьера Богом. У депутата Лежандра уточнил, не он ли на суде Дантона требовал дать слово обвиняемым?

Каждого Ворне убеждал, что речь больше не идет об устрашении нации казнями отдельных врагов. Нет. Неподкупный желает видеть вокруг себя только совершенных людей, не запятнанных земными пороками. При этом достойными толковать волю народа и проводить диктатуру свободы оказывались всего трое: сам Максимилиан, заявивший, что он и есть народ, парализованный Кутон и бесчувственный красавец Сен-Жюст. Отныне будет уничтожен любой, кто покажется этим ангелам смерти недостаточно преданным, недостаточно добродетельным и недостаточно патриотичным.

А многие, слишком многие из присутствующих были замараны собственными пороками, дружбой с казненными или прежними столкновениями с триумвиратом. Таких Александр предупреждал, что после принятия последнего прериальского декрета Кутона их казнь – дело ближайшего будущего. Избранники нации задумывались. Они не вступились за Демулена и Дантона, но сейчас настал их черед, а это уже совсем, совсем другое дело. Гражданин Ворне бесстрашно предлагал план единого возможного спасения.

Скоро Конвент стал походить на развороченный медведем пчелиный улей. И все же заставить членов ассамблеи открыто восстать против триумвирата комитетчиков Александр не сумел. Разумеется, депутаты были напуганы и ошарашены. Даже те, кого давно прозвали болотом, сообразили, что настала пора бороться за собственную жизнь. Некоторые члены Комитета общественной безопасности так и не простили триумвирату расправы над эбертистами и отстранения их комитета от власти. Но открыто выступить против системы террора не решался никто. Террор давно служил революции щитом и мечом, как же без него? Только страх перед мадам Гильотиной держал в повиновении голодный народ, развращенный уличными восстаниями, взятием Бастилии, революционным произволом, гегемонией санкюлотов и самовольными расправами.

Но самих-то себя, вождей революции, необходимо обезопасить! К середине дня представители Уазы и Дуэ набрались духа и предложили, чтобы членов Конвента, в отличие от простых смертных, мог осудить только весь Конвент. Остальные присутствующие спасительную поправку к прериальскому закону единодушно приняли, выдохнули и с облегчением перешли к торжественному зачитыванию накопившихся петиций, требовавших ужесточения режима. Депутаты не решались остановить тигра террора, они лишь старались не сверзиться с его загривка во время этой бешеной скачки.



БЫЛ ПОЗДНИЙ ВЕЧЕР, когда Александр возвращался домой. Левое веко дергалось, губы были искусаны в кровь, сознание туманилось от усталости и голода. Камни мостовых, стены, даже набережные отдавали набранный за день жар. Париж по-летнему пах мочой, грязной водой Сены и гнилыми отбросами. Воронин так и не добился задуманного. Он уже сам не знал, ради чего, ради кого старался в первую очередь. Войти в историю геройским поступком? Спасти себя? Францию? Габриэль Бланшар? Едва позволил себе думать о ней, сразу представил ее привязанной к доске, под лезвием. На лбу выступил холодный пот, и сердце заколотилось отчаяннее барабанов гильотины. Да, прежде всего – спасти ее.

С тех пор как аббат Керавенан признался, что никакого ордена Святого Людовика он соседкам не передавал, вновь вернулся ужасный вопрос: откуда появились у Габриэль вещицы из ломбарда, если Шевроль даже стрелять не умел? Нежной и слабой мадемуазель Бланшар упорства и жесткости не занимать. Доведенная до отчаяния, она могла оказаться способной на все.

Но любые улики меркли перед кошмаром, в котором доска с привязанной девушкой опускалась под лезвие национальной бритвы. Он должен спасти ее любой ценой, и для этого остался один-единственный способ – сокрушить террор.

XXVII

В ПЕРЕПОЛНЕННОМ ЗАЛЕ женской тюрьмы Ла-Форс Габриэль отвоевала себе отличное место у стены. Далеко от окон, на грязном склизком каменном полу, в самом душном, невыносимо воняющем мочой углу, зато вместе с Франсуазой, и можно прислониться к стене. Многим и этого не доставалось.

Обе разрыдались, увидев друг дружку. Виконтесса де Турдонне, блистательная придворная дама, кокетка, уверенная в собственной притягательности, жизнь которой заполнял и украшал флирт с остроумными и галантными кавалерами, превратилась в чучело. Прежнее изящество дошло до истощения, кудрявые, пышные волосы сбились в колтун, одежда изодралась в лохмотья. Лишь голос остался прежним, но даже из него исчезли ирония и неотразимый задор.

– Как ты сюда попала?

– Меня арестовали вчера вечером, я с урока музыки возвращалась. У жандармов уже было мое имя. Меня сразу сюда приволокли, не позволили даже домой за шалью зайти.

– Ты знаешь, кто донес на тебя?

– Конечно. Бригитта Планель.

– Или этот Шевроль.

– Нет. Шевроль не стал бы. Он надеялся, что мы сегодня поженимся.

Франсуаза вздрогнула:

– Неужели до этого дошло?

– У меня не было выхода. Я пообещала ему выйти за него, если он избавит меня от Планелихи. Гражданским браком, тетя, без венчания.

– Как это – «избавит»?

Габриэль даже взгляда не опустила:

– Как угодно, но раз и навсегда. Если ты думаешь, что меня из-за нее терзала бы совесть, то ты ошибаешься. Проклятая баба изводила меня месяцами, а тут нашла новых жильцов и собиралась донести на меня.

– А он ее… он избавился от нее?

– Откуда я знаю? Может, и избавился, но что теперь толку, если мерзкая ведьма опередила нас и меня все равно арестовали?

– Боже, какой ужас! – слезы Франсуазы жгли плечо Габриэль.

– Тетя, что мне было делать? Меня травят уже пять лет: новая власть, Давид, Ворне и пуще всех Бригитта. Неужели я не имела права защищаться?

Франсуаза сцепила худые руки:

– Значит, если бы тебя не арестовали, ты сегодня превратилась бы в мадам Шевроль?

– Этого бы не произошло, – сказала Габриэль сухо. – Я даже заявление не подписала.

– А как же Этьен?

– А что Этьен? Сволочь он, этот Этьен. Готов убить, лишь бы заполучить меня, хотя знает, что я его терпеть не могу. – Обхватила руками колени и упрямо добавила: – Мне никого из них нисколечко не жалко. – Мельком подумала о Ворне и тут же отмахнулась от этой мысли. Ни один мужчина, допустивший, чтобы она очутилась в тюрьме, не стоил того, чтобы тратить свои последние дни на мысли о нем. – Мне жалко только тебя и себя. И обидно, что меня казнят из-за всей этой сволочи.

Франсуаза обняла племянницу:

– Даже не смей так думать! Не казнят. Мы что-нибудь придумаем, я обещаю. И не ругайся, вульгарное сквернословие не подобает девице.

Тетка успела стать старожилом Ла-Форс, ее аристократией. Счастливице повезло быть приговоренной еще в сравнительно мягкие времена, когда за отказ от ассигнатов наказывали всего лишь заключением. Поэтому ей, одной из немногих, не грозила смертная казнь. Когда жандармы каждое утро вызывали по списку очередную партию, ее сердце не сжималось, не пропускало стук, испарина паники и облегчения не обливала, как прочих узниц. Франсуаза даже устроилась с некоторыми удобствами: место у стены за колонной уже считалось принадлежащим ей. От какой-то давно казненной соседки она унаследовала невиданное богатство – старый, кишащий вшами матрас. Франсуаза знала тюремные распорядки, знала всех узников и ободряла новичков.

Жизнь в Ла-Форс была такой ужасной, что поначалу даже смерть показалась Габриэль предпочтительнее. Те, до кого еще не добралась мадам Гильотина, неминуемо гибли от болезней или истощения. Вид тетки ужаснул. Не осталось и следа от ее миловидности и пикантности. Выпали два боковых зуба, лицо покрылось густой сеткой морщин, кожа посерела, рот ввалился. Рука Габриэль невольно потянулась потрогать собственные губы – убедиться, что они все еще пухлые и уголки их по-прежнему задорно приподняты. Если ее голова и избежит сырой корзины палача, сама она здесь неминуемо станет такой же седой, сморщенной и беззубой, как Франсуаза. Внезапно превратиться в уродливую старуху казалось ужаснее гильотины. Даже если она, Габриэль де Бланшар, взойдет на эшафот, она взойдет на него красивой и несломленной. Это и есть женская доблесть, ничуть не меньшая, чем мужская: мужчины беспокоятся о собственной отваге, а женщины защищают свою красоту.

Но уже в первое утро, при первой же перекличке, на которой заключенных вызывали в трибунал, Габриэль осознала, что лучше страдать и надеяться в этом крысятнике, чем разом окончить мучения на эшафоте. Мон дьё, неужели она, Габриэль, может погибнуть? Нет, нет, только не она! Она хочет жить. Она не переживет смерти на гильотине! Каким угодно способом надо вырваться отсюда как можно скорее.

Женскую тюрьму Ла-Форс заполняли уличенные аристократки, воровки, нераскаявшиеся монашки, гулящие женщины, отчаявшиеся, слишком громко выразившие свои антиреволюционные настроения обывательницы, обвиненные в шпионаже старорежимные, утаившие урожай крестьянки, отравительницы и спекулянтки, нарушившие закон о максимуме цен. Последним было легче – у них имелись деньги. За деньги можно было получить отдельную камеру и еду извне. Но никакие деньги не спасали от вызова в трибунал. Тех, чьи имена выкрикивали, выводили во двор, сажали в «корзину для салата» и везли из Маре на остров Сите – во Дворец правосудия. По слухам, там для узников Ла-Форс имелось специальное помещение – «мышеловка»: в маленькую комнату набивали по нескольку десятков женщин, они часами не могли даже присесть, нужду приходилось справлять прямо под себя. Трибунал приговаривал две трети. У измученных и униженных осужденных тюремщики конфисковывали все оставшиеся личные вещи, распихивали обреченных по телегам и немедленно везли к месту казни. Путь к площади Поверженного трона, бывшей Венсенской заставе, где теперь стояла гильотина, длился около полутора часов. А под мадам Гильотиной сердце жертвы билось до тех пор, пока не наступала ее очередь подняться на эшафот под оглушительную барабанную дробь. Теперь каждый день казнили большие партии по сорок – шестьдесят человек, так что ожидание могло прибавить к жизни целый мучительный час. Тела сваливали в общие могилы на кладбище Пик-Пюс. Рассказывали, что из волос казненных делают парики, и ходили жуткие слухи о кожевенной мастерской в Медоне.

Так увезли из Ла-Форс новых приятельниц Франсуазы – графиню Сент-Амарант с дочерью Луизой. О Луизе сплетничали, что она была любовницей Робеспьера, и тот якобы выболтал ей какие-то государственные секреты. Другие осведомленные узники уверяли, что Луиза отказалась стать любовницей Сен-Жюста и это он отправил ее на гильотину. Увезли и гражданку Моморо, изображавшую Разум в гнусном представлении эбертистов в Нотр-Даме. Остальные заключенные так травили эбертистку, что она, казалось, ушла на смерть с облегчением. Юную Сесиль Рено, пытавшуюся убить Робеспьера, жалели все, но это ей не помогло. Неудачницу приговорили к смертной казни еще с пятьюдесятью девятью арестантами, в том числе с отцом, братом и теткой-монахиней, и Сесиль взошла на эшафот в красной рубахе отцеубийцы. Габриэль жалела девушку, но еще больше жалела, что той так и не удалось задуманное. И все узницы невольно радовались освободившимся местам. Впрочем, тюрьму тут же заполняли новые арестантки.



КАЖДОЕ УТРО В СЫРОЕ подземелье входили жандармы и громко по списку вызывали сегодняшних подсудимых. Некоторые выходили сами, некоторых выталкивали соседки, за некоторыми солдатам приходилось проталкиваться сквозь заключенных и выволакивать их силой. Иные женщины шли покорно, другие кричали и бились. Не помогало ничего.

– Тереза… – Пристав вгляделся в список: – Тереза… Карбо!

Молодая темноволосая женщина рядом с Габриэль рухнула на пол. Габриэль потеснилась, она ожидала, что потерявшую сознание вынесут жандармы, но где-то в противоположной стороне зала вышла какая-то другая Тереза Карбо, и тюремщики увели ее. Габриэль и Франсуаза привели соседку в чувство. Несчастная то рыдала, то хохотала. Отсрочка в целый день казалась счастьем. Габриэль оторвала край от своей нижней батистовой юбки, перевязала незнакомке рассеченный при падении локоть. Красивую брюнетку звали Тереза Кабаррюс. Неудивительно, что она так испугалась.

Тереза Кабаррюс думала точно о том же, о чем думала Габриэль и все остальные узницы: как избежать смерти, как остаться в живых. Но у нее, бывшей маркизы де Фонтене, имелось важное преимущество: она была любовницей Жан-Ламбера Тальена. Тальен был комиссаром Конвента в Бордо. Недавно он был отозван в Париж, чтобы оправдаться в своих действиях.

– Этот дохляк, этот бессильный девственник Робеспьер арестовал меня, потому что он не может видеть людей с горячей кровью в жилах! – кричала Тереза. – Он ненавидит Жана. Он арестовал меня, чтобы истерзать Тальена, чтобы лишить его меня.

– Тальен все еще депутат Конвента. Он спасет вас, – утешала Терезу Франсуаза.

Тереза ломала руки, стонала, рычала:

– Тальен запуган! Мерзавец, он больше боится за себя, чем за меня!

Франсуаза ужасалась и потихоньку, когда гражданки Кабаррюс не было рядом, возмущенно шептала Габриэль:

– Это кошмарная женщина, она жила с этим чудовищем! В девяносто втором году этот Тальен насмерть забивал заключенных! Он не только ратовал за смерть короля, он запретил несчастному видеться с семьей! И это бывшая маркиза де Фонтене! Как же она пала, если могла жить с таким исчадием ада!

– О ней рассказывают, что в Бордо она заступалась перед Тальеном за арестованных и спасла множество людей.

– Оба обогатились на этом заступничестве. Тальен – убийца невинных мучеников, он взяточник и казнокрад!

Габриэль раздражало благородное прекраснодушие тетки, губительное в их обстоятельствах.

– К сожалению, это единственный человек, который может спасти Терезу! Что-то я не вижу спешащих нам на помощь ангелов или хотя бы армий инсургентов. Я бы сейчас приняла спасение из рук Сатаны, тетя.

Франсуаза заплакала, а Габриэль упрямо повторила:

– Я готова на все, на все, лишь бы спастись и больше никогда ничего не бояться.

Она страстно завидовала Терезе, имевшей влиятельного защитника, а значит, надежду. Здесь, в темнице, стало окончательно ясно, что все соображения добродетели, невинности и женской чести придуманы только для того, чтобы держать женщин в покорности и слабости.

Тереза вздыхала, но соглашалась:

– Все, за что мы цеплялись: честь, долг, Бог, нация, отечество, даже свобода, братство и равенство, – все это пышные фразы. Жить стоит только ради жизни. Чтобы вдыхать свежий воздух после дождя, нюхать розы, пить вкусное вино, есть сладости, носить красивую одежду, влюблять в себя мужчин, наслаждаться музыкой, картинами, танцами.

Для всего этого необходимо было вырваться на свободу. Весь день Габриэль кружила по тюремному двору, натыкаясь на других узниц, обгрызала ногти, лихорадочно соображая, что делать. Ей казалось, что еще немного – и мозги ее закипят, что она свихнется, что сердце ее разорвется. Но нет.

После вечерней переклички арестантов Габриэль подошла к Терезе:

– Мадам Кабаррюс, только вы можете спасти себя и всех остальных. У нас осталось лишь одно последнее средство – совершить переворот.

XXVIII

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Воронин опять стоял, облокотившись на барьер, отделяющий галерею для публики от Зала равенства. Сегодня Робеспьер спохватился. Вместе с Кутоном потребовал у членов ассамблеи объяснений по поводу вчерашней поправки, объявляющей депутатов неподсудными Революционному трибуналу.

Мертвенные глаза диктатора обводили народных избранников, присмиревших, как шаловливые школьники перед розгами строгого наставника.

– Вы подозреваете меня в коварном расчете?

Он говорил еще тише, чем обычно, глухим голосом, и часто кашлял в носовой платок.

Франсуа Бурдон, представитель Уазы, осмелился уточнить:

– Члены Конвента – такие же патриоты, как и члены комитетов!

Робеспьер передернул плечами. Он помнил, что многие в недавнем прошлом поддерживали Дантона, многие занимались казнокрадством, спекуляциями, местничеством, некоторые, например, Тальен, были виновны в беззаконных массовых казнях в провинциях. Эти безнравственные люди компрометировали его революционный террор! Это их пороки препятствовали триумвирату в создании прекрасного будущего. Это из-за них человечество рискует не узреть полной победы добродетели. Попытки коррумпированных членов Конвента избежать необходимой чистки вызывали отвращение. А Робеспьер спешил: если судить по кашлю, его время кончалось. К сожалению, Максимилиан не умел говорить без бумажки с заранее подготовленной речью, поэтому только пробормотал что-то невнятное об интриганах, намеревающихся составить новую партию:

– Эти злодеи думают привлечь на свою сторону проконсулов, отозванных из провинций за злоупотребления…

Таких проконсулов тут было немало, и все они навострили уши. А все тот же Бурдон, потеряв голову от ярости или от отчаяния, осмелился прервать Неподкупного:

– Меня ясно назвали злодеем, я требую доказательств!

Робеспьер язвительно уточнил:

– Я не называл Бурдона. Горе тому, кто сам себя называет.

И тут же обрушился на бывшего эмиссара Конвента в Бордо Жан-Ламбера Тальена. Уж на этом-то клейма ставить было негде: ради денег Тальен пощадил бы даже короля. Вместе с его уже арестованной любовницей Терезой Кабаррюс ему давно пора понести наказание за свои злоупотребления в Бордо.

Отказ Робеспьера предоставить депутатам Конвента неприкосновенность поддержали два других неизменных соратника Неподкупного – Бийо-Варенн и Кутон. Зал привычно струхнул, и комитетчики без труда добились отмены принятой намедни поправки.

Для многих из ассамблеи это прозвучало похоронным набатом, а в Александре, наоборот, вновь вспыхнула надежда, что теперь-то чувство самосохранения переборет в избранниках нации трусость, заставит понять, что террор опасен им так же, как и всей Франции.

Он продолжал убеждать их: парижские рабочие уже не поддержат Робеспьера, тот сам принял административные меры, чтобы забрать у Парижской коммуны ее власть. К тому же недавно принятый закон о максимуме рабочей платы оттолкнул санкюлотов от якобинцев. А других сторонников у комитетов не осталось. Уничтожив Жиронду, якобинцы восстановили против себя буржуазию; казнив Дантона, лишились поддержки мещан; а расправившись с Эбером, потеряли и защиту городской бедноты.

Чтобы сбросить клику Робеспьера, достаточно было сплотить и возмутить всего лишь решительное ядро из тех членов Конвента, кому нечего было уже терять. Остальная аморфная масса болота, устрашенная всем происходящим, отшатнется от блюстителя революционной чистоты, едва появится спасительная альтернатива.

В первую очередь для борьбы с триумвиратом годились бывшие проконсулы, отозванные комитетом в Париж держать ответ за свои безобразия в провинциях. Например, Бурдон уже обозначен в качестве будущей жертвы. Можно положиться и на Барраса, ухоженного, надушенного, франтоватого усмирителя мятежного Тулона, обозвавшего Робеспьера тираном. Или на Фрерона, сказочно обогатившегося в Марселе и вызванного отчитаться. Этот бывший однокашник Максимилиана пытался замириться с другом детства, даже восторженно поддержал приговор Дантону и своему лучшему другу Демулену. Но Максимилиан отказался говорить с ним. Фрерону отступать некуда.

Имелся также бывший адвокат, проконсул и председатель клуба якобинцев, казнокрад Жозеф Фуше. Мало того, что он заслужил себе прозвище палача Лиона, расстреливая связанных жителей картечью из пушек, мало того, что он отдал приказ об уничтожении всего города, он к тому же насаждал воинствующий атеизм, а последователь Руссо Робеспьер считал атеизм непростительным пороком. Уже двадцать третьего мессидора, одиннадцатого июля, Неподкупный потребовал исключить кровожадного выжигу из якобинского клуба, с тех пор Фуше скрывался, но этот интриган не преминет появиться, чтобы отправить самого Робеспьера к Верховному Существу.

Отмечен Максимилианом и бывший нантский мучитель с руками по плечи в крови – Каррье, депутат от Канталя. Робеспьер не раз замечал, что эксцессы проконсулов компрометируют святой революционный террор. Добродетельный и строгий Комитет общественного спасения принял всех вызванных из провинций казнокрадов и самоуправцев донельзя холодно. Бийо-Варенн заявил, что Комитет призовет их, когда сочтет нужным. Всем зарвавшимся коррупционерам необходимо спасать себя. Да, все они негодяи, но в Конвенте недостаточно праведников, способных победить Неподкупного.

Кто еще осмелится рискнуть? В апреле Робеспьер и Сен-Жюст создали собственное бюро слежки, тем самым покусившись на прерогативы Комитета общественной безопасности. А насчет прериальского закона Максимилиан с братским Комитетом даже не посоветовался.

Заклятым врагом Робеспьера был также страстный атеист Жан-Пьер-Андре Амар, которого триумвир шпынял как школьника. А Тальен – все тот же Тальен! – позволил Лежандру с трибуны потребовать предоставить слово подсудимому Дантону.

А как обстояли дела с коллегами Неподкупного в его собственном Комитете? Нет ли и среди них паршивых овец? Конечно, есть. Выдвижение одного из них, Робера Ленде, давно раздражало Робеспьера. Ведавший финансами и вопросами снабжения Ленде нередко вслух выражал крамольные сомнения в надобности террора. К тому же Ленде был единственным членом Комитета, отказавшимся подписать приказ об аресте Дантона и его сторонников. Мало того, строптивец при этом еще и заявил: «Я здесь, чтобы помогать гражданам, а не убивать патриотов». Фразу часто повторяли. Робеспьер не мог ее забыть.

Причем Робер Ленде не единственное слабое звено Комитета. Вот хотя бы Колло дʼЭрбуа. В прошлом Колло был связан с казненным Эбером. Вместе с Фуше он усмирял Лион. Человек решительный и практичный, Колло заменил тогда неэффективные гильотинирования гораздо более продуктивными расстрелами картечью. Хуже того, он обозвал Неподкупного новым Суллой.

Сочтены дни и Лазаря Карно. Он создал четырнадцать армий, больше любого другого он сделал для победы республики над ее врагами. Но с далеких времен Арраса Карно считал Робеспьера заурядным адвокатишкой, он публично заявил, что тот не человек дела, а всего лишь оратор. А Бертран Барер? Не он ли прежде третировал Максимилиана, обзывал его и Сен-Жюста «нелепыми диктаторами», а вчера внес предложение об отсрочке принятия прериальского закона?

Александр даже Бийо-Варенну осмелился напомнить, что членству в Комитете он обязан своим влиянием в секциях коммуны, а поскольку угроза восстания коммун испарилась, то испарилась и незаменимость самого Бийо-Варенна.

На всех перечисленных можно было рассчитывать в борьбе с «деспотией свободы».

Теперь каждый, когда-либо задевший Неподкупного или хоть немного отступивший от идеалов революции, ожидал проскрипций. Даже якобинцы были уязвимыми. Где депутаты Базир, Делоне, Жюльен? А Шабо, Оселен, Робер? Все они поплатились за близость к Дантону.

Многие робкие обитатели болота Конвента, ни в чем оппозиционном отродясь не замеченные, тоже втайне тяготились высокими идеалами Неподкупного и опасались его несгибаемой принципиальности. Но чтобы сплотить и воодушевить этих трухлявых человечков, за пять лет революции ставших тише воды и ниже травы, ни разу не высказавших никакого самостоятельного мнения, требовалось время.

А времени у Александра не было. После принятия прериальского закона террор превратился в жуткую вакханалию смерти. В одном Париже каждый день обезглавливали десятки людей. Дошло до того, что казни перестали радовать чернь. Теперь при приближении «корзины для салата» лавочники запирали свои лавки. Самые отчаянные осмелились требовать введения конституции, отложенной до полной победы революции.

Робеспьер почуял, что Конвент ненадежен. На улицу выходил только под охраной молодых якобинцев, вооруженных толстыми тростями. Перестал посещать заседания национальной ассамблеи, не показывался и в Комитете общественного спасения. Вместо этого выступал в преданном ему якобинском клубе, нападая оттуда на «развращенных, снисходительных, неистовых и непокорных». Ширились слухи, что триумвират готовит списки новых проскрипций.

Члены Конвента передавали друг другу внезапно поползшие слухи, что очищаются новые катакомбы для некоей страшной бойни, что преданный Неподкупному генерал Национальной гвардии Анрио, год назад арестовавший жирондистов, теперь намеревается перебить весь Конвент. Что Робеспьер, на чьей стороне оставался трибунал и полиция, знает о каждом шаге любого и лишь выжидает подходящей возможности, чтобы уничтожить ненадежную ассамблею. Александр неутомимо пересказывал, как парикмахер заглянул из-за спины Робеспьера в длинный список имен в его руках, а камердинер обнаружил перечень будущих жертв в кармане скинутого Неподкупным камзола. Все тряслись, и не без причины. Все больше и больше депутатов боялось ночевать дома.

Из этого мокрого страха Александру приходилось ковать несгибаемую отвагу. Дни напролет он убеждал, стращал, ободрял, лишь бы расширить круг заговорщиков и вовлечь в переворот тех, без кого инертное болото не тронется – побоится.

Невозможное стало представляться возможным. Но впереди возвышалось неодолимое препятствие, о котором боязно было думать, которое даже Конвент не мог сокрушить – Национальная гвардия. Ею командовал слепо преданный Робеспьеру Анрио. Имея за собой единственную военную силу в столице, Неподкупный оставался Непобедимым.

XXIX

АЛЕКСАНДР СТОЯЛ ПЕРЕД большим столом, за которым сидел полицейский комиссар Юбер. Чиновник, ответственный за правопорядок в секции Дома коммуны, испытующе разглядывал подследственного:

– Это уже второе такое преступление в округе. И оба раза я застал тебя на месте преступления.

– А какое было первым?

– Не прикидывайся. Убийство Рюшамбо.

– Рюшамбо? При чем тут убийство Рюшамбо?

– При том, что обе жертвы были убиты ударом деревянной дубины по затылку.

Некоторое время Александр таращился в плоское, торчащее из бороды лицо пристава:

– Я был уверен, что Рюшамбо застрелили.

– С чего ты это взял?

– Тетки у ломбарда так сказали, – он растерянно взъерошил волосы. – И вы вышли из подвала с пистолетом в руках.

– А если бы я вышел с флягой, это означало бы, что ростовщика утопили? А свеча доказывала бы, что его сожгли? Пистолет я реквизировал, потому что республике нужно оружие.

Александр вспомнил, как после их драки с Шевролем Габриэль заметила, что у Этьена новая дубина. Теперь понятно: прежнюю грабитель израсходовал на череп Цезаря Рюшамбо. Все-таки напрасно Воронин подозревал Габриэль. Еще можно было вообразить, что девушка застрелила старика, но раскроить голову ударом палицы мог только Шевроль. Оказывается, мадемуазель Бланшар с самого начала говорила правду – драгоценности действительно достались ей от коммунара.

– Итак, где ты находился во время убийства Рюшамбо?

Александр очнулся:

– А когда он был убит?

– В ночь с девятого фримера на десятое. Вечером девятого фримера некая Катрин Пюссен еще заложила в лавке скатерть, а утром десятого, тридцатого ноября по старому стилю, гражданин Рюшамбо уже был найден окостеневшим. Точнее не могу сказать.

Воронин мог сказать точнее: вечером двадцать девятого ноября во время снегопада. Но решил без особой надобности не сгущать подозрения на собственный счет.

– В тот вечер я гулял по Парижу. Шел первый снег, и мне захотелось полюбоваться им. Но раз Рюшамбо убили ударом палки, то допросите бывшего делегата от секции Арси Этьена Шевроля. Он всегда и всюду ходил с огромной палицей. Он и Бригитту Планель мог убить, чтобы избавить свою невесту от ее угроз.

Следователь побарабанил пальцами по столешнице:

– К сожалению, гражданин Шевроль уже ни на какие вопросы ответить не сможет. Вечно у нас торопятся! Он был арестован по приказу Комитета общественной безопасности на рассвете девятнадцатого прериаля и в тот же день казнен за измену Родине и участие в эбертистской попытке незаконного переворота.

Лоб Александра покрылся холодным потом:

– Комиссар Юбер, арест гражданки Бланшар был чудовищной ошибкой. Она к эбертистам не имеет никакого отношения, она никогда не разделяла взглядов Шевроля.

Юбер усмехнулся:

– Про ее отношение к Шевролю мне хорошо известно.

Вытащил из папки листок, подвинул его к Александру. Это был приказ об аресте Этьена Шевроля, подписанный Жаком-Луи Давидом. Там имелся адрес Шевроля и предписание арестовать скрывающегося эбертиста утром девятнадцатого прериаля. А еще упоминался обвинитель Шевроля. Александр прочел имя, и ему пришлось опереться о стол.

Юбер хмыкнул:

– Как видишь, Шевроль в аресте своей невесты нисколько не виноват.

Александр потряс головой, пытаясь прийти в себя.

– Почему же тогда ее арестовали?

– Неизвестный патриот выполнил свой долг, сообщив трибуналу, что она скрыла свое аристократическое происхождение.

– Это поклеп Бригитты Планель. Домовладелица хотела избавиться от уже уплатившей жилицы и заново сдать ее квартиру чете Брийе. Даже этот… документ, – он с омерзением кивнул на приказ об аресте, – доказывает, что мадемуазель Бланшар совершенно благонадежна и пользуется полным доверием гражданина Жака-Луи Давида. Я уверен, что член Комитета общественной безопасности поручится за свою помощницу.

Следователь откинулся на стуле:

– Очень сомневаюсь, что гражданин Давид поручится за кого-либо. Каждый день обнаруживаются новые заговоры против республики, враги везде, сейчас за себя самого нельзя поручиться.

– Но во время убийства гражданки Планель Шевроль все еще был на свободе. Он и убил ее, точно так же, как и Рюшамбо.

– Нет, Шевроль не убивал Бригитту Планель. – Юбер нагнулся и вытащил из-под стола деревянную палицу: – Узнаёшь?

Александр кивнул:

– Да. Это дубина, которую он всегда таскал с собой.

– Ее изъяли у Шевроля во время ареста. Погляди на нее: ни капли крови и вообще целехонькая. А в пробитом черепе жертвы от орудия убийства осталась щепка.

Да, это исключало вину Этьена. Коммунар запросто мог убить Планелиху, но он раздробил бы ей череп своей «конституцией» – так же, как и ростовщику. А если не Шевроль, то кто?

– Может, это был случайный грабитель. Те же Брийе знали, что у домовладелицы были деньги.

Жанетту и Пьера Александр не подозревал ни минуты: оба были люди незлобивые и от смерти хозяйки только лишились службы.

Юбер поцыкал зубом:

– Ограбление исключается – ассигнаты остались нетронутыми, а любой грабитель нашарил бы их. Гражданку Планель убили не из-за денег. Так что Брийе тут ни при чем. Кому-то было необходимо избавиться от нее. Интересно, кто мог убить домовладелицу прямо в ее дворе и даже не ограбить? – Задумчиво почесал бороду. – Кто, кроме Шевроля, был неравнодушен к угрозам домовладелицы в адрес Бланшар и был бы готов спасти девицу любой ценой? – Юбер тщательно стряхнул волосинки с мундира тем же жестом, каким стряхивал цветочки жимолости после осмотра трупа. – Вот ты, например, что ты делал после братского ужина восемнадцатого прериаля?

Несколько секунд Александр молчал, не в силах ответить: кровь прихлынула к глазам, запульсировала в висках, и вспыхнуло озарение. Он понял, кто убил Планелиху. Как же он раньше-то не догадался! Но полицейский не сводил с него тяжелого взгляда, и Воронин спохватился, ответил с искренностью и уверенностью невинности:

– В тот вечер стояла прекрасная погода, и мы с дядюшкой прогуливались по округе, а заодно зашли в нашу пекарню поблагодарить булочницу, гражданку Нодье, за бриоши для братского ужина. Я разговорился с ее сыном Мартином. Мальчишка мечтает о морских вояжах. Мне дважды приходилось пересекать океан, так что я рассказывал ему о море. Мы засиделись в пекарне до самого рассвета. Дядя подтвердит.

Следователь поглядел на него с сомнением:

– Не сомневаюсь, что твой дядя охотно поклянется на Священном Писании, что ты всю ночь молился за здравие Комитета общественного спасения. А вот как насчет гражданки Нодье и ее сына? Они-то это подтвердят? Не сомневайся, гражданин, я проверю.

Александр невозмутимо пожал плечами.

Юбер почесал бороду:

– Если так, то подозрение падает на гражданку Бланшар. У нее были все причины избавиться от своей домохозяйки. Она вполне могла подстеречь ее тем вечером у дома и убить.

– Она ведь уже была арестована?

– Нет. Ее арестовали только в десять часов вечера, у входа в дом. Она заявила, что возвращалась домой с урока, но кто знает? Может, она успела убить домовладелицу прямо перед своим арестом?

Приказ об аресте Шевроля доказывал, что Габриэль опасно загонять в угол. Бывшая воспитанница бенедиктинского монастыря способна отомстить любому: и принуждавшему ее к браку депутату, и выживавшей ее из квартиры домовладелице. Но представить девушку нападающей с дубиной на Планелиху Александр не мог.

– Гражданин комиссар, вы видели Габриэль? Это хрупкая, слабая девица. Откуда у нее взялись бы силы проломить череп и отволочь тяжелое тело в кусты?

Следователь ткнул пальцем в висящую над его головой репродукцию картины «Смерть Марата»:

– В наше время хрупкая и слабая аристократка запросто может оказаться убийцей. – Склонился к допрашиваемому через стол: – У меня сложилось впечатление, что ты неравнодушен к судьбе этой девушки.