— И тогда я понял, что у меня в руках важная вещь и что мой друг Уинтроп тайно сотрудничал с советской секретной полицией. Я был вовлечен во все это, как видите, не желая того. Как только я узнал об этом, а Леман узнал о том, что я знаю, я стал частью его игры.
И?..
— Но почему вас вовлекли? Почему именно вас?
И вот теперь Мансар стоял возле ограды и кричал, кричал, срывая себе голос навсегда и начиная понимать, что он никогда не сможет выбраться из-за этой решетки, что он пленник, который останется здесь навеки — вместе с телом, висящим у него над головой… И, господи боже, где Типьер?
В это время Бастиан увидел во сне экран монитора, по которому бежала непрерывная строка: жюльморохочетстатьвашимдругом; а в глубокой тишине мастерской, где Каролина Моро недавно приступила к рисованию, тонкая красная нить, словно струйка крови, перечеркнула темное облако — темное, как глухая беззвездная ночь…
— Я был им нужен. Им нужны были довольно большие возможности госдепартамента. Леман разработал схему по финансированию государственного переворота во главе с Лаврентием Берией. А я использовал свои связи в госдепартаменте, чтобы перевести деньги, предоставленные Уинтропом Леманом: 3/4 миллиона долларов в Швейцарский банк на счет Берии.
В это время Бертеги пробормотал во сне: Передышка… Это на мгновение разбудило и очень удивило его жену, потому что ее Кабан никогда не только не разговаривал во сне, но даже не храпел. И в это же время сломался карандаш Сюзи Блэр, которым она собиралась провести линию, соединяющую две планеты на астрологической карте.
— Леман! Леман лично участвовал в финансировании попытки государственного переворота?
Тогда же Одри, смотревшая с террасы дома Рошфоров на развалины замка, в которых что-то слабо светилось, вздрогнула: ее вдруг охватила необъяснимая паника — Если с Давидом что-нибудь случится, я умру… И в тот же момент музыка, звучащая в гостиной у нее за спиной, внезапно смолкла, и в течение нескольких секунд стояла тишина.
Армитидж задумчиво кивнул.
И все остальные горожане, уже лежавшие в постелях во власти своих снов и своих кошмаров, зашевелились, заворочались, забормотали… И, все еще пребывая в тумане сновидений, о чем-то зашептали сами себе, ощущая внезапный холод под теплыми одеялами: ведь в глубине души они всегда это знали… Что-то не умерло. Что-то все еще живо.
— Я тоже верил в это дело.
— Привести к власти Берию, этого безумца?
Глава 24
— Нет. Надо было дестабилизировать советское руководство. Теперь я, конечно, понимаю, что нестабильность в Кремле опаснее всего.
Сезар замедлил шаг и остановился.
— Как звали помощника Берии, этого самого «К-3»?
Крик?
— Этого я так и не узнал. Поверьте мне, меня держали в неведении. Я ничего не знал о том, кто еще участвовал в этом деле.
Да, похоже на то. И тот, кто кричал, был совсем недалеко. Крик продолжал и продолжал звучать… Можно было подумать, что эту телку — кажется, это был женский голос — заживо режут на части… медленно, очень медленно. В двух шагах отсюда. Где-то в парке, недалеко от их дома…
— Но это можно узнать. У вас должна быть картотека, документы об этой операции. Есть способ доказать, в точности установить, что произошло.
— Нет.
Несколько минут Сезар стоял неподвижно в полной темноте; фонарик он пока не зажигал, опасаясь, не проснулся ли кто-нибудь в доме. «Кто-нибудь» означало либо его младшую сестру, либо нанятую для нее гувернантку, ирландскую шлюшонку. Родители были на вечеринке, устроенной Рошфорами — точнее, мадам Рошфор: после того как папаша Рошфор разорился, все знали, что настоящая глава семьи — она. Именно она и выкупила прогоревший лицей своего неудачника-мужа.
— А документация, связанная с Леманом? — Стоун пожал плечами. — Вы должны иметь доступ к этим документам.
Дом оставался безмолвным. Крик оборвался.
Армитидж испуганно посмотрел на Стоуна.
Ну, значит, телка наконец-то окочурилась, подумал Сезар, и эта мысль вызвала у него короткий нервный смешок.
— Когда я узнал о Соле, я испугался. Я подумал, что я буду следующим. Я стал собирать кое-что, чтобы как-то себя защитить. Но их не было! Исчезло досье Лемана из ФБР, исчезли консульские документы госдепартамента в Сюитленде, в штате Мэриленд, и папки в Государственном архиве. Исчезло все, связанное с именем Лемана!
На всякий случай он еще немного подождал. Но было по-прежнему тихо. Ни рыжей шлюшонки, ни шестилетней соплячки, уже воображающей о себе невесть что и воняющей кислым молоком… ни «мерса» предков. Вот свезло, так свезло! Супер! Потому что этой ночью у него не было выбора. Он бы по-любому не заснул. Он был слишком возбужден.
— Тогда должны были сохраниться какие-то сведения о том, кто их взял.
Затем Сезар пошел дальше. Его ноги бесшумно ступали в мягких домашних туфлях, поверх пижамы и халата на плечи был наброшен теплый свитер.
— Их нет. Все похищено.
Он пересек холл, вошел в кухню и, отключив сигнализацию, выскользнул через черный ход.
— Похищено? Есть ли у вас доказательство, что это так?
В отличие от дома, сад был освещен гирляндами крошечных фонариков, которые мать купила на какой-то очередной распродаже старого барахла. Слишком разгоряченный, чтобы почувствовать ночную сырость, и слишком возбужденный, чтобы обращать внимание на густой туман, Сезар обогнул дом и направился прямо в глубину сада, к старому небольшому сараю, где садовник хранил свой инвентарь. Туда свет уже не доходил.
— Доказательство? Ни одного.
На мгновение Стоун задумался.
В дрожащей руке он сжимал маленький ключ. Еще несколько секунд он подождал, прислушиваясь. Ему показалось, что он заметил слабый красноватый свет и какое-то движение в другой стороне парка, но было трудно понять, что это: с того места, где он сейчас стоял, дом загораживал ему обзор. Он видел лишь тени деревьев, слегка размытые туманом. Сезар вставил ключ в скважину на корпусе большого висячего замка и повернул его. Дужка замка с сухим щелчком разомкнулась. Сезар толкнул дверь и вошел, по-прежнему не зажигая света.
— Даже без доказательств… Может быть, с вашей репутацией, вашими связями вы могли бы сказать людям правду.
Он тут же узнал запах, с порога ударивший ему в ноздри. Что-то шевельнулось под его пижамой.
Он включил карманный фонарик, который прятал у себя в комнате, и направил его луч на верстак. Потом медленно приблизился. Его дыхание было прерывистым, все тело напряжено. Он ощутил эрекцию.
— И что бы я им сказал? У меня же нет никаких доказательств. Да надо мной бы просто посмеялись. Мне бы никто не поверил. Вы не понимаете — многие запуганы. Досье перешерстили. Что-то затевается сегодня, идет борьба за власть.
Кошка была тут. Ее лапы были прибиты к верстаку, так чтобы она не могла пошевелиться: огромные гвозди были вбиты в розовые подушечки. Точнее, некогда розовые… Кроме того, лапы животного были связаны. Два дня назад кошка каким-то образом высвободила одну лапу, оставив на гвозде клок мяса, и чуть было не удрала, так что пришлось принять дополнительные меры. Ее голова была обмотана бечевкой, чтобы заглушить мяуканье, шерсть на загривке слиплась от крови — в это место он ее ударил, чтобы оглушить…
— Да, — сказал Стоун. «Сколько знал этот человек!» — Если быть точнее, вы имеете в в виду борьбу за власть в американской разведке?
Кошка лежала тут уже три дня, в собственной крови, моче и дерьме: он лишь поддерживал в ней жизнь, капая из шприца молоко прямо ей на нос, и животное с жадностью слизывало эти капли — его судорожные движения приводили Сезара в исступленно-восторженное состояние.
— Не могу сказать. Я чувствую это интуитивно. Так, как хороший врач знает, что в организме что-то неладно. Все эти годы в правительстве… Я знаю, об этом говорят. Шепчутся в коридорах, разговоры слышатся со всех сторон.
Сейчас кошка узнала по запаху своего палача и одновременно кормильца и задергалась. А ведь могла бы вместо этого по-прежнему гоняться за бабочками по саду и урчать, свернувшись клубком возле батареи… Сезар чувствовал, как учащается сердцебиение.
— Кто принимает участие в этой борьбе?
Эта идея пришла ему в голову месяц назад, после того как он услышал от матери: «Нельзя пугать кошек, Сезар, ты об этом знаешь? Если кошка сильно испугается, ее печень может увеличиться в семь раз, и от этого она может умереть!» Его мать знала сотни дурацких вещей в таком духе. Она все уши ему прожужжала своими рассказами о животных. Интересно, старая овца что-нибудь заметила? Несмотря на коньяк, который она сосет целыми днями, все же нельзя этого исключать…
— Вероятно, предатели. Типы вроде Оливера Норта. Не знаю. Я сожалею, но я не могу ничего сказать.
Так или иначе, Сезар решил, что это будет интересный опыт. Он также слышал, что у кошек девять жизней, и они могут демонстрировать неслыханную живучесть. Какая из двух легенд больше соответствует реальности? Права ли его мать?
— Мне нужно знать точнее: есть ли кто-нибудь, обладающий доказательствами и желающий заявить об этом публично? — Стоун подумал: «Отец знал людей из Совета национальной безопасности, своего бывшего студента. Я мог бы встретиться с ним. Кроме того, был и агент ФБР, бравший интервью у Кушинга, — Уоррен Пог, кажется, так его звали?» — Понимаете, — сказал Стоун, — они проникли и в ЦРУ. Все прогнило, — «Прогнило» — так говорил Сол. — То, что происходит в Москве, может оказаться хуже, чем возвращение к сталинизму. Это может стать началом мировой войны.
Теперь он уже почти не сомневался, что права. Ну что ж, хоть одно очко в ее пользу. Не всегда она несет пургу.
— Что? — прошептал Армитидж.
По-прежнему молча, впадая все в больший экстаз по мере того, как животное дергалось, еще сильнее разрывая подушечки лап, он положил фонарик на верстак и достал из кармана шприц. Это был лучший момент: власть… полная и абсолютная власть над живым существом. Этот трюк с кошкой на данный момент был лучшим его изобретением. Обычно он совсем недолго «играл» с ними, прежде чем прикончить. Но теперь он прогрессировал. Три дня… нет, это действительно супер!
— Как же вы можете сидеть сложа руки? — спросил Стоун.
Ничего, он придумает еще что-нибудь получше…
Сезар наполнил шприц молоком из стоявшего тут же на верстаке пакета (ха, оно уже давно скисло, потому что кошачье дерьмо становится все более жидким), потом левой рукой прижал кошку к верстаку, чтобы она не дергалась (до чего же приятно чувствовать, как она все еще пытается извиваться, словно гигантский червь!), а правой поднес шприц к ее голове…
Какой-то шум.
В шесть часов утра, после четырех часов тревожного сна заместитель госсекретаря Уильям Армитидж проснулся, выпил чашку кофе и позвонил своему помощнику Полу Ригазио. Он приказал Ригазио поднять все документы из госдепартамента, содержащие какое-либо упоминание об Уинтропе Лемане и о заговоре более чем десятилетней давности.
Снаружи, но недалеко от сарая.
По своему обыкновению утром Армитидж работал дома с бумагами и делал телефонные звонки. В девять часов утра жена Армитиджа Катрин попрощалась с мужем, уходя на работу: с десяти до часу дня она работала на общественных началах в «Аудабон Сосьети» в Вашингтоне по сбору средств на общественные нужды.
Шорох растений, которые кто-то задел, проходя мимо…
В девять часов двадцать минут раздался звонок в дверь и Армитидж пошел открывать.
Он замер. Почти перестал дышать. Эрекция исчезла, но он этого даже не заметил.
Он улыбнулся, узнав пришедшего. Это был один из посыльных госдепартамента. Армитидж, правда, не ждал его сегодня, но иногда его забывали предупредить заранее.
Прошли несколько секунд. Да, как будто шум шагов… Кто-то шел сюда или, скорее, скользил. Сезар обладал тонким слухом, к тому же в стенах сарая были широкие щели, так что можно было услышать все, что происходило в саду (и наоборот, поэтому понадобился «намордник» из бечевки для кошки: хотя мать никогда сюда бы не заявилась, а уж отец — тем более, они могли бы что-либо услышать, просто гуляя по саду).
— Доброе утро, Ларри, — сказал Армитидж.
Кто же это? Бернар, садовник?
Днем, в четыре часа тридцать минут Катрин Армитидж вернулась домой в Фоллз Черч.
Не исключено — от этого придурка всего можно ожидать… И ключ у него есть… Он может явиться сюда на ночлег и спокойно уснуть — ему без разницы, с кошкой или без… Может, его это тоже возбуждало… Сезар об этом не знал, и ему было плевать. Так или иначе, садовник его не выдаст: два года назад они заключили неписаный договор. Тогда Бернар застукал его во время «забав» с крысой… И Сезар сделал то, что садовник потребовал в обмен на свое молчание. Уже тогда, в свои одиннадцать лет, он уже знал о сексе гораздо больше, чем его сверстники, и несколько раз замечал, что Бернар как-то по-особенному на него смотрит. И он исполнил требования садовника; это оказалось очень легко, и у него было такое впечатление, что он уже очень давно делал что-то подобное, хотя и не сохранил об этом никаких отчетливых воспоминаний.
Если это Бернар, то ничего страшного. Хотя сейчас Сезару не хотелось доставлять удовольствие кому бы то ни было, кроме самого себя (и это удовольствие было таким сильным и острым, что он был почти уверен: никто и никогда не испытывал ничего подобного).
В спальне, в небольшой кладовой, она нашла своего мужа совершенно голым, висящим на электрическом шнуре, обмотанном кухонным полотенцем — видимо, чтобы провод не перерезал шею. Провод свешивался с потолка кладовой. На полу, рядом с табуретом, с которого, видимо, соскользнул ее муж, лежал порнографический журнал, раскрытый на самом интересном месте.
— Ты здесь, не правда ли?
В отчете коронера графства было сказано, что смерть произошла в результате так называемой «автоэротической асфиксии», приведшей к непреднамеренному самоповешению: дело в том, что пострадавший мастурбировал и пытался усилить оргазм, прекращая доступ кислорода к мозгу почти полностью, но не совсем, повисая на обмотанном вокруг шеи шнуре. Такой способ получения сексуального наслаждения чаще встречается у подростков, чем у высокопоставленных государственных мужей.
Сезар оцепенел. Сердце у него замерло. Он почувствовал, как его мошонка сжимается, и испытал сильнейшее желание помочиться.
Было уважено желание семьи не разглашать истинную причину смерти, и похороны Армитиджа прошли весьма пристойно. Официально причиной смерти был объявлен сердечный приступ. Правду знали только ближайшие родственники.
Это был не голос Бернара. Чей-то другой, незнакомый. Глубокий и очень спокойный — голос человека, абсолютно в себе уверенного.
— Я знаю, что ты здесь… можешь даже не открывать.
34
Как человек может говорить почти шепотом и в то же время так повелительно? Сезар отчетливо слышал каждое слово, как будто оно звучало прямо у него в мозгу.
Москва
Даже кошка под его рукой перестала двигаться. Сезар ощущал лишь стук сердца животного под свалявшейся шерстью.
— Хорошо, правда же?..
Бум… бум…
Гораздо более тайной и менее известной, чем КГБ, организацией, является Главное разведывательное управление Главного Штаба Советского Союза, или ГРУ. Эта организация, совершенно не зависимая от КГБ, но соперничающая с ним на протяжении долгих лет, разместилась в девятиэтажной стеклянной башне на окраине Москвы, известной как «Аквариум». С трех сторон здание окружает Ходынский военный аэродром, с четвертой к нему примыкает здание с вывеской «Институт космической биологии», все сооружение окружено колючей проволокой под напряжением и охраняется сторожевыми собаками.
Нет, это стучало не кошачье, а его собственное сердце. Перед глазами плавали красные круги, мешая различать окружающие предметы. Все эмоции смешались: ужас, паника, страх разоблачения… Попался… родители… тюрьма…
— Не бойся… Я знаю, как это хорошо… Кто на сей раз? Собака? Кошка?
Ранним утром в кабинет своего начальника, первого заместителя директора ГРУ, вошел молодой человек. У него было неприятное веснушчатое лицо, высокие, сильно выгнутые брови, маленький нос и большие уши. У молодого человека были не по возрасту жесткие глаза и слишком циничный для его тридцати с небольшим лет взгляд. Молодой человек служил в Афганистане: там он проводил операции по подрыву мостов и некоторых зданий в Кабуле.
Бум… бум…
— Тебе не нужно открывать дверь… В любом случае я войду, если захочу…
На нем была форма третьего отделения ГРУ, или спецназа. Спецназ — это отборные бригады ГРУ, занимающиеся шпионажем и терроризмом; в военное время они выполняют задачу по проникновению в тыл противника, обнаружению и уничтожению ядерных объектов, линий коммуникаций и других стратегических объектов, а также по уничтожению командного состава противника. Кроме того, спецназ обеспечивает поддержку многочисленных террористических группировок, обучает их и вооружает. В общем, войска спецназа являются самыми умелыми диверсионными формированиями в Советском Союзе.
Бум… бум…
Молодой человек был ведущим специалистом по взрывным и зажигательным устройствам. Он взял под козырек, и его начальник ответил ему, не поднимаясь из-за большого письменного стола, за которым открывалось огромное, от пола до потолка, окно.
— …но ты должен меня выслушать.
Мягкость голоса не делала тон менее повелительным. Это был приказ. Не допускающий возражений.
Старший по возрасту и званию, генерал-полковник был седовласым человеком с аристократическими манерами белого офицера; китель его мундира был весь увешан медалями.
— Мы нуждаемся в тебе.
И Сезар начал слушать. Прошла минута… две… десять… Казалось, он онемел. Одна рука застыла на теле кошки, другая, со шприцем, — в двадцати сантиметрах от ее головы. Он слушал и слушал.
Как только взрывник сел, начальник положил на полированную поверхность стола небольшую квадратную бумажку.
И когда голос произнес последние слова: «…случится ужасное, и уже ничто не будет так, как прежде… ни для тебя, ни для остальных…» — Сезар уже понимал, что перед ним распахивается новый мир и что его жизнь отныне будет волшебной сказкой.
Спецназовец взял записку и почувствовал, как у него кровь прилила к лицу.
Часть II
Туман
На бумажке было только одно слово: «секретариат».
Молодой человек был секретно завербован в «секретариат» после афганских дел.
Он кивнул.
Глава 25
Затем он увидел, как генерал-полковник нагнулся и нажал ручку на панели стола: сейф. Когда сейф открылся, начальник достал из него большой конверт и положил на стол.
На похороны Одиль Ле Гаррек пришло совсем немного людей, и Бертеги машинально отметил это в памяти. Он наблюдал за церемонией издалека. Примерно двадцать человек стояли вокруг могилы и слушали священника — их темные силуэты выделялись на фоне блеклого тумана, впрочем, не такого густого, как в последние дни. В остальном этот осенний день был вполне типичным для Лавилля. На кладбище, под кронами огромных столетних деревьев, царила тишина.
— Ваше самое главное задание, — прошептал начальник.
Несмотря на расстояние и не слишком хорошую видимость, Бертеги узнал Николя Ле Гаррека, Сюзи Блэр, горничную… Комиссару показалось, что он узнал сестру жертвы, в черном платке, — хотя он до сих пор не был уверен, что Одиль Ле Гаррек именно «жертва» в законном смысле этого слова. Другие лица были ему неизвестны. Его мимолетное внимание привлекла лишь женщина с ярко-рыжими волосами, поскольку их цвет при данных обстоятельствах выглядел почти неприличным.
Взрывник взял конверт, открыл его и увидел, что внутри были отпечатки пальцев. Он взглянул на них и побледнел.
Именно для того, чтобы встретиться с сестрой покойной, Бертеги сюда и пришел. Сюзи Блэр отыскала для него ее имя и адрес, и Бертеги позвонил ей два дня назад. По холодному тону собеседницы, мадам Софи Меришон, он догадался, что отношения у сестер были не самые лучшие. Впрочем, мадам Меришон не выразила никаких эмоций, даже удивления, когда он предложил ей встретиться для небольшого разговора, лишь сказала: «Я буду на похоронах, но надолго не задержусь. Мы можем встретиться сразу после церемонии, если хотите. До моего поезда еще будет некоторое время…» И положила трубку. Ни слова об обстоятельствах смерти. Ни малейшего подозрения относительно того, что полицейское расследование выходит за рамки обычной процедуры следствия.
— Нет, — выдохнул он.
Но выходило ли оно и впрямь за эти рамки?.. Пожалуй, что и нет. Так же как и расследование убийства быка… Или совсем недавнего убийства в городском парке — тогда Бертеги среди ночи подняли с постели, и он до сих пор не мог забыть этого зрелища: красно-синие мигалки полиции и «скорой», пульсирующие в тумане, словно сигнальные огни самолета, совершившего аварийную посадку; пожарные лестницы, приставленные к ограде парка, чтобы снять висящее на прутьях тело, и фраза какой-то женщины в домашнем халате, стоящей в толпе зевак: «Боже мой, совсем как сын Роми Шнайдер…» И наконец, раздирающие душу вопли матери, которой слишком рано сообщили о том, что случилось…
— Это исторический момент, — сказал генерал-полковник. — Для всех нас. Я рад, что вы займете в нем свое место.
По крайней мере, на данный момент никаких значительных результатов не было. Не удалось найти и следа «шутников», перерезавших телефонные провода в доме Одиль Ле Гаррек; к тому же вскрытие, как и можно было предположить, подтвердило инфаркт. Невозможно было предъявить ни малейшего обвинения Ле Гарреку: все наследство покойной включало в себя дом и немногочисленные ценные бумаги — это выглядело совершенно ничтожным по сравнению с доходами известного писателя.
В поведении Сюзи Блэр, за которой два дня назад установили слежку, тоже не обнаруживалось ничего подозрительного.
35
Вашингтон
Зато обстоятельства убийства быка по кличке Хосе были установлены совершенно точно. Сначала животное действительно усыпили, выстрелив в него шприцем со снотворным — это подтвердили эксперты, — затем разрезали живот и вынули внутренности, орудуя чем-то вроде большого охотничьего ножа с зазубренным лезвием. Однако сейчас, в ожидании результатов других анализов, в том числе почвы (это было требование Бертеги, встреченное несколькими удивленными взглядами, поскольку, в конце концов, речь шла всего лишь о «корове с яйцами», как выразился прибывший из Дижона судмедэксперт), комиссар вынужден был бездействовать.
Утром, в начале одиннадцатого, Роджер Бейлис вошел в холл одного из роскошнейших старинных отелей Вашингтона, «Хоуп-Стенфорд Хоутел», и по восточному ковру, вдоль мраморных коринфских колонн и шелковых гобеленов XVIII века направился к столику регистратора. Бейлис перемолвился парой слов с регистратором и пошел к лифту.
Бейлис окинул холл нетерпеливым взглядом человека, не привыкшего ждать; когда подошел лифт, он вошел в него и нажал кнопку пятого этажа. На пятом этаже он вышел, пошел налево по коридору и остановился перед номером 547. В двери он нашел конверт, на котором была написана его фамилия. Нахмурившись, он вернулся к лифту и в нетерпении нажал кнопку вызова.
Оставался Кристоф Дюпюи, насаженный на острые прутья парковой ограды. Допрос его приятеля, Бруно Мансара, дал не больше информации, чем все остальные розыскные мероприятия Бертеги. Что касается его младшего брата, комиссар даже не смог его увидеть. «Не трогайте его хотя бы несколько дней!» — умоляла мать. Бертеги не стал настаивать.
С лестничной площадки в конце коридора на Бейлиса смотрел Чарли Стоун.
Найти бы хоть одну зацепку… Пока у комиссара было лишь смутное ощущение, что что-то не так, и несколько деталей — мелочи, словно небольшой зазор между двумя ступеньками деревянной лестницы, все остальные ступеньки которой идеально пригнаны друг к другу: подозрительная невозмутимость, даже равнодушие женщины-астролога, близкой подруги покойной; молчание Ле Гаррека и его полная незаинтересованность в поимке тех, кто, возможно, перерезал провода в доме его матери; зачарованный взгляд мальчишки с фермы, устремленный на кобуру, и его шепот «Это призрак… новый…», сопровождаемый движением руки в направлении развалин замка на склоне холма…
«Пока все идет хорошо, — подумал Стоун. — Бейлис пришел один. Хорошо, может быть, все обойдется». Час тому назад Стоун позвонил Бейлису. Роджер Бейлис когда-то был одним из лучших студентов Элфрида Стоуна, и хотя служащий Национального совета безопасности слабо знал сына своего бывшего научного руководителя по аспирантуре, Чарли Стоун явно доверял Бейлису. Он доверял ему настолько, что решил обратиться к нему за помощью.
Были еще слова Бруно Мансара о своем друге: «Я не понимаю… он боялся перелазить через ограду. Он никогда бы не полез один, не дождавшись нас!»
— Конечно, я знаю, что с вами случилось! — вскричал Бейлис по телефону. — Господи, ваш отец… — После долгой паузы, едва совладав с эмоциями, Бейлис продолжал: — Чарли, мне довольно много известно о твоем положении. Больше, чем ты думаешь… Нам надо поговорить.
И наконец, Бертеги казалось, что все эти дела породил и связал в единое целое сам город: за очарованием его старинных камней, грубых, неотделанных, но чистых и ухоженных, за густой зеленью садов и парков, за гладкими чистыми аллеями угадывались какие-то тайные кривые переулки, спускающиеся сквозь туман в самое сердце ночи: с расшатанными каменными ступеньками, выщербленной мостовой и покосившимися домами, словно спроектированными пьяным или безумным архитектором и скрывающими какие-то тайны, которые дышат за их стенами, спят на чердаках, гниют в подвалах…
— Да. И как можно скорее.
* * *
— Послушай, Чарли. Не пойми меня неправильно, но я бы не хотел, чтобы нас видели вместе. Понимаешь, работая в НСБ, я очень рискую…
Маленькая группа людей немного переместилась — теперь Николя Ле Гаррек принимал соболезнования, стоя рядом с пожилой женщиной — судя по всему, своей тетей, той самой, с которой Бертеги предстояло встретиться по прошествии нескольких минут. Ле Гаррек был весь в черном, но его одежда мало соответствовала ситуации: кожаная куртка, джинсы… и неизменные черные очки.
— Хорошо, — прервал его Стоун. — Я вскоре перезвоню и назначу место встречи.
После того как погребение завершилось, Бертеги увидел со своего наблюдательного поста, как тетка и племянник обменялись долгим взглядом. Теперь кроме них возле могилы осталась лишь Сюзи Блэр, стоявшая чуть в стороне. Ее бледное лицо и серебряно-белые волосы были почти неразличимы на фоне тумана.
Конечно, Стоун уже подумал о том, где им лучше встретиться. Логичней было бы назначить встречу в общественном месте; общественные места, как показывает практика, являются наиболее безопасными. Но Стоун был в розыске. Он везде подвергался опасности. А Бейлис? Бейлис оставался под вопросом. Кто знает, действительно ли можно на него положиться? Без пятнадцати десять Стоун снова позвонил Бейлису и попросил его прийти в «Хоуп-Стенфорд» и спросить у регистратора, в каком номере его можно найти.
На мгновение Бертеги показалось, что сестра покойной сейчас даст племяннику пощечину, но Софи Меришон отошла, не сказав ни слова и не оборачиваясь. Теперь Ле Гаррек остался наедине с женщиной-астрологом. Интересно, они знакомы? — внезапно подумал комиссар. Если да, это противоречило тому, что сказала Сюзи Блэр…
Регистратор за умеренное вознаграждение согласился выполнить просьбу Стоуна. Как и требовалось, он указал Бейлису номер — это был свободный номер. Подождав, пока Бейлис подойдет к лифту, и убедившись, что с ним никого нет, регистратор позвонил в номер человеку, которого он знал как г-на Тейлора, и сообщил ему, что Бейлис пришел в гостиницу один.
Софи Меришон — судя по всему, это была она — подошла к выходу, на ходу снимая черный платок, покрывавший ее седые волосы.
Регистратор — молодой человек, недавно окончивший колледж и собирающийся стать актером, — ничего не имел против. Г-н Тэйлор объяснил ему, что он был юристом по покупке и слиянию компаний и приехал в город для проведения важных переговоров, требовавших абсолютной секретности. «Осторожность никогда не мешает», — сказал Тэйлор. «Алчность, — шепнул регистратору юрист, незаметно сунув ему пятидесятидолларовую бумажку, — не знает границ».
— Мадам Меришон? — окликнул женщину Бертеги.
В конверте, который Бейлис нашел в двери 547-го номера, был указан другой номер, 320, находившийся двумя этажами ниже; кроме того, Стоун извинялся за причиненные неудобства. «Без этого не обойтись», — решил Стоун: таким образом он получит больше времени, чтобы понаблюдать за Бейлисом и убедиться, что тот пришел один и за ним нет хвоста.
Она остановилась и неприветливо взглянула на комиссара. На ней был серый плащ, в костлявой руке она держала сумочку. На первый взгляд Софи Меришон напоминала сестру — по крайней мере, насколько Бертеги мог судить о покойной по фотографиям: то же почти прямоугольное лицо, те же глаза необычного цвета… Но у Одиль Ле Гаррек были высокие скулы и полуопущенные тяжелые веки, что придавало ее облику некую таинственность, тогда как в облике Софи Меришон все говорило о брюзгливости, отсутствии фантазии, безрадостной повседневности…
Естественно, чтобы спуститься на два этажа, Бейлис направился к лифту, а не пошел по лестнице; большинство посетителей гостиниц стараются пользоваться лифтом. Стоун был у 320-го номера на тридцать секунд раньше Бейлиса.
— Я комиссар Бертеги. Мы с вами говорили по телефону позавчера.
Войдя в номер, Стоун увидел светящуюся красную лампочку телефона. Он снял трубку, прослушал сообщение и с облегчением нажал на рычаг.
Она коротко кивнула.
Двойная проверка: никто не ждал Бейлиса в холле гостиницы.
— У вас найдется несколько минут?
Значит, можно действовать.
Женщина мельком взглянула на часы.
Слава Богу.
— Я вас слушаю…
Стоун оглянулся вокруг. Его порадовало роскошное убранство номера после грязной дешевой гостиницы и отчаянного бегства этих последних дней. Ему было приятно находиться среди старинной дубовой мебели, обшитых красным деревом стен, ворсистых полотенец с монограммами.
Они медленно двинулись по тропинке вдоль ограды.
В дверь постучали, и Стоун, снова насторожившись, пошел открывать.
— Я хотел поговорить о вашей сестре… Вы знаете, как она умерла?
— Здравствуй, Роджер.
— Я знаю только то, что мне сказал ее сын («ее сын», а не «мой племянник», отметил Бертеги). Сердечный приступ. На сей раз последний…
— Чарли! — воскликнул Бейлис, протянув Стоуну обе руки и сжав ладонь Стоуна. — Рад тебя видеть, вот только жаль, что при таких обстоятельствах. Я был удивлен, найдя в двери записку, что мне надо идти в 320-й номер. — Он быстро улыбнулся. — Ты очень осмотрителен. Не беспокойся. Я еще осмотрительнее. Я сделал так, чтобы никто не видел меня входящим в эту гостиницу. Уж этого мне совершенно не надо.
— Он сказал вам, что ее нашли с телефонной трубкой в руке?
— Нет.
— Проходи.
— И что телефонные провода были перерезаны? За домом, у входа в подвал?
Стоун подвел Бейлиса к ряду мягких кресел, ощущая за поясом тяжесть и холодок пистолета. Стоун знал, что пистолет защитит его, но он знал также, что лучше было не показывать, что у него есть пистолет. Он осмотрел Бейлиса, отметив, что на том был другой, вероятно, сшитый по заказу, темно-серый костюм сотрудника НСБ и до блеска начищенные туфли.
Молчание. Бертеги искоса взглянул на Софи Меришон: очертания ее лица были сухими и резкими, такими же, как у ее племянника, — но если у мужчин подобные черты служат признаком сильной воли, то женщин делают слегка мужеподобными.
— Ты не убивал, — произнес Бейлис на выдохе, усаживаясь в кресло. — Это я знаю. Вопрос в том, чем я могу тебе помочь?
— Нет.
Стоун сел напротив Бейлиса.
— Однако, я смотрю, это вас не слишком удивляет…
— Давай начнем вот с чего: что ты имел в виду, сказав, что знаешь о моем положении больше, чем я думаю?
Женщина резко остановилась и в упор посмотрела на комиссара.
Бейлис кивнул в ответ и вздохнул.
— Я не знаю, к чему вы клоните… комиссар, так? И не знаю, зачем я вам понадобилась. Но я могу вам сказать только одно: я очень давно перестала удивляться всему, что связано с моей сестрой. Она никогда не жила как все. И для меня нет ничего удивительного в том, что она и умерла не как все.
— Я нарушу закон о государственной безопасности, если скажу тебе это, — начал он. — Я знаю, что таким образом я выдаю немало других тайн. Думаю, ты знаешь, что смерть твоего отца не была результатом обыкновенного насилия.
Стоун кивнул.
— Что вы хотите сказать?
— Здесь что-то затевается. Какие-то политические акции. Что-то в очень крупных масштабах.
«Что-то затевается». Так говорил Армитидж.
Софи Меришон отвела взгляд от лица комиссара и взглянула туда, где, в сотне метров от них, теперь покоилась ее сестра. Николя Ле Гаррек и Сюзи Блэр исчезли. Должно быть, вышли через противоположные ворота.
— Что ты хочешь этим сказать, Роджер?
— Что именно вы хотите знать? Задавайте мне вопросы, так будет проще.
— Мне трудно говорить, Чарли. Я не знаю, с чего начать. — Последовала длительная пауза. — Ты один из звезд фонда «Парнас». Ты, несомненно, слышал о теории «большого крота», или резидента.
«Что он, черт побери, несет?»
— Я пытаюсь восстановить жизненный путь вашей сестры. Как выяснилось, это непросто: из разговоров с местными жителями, знавшими ее, складывается впечатление, что у нее вообще не было прошлого.
Стоун начал неторопливо:
Короткий сухой смешок.
— Эту теорию в пух и прах разнесли, Роджер.
— Оно у нее было, уверяю вас.
— Тогда начнем издалека. Что случилось с отцом Николя Ле Гаррека?
Стоун знал, что Бейлис имеет в виду теорию, в соответствии с которой на протяжении нескольких последних десятилетий в ЦРУ постепенно и методично внедрялся советский резидент; он работал хорошо, но не слишком, заводил друзей, но не слишком много. Вероятно, по теории он должен был жениться на американке, родить американских детей, ну, в общем, стать типичным американским отцом, который бы перекачивал в Москву наиболее секретную развединформацию США. Этого очень опасался покойный Джеймс Джизус Энглтон, долгое время возглавлявший отдел контрразведки ЦРУ; в 1970-е годы Энглтон буквально перевернул вверх дном все Центральное разведывательное управление в своем стремлении найти «крота», пока, в 1974 году, его не выгнал Уильям Колби.
Бейлис пожал плечами.
— Он умер… Тридцать лет назад. Николя тогда было… лет шесть, кажется…
— Плод воображения гениального параноика, — сказал Стоун.
Бейлис подался вперед и заговорил спокойно и серьезно:
— На первый взгляд, это похоже на бредни человека, столь долго пребывавшего в нездоровом мире контрразведки, что разум его помутился. А на самом деле самая несокрушимая твердыня американской разведки насквозь прогнила.
— Отчего он умер?
Стоуну показалось, что его желудок внезапно превратился в кусок льда.
— Автокатастрофа. Отказали тормоза, и он врезался в дерево.
— Вы это что, серьезно? — проскрежетал он, качая головой. — Какое отношение все это имеет к моему отцу?
В мозгу Бертеги словно зажглась аварийная красная лампочка.
Отказали тормоза…
— Послушай, Чарли, я сейчас сказал тебе то, что не должен был говорить, и это не шутка. Дай слово, что все останется между нами.
— Обещаю.
— Расследование проводилось? — спросил он.
— Если ты об этом заикнешься, я откажусь от своих слов. Нам кажется, что твоего отца, возможно, убили, чтобы никто не узнал, кто этот «крот».
— Русские? — Стоун подался назад.
Короткий сухой кивок. Собеседнице как будто не хотелось нарушать тишину, царящую на кладбище.
— Не все так просто. Русские, но те, которые хотят, чтобы личность резидента оставалась в абсолютной тайне.
— И?..
— Но мой отец просто не мог ничего знать, — прошептал Стоун.
— Одиль была этим слегка… обеспокоена. Но все довольно быстро закончилось. Решили, что это был несчастный случай.
— Твой отец знал что-то лишнее. Эта информация представляла для них явную опасность.
— Хм… — Бертеги потер подбородок. — И она начала строить свою жизнь заново, не так ли?
Снова кивок.
— Да ну, ерунда! — воскликнул Стоун, вскакивая на ноги. Он принялся ходить по комнате, пытаясь осмыслить все то, что он узнал за эти последние несколько дней, — то, что, казалось, теперь теряет всякий смысл.
— Через какое время?
— Но почему вы? Почему именно вам удалось так много узнать об этом?
— Через год, кажется.
— Почему? — повторил Бейлис, поворачиваясь в кресле так, чтобы видеть Стоуна. — Не знаю. Может быть, потому, что я случайно оказался на одной вечеринке. Может быть, потому, что я знаю одного русского дипломата.
— Быстро.
— Не понимаю. — Стоун присел на край письменного стола, вдруг ощутив невероятную усталость.
— Я не могу вдаваться в подробности. Но я хочу, чтобы ты подумал. Подумал, Чарли. Они охотились не только за твоим отцом, но и за тобой. Что тебе известно? Может быть, ты вспомнишь что-нибудь, связанное с поездкой своего отца в Москву в 1953 году? Даже если это кажется тебе совсем незначительным воспоминанием.
— Да.
Стоун покачал головой; его губы были сжаты. Он напряженно думал.
— Что стало с ее новым спутником?
Бейлис теперь говорил со Стоуном удивительно мягко.
Женщина прикрыла глаза, и Бертеги почувствовал, что ею овладела глубокая грусть.
— Твой отец хотел, чтобы ты помог мне, — сказал он. — Элфрид Стоун очень любил свою страну. Он работал в Белом доме, его обвинили в предательстве, а он все равно любил эту страну, черт побери. И я думаю, он хотел, чтобы его сын сделал все возможное, чтобы помочь нам. Наша национальная безопасность, возможно, поставлена под угрозу. Могут погибнуть сотни людей, Чарли. Может быть, тысячи. Я не преувеличиваю, говоря, что на карту поставлено мирное сосуществование двух супердержав.
— Не знаю… Мы с ней надолго потеряли друг друга из вида — почти на двадцать лет… все то время, что она жила с Анри… Анри Вильбуа — так его звали.
Стоун встал из-за письменного стола и, в задумчивости скрестив руки, направился в дальний угол комнаты. Все, что говорил Бейлис, не было лишено смысла. Это было похоже на правду.
— А почему вы перестали общаться?
— Если бы я мог, Чарли, я бы рассказал подробнее. В опасности не только Соединенные Штаты, но и Москва. Может быть, тебе что-то известно о каком-то документе или телефонном звонке, — настаивал Бейлис. — Хоть что-нибудь.
— Он меня невзлюбил…
Стоун только вздохнул, нахмурился и покачал головой.
— Это ваша сестра разорвала все контакты?
— Ты должен вспомнить, Чарли. Я хочу, чтобы ты поговорил кое с кем из наших людей. Ты должен рассказать все, что тебе известно. Это жизненно важно.
— Да.
— Боюсь, что я не смогу это сделать, Роджер, — сказал Стоун, глядя на Бейлиса из противоположного конца комнаты. — Мне нужна твоя помощь, твоя защита. Но ты сам не знаешь, кто замешан в этом деле, кто нет. Тебя могли предать так же, как и меня. Мне очень жаль.
— Оттого, что ее новый спутник вас невзлюбил?
— Тебя везде подстерегает опасность, ты вынужден скрываться, убегать.
— Ну, мне так кажется… Знаете, Анри Вильбуа вообще никого не любил. Он заставил ее порвать со всеми…
— Пока мне удалось выжить. Если ты мне поможешь, мне не надо будет больше прятаться.
Бертеги вспомнил одну из фотографий, стоявших на комоде Одиль Ле Гаррек: в вечернем туалете, в окружении гостей, она была совсем непохожа на женщину, разорвавшую все связи с миром.
— Будет лучше, если ты придешь. Позволь нашим людям позаботиться о тебе. Защитить тебя.
— Значит, она сильно его любила.
— Нет, извини.
Женщина глубоко вздохнула.
— Только ради твоего блага, Чарли.
— Я тоже долгое время так думала… Но сейчас я в этом не уверена. Когда мы с ней разговаривали, не так давно… хотя вообще-то мы никогда особенно не откровенничали, у меня нет такой привычки, и у нее не было… Так вот, во время этого разговора у меня сложилось впечатление, что он чем-то ее шантажировал.
Стоун презрительно усмехнулся.
— Почему вы так подумали?
— Будешь настаивать? — переспросил он.
— Она сказала одну фразу… когда речь зашла о тех двадцати годах, что мы не общались… Одиль сказала: «Так или иначе, у меня не было выбора». — Искренняя печаль слегка смягчила голос и взгляд Софи Меришон. — Не знаю, что она хотела этим сказать, — может быть, то, что она действительно его очень любила? Или то, что он чем-то удерживал ее, шантажировал?.. Не знаю…
— Теперь, когда ты столько знаешь, очень опасно оставаться на виду. Тебе придется пойти со мной.
— И вы так и не узнали, чем кончилась эта история?
Стоун потер переносицу и утомленно прикрыл глаза.
Она покачала головой.
— Не знаю, можно ли еще кому-нибудь доверять.
— Но вы спрашивали об этом у сестры?
— Ты можешь доверять мне, Чарли. Ты знаешь это. Твой отец знал это.
— Да. Она сказала: «Он исчез».
— Я позвоню через несколько дней, Роджер, — сказал Стоун.
— Просто «исчез», и все?
— Оставайся в номере, Чарли, — сказал Бейлис необычно резким голосом. — На самом деле, у нас нет выбора. — Он встал и неторопливо направился к двери, кажется желая преградить Стоуну выход. — Мы собираемся взять тебя.
— «Он исчез из моей жизни» — вот ее точные слова. Так она мне сказала, когда вернулась. То есть стала со мной снова общаться… Мы больше никогда о нем не говорили. Те двадцать лет были бурными и не очень счастливыми для нас обеих…
— Я не согласен, — громко сказал Стоун, тоже продвигаясь к двери.