- Где? – Коннор огляделся, сердце заколотилось. Гладкая поверхность моря зеркалом отражала небо, горизонт терялся в дымке тумана. Рядом с «Орхидеей» еще пять яхт стояли на причале прекрасной бухты Бель-Омбр на северо-западе острова. А еще несколько рыбацких суден покачивались на волнах. Но Коннор не видел лодок с гранатометами в округе.
- Разрази меня гром, Коннор! Я же шучу! – Хлоя хихикала над его реакцией. – Но мы можем найти здесь сокровище пиратов.
Она нырнула в темную дыру в утесе. После загара вчера они теперь исследовали бухту. Они умудрились по камням среди теплых озер добраться до вершины.
- Осторожно, - крикнула Линг, ее тоже испугала шутка Хлои. – Там может быть опасно.
- Будьте проще, - сказала Хлоя, ответ эхом разносился по пещере.
Линг пошла за ней, но Эмили замешкалась на входе, недоверчиво глядя во тьму.
- Все в порядке? – спросил Коннор.
…Дни текли. Вот и настал февраль. Снег бесперебойно падал, двадцатипятиградусный мороз словно 23-я армия врылся в эту мерзлую землю и не планировал никуда уходить. Летов бился в конвульсиях – он не знал, что с собой делать. Боль, непереносимая, жгучая боль окутывала его полностью, она заполняла все его нутро. Он не знал откуда она приходит, когда уходит – казалось, что она уже срослась с ним, что Летов и боль – это единое целое. Алкоголь не спасал, потери сознания лишь выбрасывали в мир ужасающих галлюцинаций, которые стали постоянными. Взрывы в ушах раздавались и когда он, в изорванном тряпье, с в кровь расцарапанными руками, избитым лицом шел за очередной бутылкой. Летов понимал – единственное, что делает ему легче – это кровь, все, что так или иначе связано с убийством. Да-да, то давнее, жуткое осознание обретало реальные черты – это было уже не понимание того, что убийство может сделать легче, понимание более-менее легко подавить; это было уже даже не желание, а помешательство, жажда умерщвления кого-то. Летов жил исключительно болью, он не мог ничего с ней сделать и все, чего ему хотелось – это куда то от нее деться. А в голове крутился лишь один способ…
- А должно быть иначе? – она сглотнула, и это выдало ее чувства.
За последние недели Летов ни с кем, кроме своих галлюцинаций, не разговаривал и никого не хотел видеть. Все, абсолютно все, от покойной матушки до покойного же Горенштейна стали ему ненавистны. В отношении любого живого человека, воспоминания о котором каким-то образом могли пробиться сквозь пелену сумасшествия, он испытывал лишь ненависть, причем ужасную.
Коннор попытался заглянуть ей в глаза.
- Не обязательно…
Что сказать о человеке, вся жизнь которого – бред сумасшедшего, чей мир – мир галлюцинаций, а на вопрос «за что?!» ответа нет. Но ответ на вопрос «как спастись?» есть. И этот ответ – убийство.
- Идем, Эмили! – позвала Хлоя, голос был зловеще далеко. – Ты должна это увидеть.
Способен ли Летов на такое? А разве то, что было в Австрии это не такая попытка? Разве то, что было в Австрии это просто помешательство, помутнение рассудка, а не действо, совершенное по твердому осознанию необходимости облегчения?
Глубоко вдохнув, Эмили шагнула во тьму.
И вот только сейчас, холодной зимой 50-го, спустя пять лет, воспаленный ум Летова, его мозг, который он представлял не иначе как покрасневший, изрытый рытвинами и изуродованный язвами мозг, наконец понял. Он нашел ответ на тот давний вопрос следователя-СМЕРШовца: «Зачем вы убили гражданских лиц?!». И этот ответ куда прост – он уже тогда осозновал, что убийство – это единственный выход. Просто его подсознание так умело блокировало это осознание, что Летов этого не понимал, но убивал по зову больного организма. Ты, Сергей Владимирович, может и не понимаешь, что убить – значит сделать легче, а я, твой мозг, это понимаю, и заставлю тебя это сделать.
Коннор не отставал. После случая с матрасом он не позволял себе отвлекаться. Он должен быть готовым ко всему, опасность могла крыться даже в невинных занятиях.
Проход расширился, уходя вглубь острова. Сначала была лишь тьма, но глаза Коннора привыкли к этому, и он стал видеть множество моллюсков на стенах. Еще десять шагов, и они очутились в огромной пещере, трещина в камне сверху давала тусклый свет. Воздух был прохладным и влажным, и от такого перепада температуры по его коже пробежали мурашки.
Сделать и доломать себя окончательно.
- Сюда, - сказала Хлоя, указывая на дальнюю стену. Линг стояла рядом с ней, их лица были в тени, они смотрели на слабо светящуюся поверхность.
Коннор прошел за Эмили по пещере, под ногами хрустел песок и разбитые ракушки.
Но, самое ужасное, теперь Летов понял почему же ему было так хорошо, когда он убивал их. О, это так неожиданно, но да, Летов скрывал это ото всех и отгонял от самого себя: да, в момент убийства этих людей, и даже того маленького мальчика, ему было неописуемо хорошо. Так хорошо, как, наверное, не было никогда в жизни, хотя это самое страшное наслаждение, которое можно представить. Он не сказал это следователю, знакомым в лагере, никому. Когда он вспоминал это чувство освобождения, чувство легкости, он словно говорил себе: «ЭТОГО НЕ БЫЛО», удавливал это осознание, загонял его внутрь, прятал, прятал ото всех и от самого себя. А это было, было, товарищ бывший старший лейтенант. И только сейчас, поняв, что от убийства становится легче, Летов перестал давить в себе осознание того, что тогда, той весной 45-го, ему было хорошо; пусть ненадолго, но хорошо. Он перестал давить это осознание, потому что понял, почему ему было легче.
- Смотрите, - восторженно сказала Хлоя, указывая на символы на стене. На камне были вырезаны собака, змея, соединенные сердца, скважина, открытый глаз, силуэт женского тела и голова мужчины.
И почти сразу он принял для себя это. Вернее, не он, а те отголоски больного «разума», который уже был отравлен тяжелым психическим расстройством; они приняли для себя это. Они приняли, что убийство – это единственный способ спастись.
- Жутко, - сказала Линг.
Как именно поняли? А легко. Ночью – бессознательные кошмары, катания по полу, тихий вой, пот и частые пробуждения, в ходе которых ты хватаешься за грязные, маслянистые волосы, вырываешь их и катаешься по полу, пытаясь спасти. Но спасение не в этом, а в чем – ты, Сергей Владимирович, скоро поймешь.
Грохот волны отразился эхом и стал громче в пещере. Коннор посмотрел на Эмили, а та притихла. В тусклом свете ему было видно, что она дрожит, а на лбу проступил пот.
- Эмили? – спросил Коннор. Она не ответила.
Утром – нестерпимая душевная боль в минуты, когда отпускает бред и галлюцинации, а потом – часы безумия. Мысли скомканы, словно выблеванная из желудка бумага (а как она там оказалась?!), они сменяют друг друга со скоростью света. «Меня никто не любит», «Любви нет», «Я не хочу, чтобы меня кто-то любил», «Я хочу к друзьям», «Все мои друзья – уроды», «Хочу выпить с Горенштейном», «Горенштейн – последняя мразь». И так – часами. А потом – выстрел в голову, вой в ушах, голова кружится, в глазах все размыто, словно склеенно, Летов пытается подняться на ноги, но у него ничего не выходит – сил просто нет. Мысли уже не мысли, а словно какие-то приглушенные обрывки слов, которые слышны в ушах, а потом и они уходят; в животе все пылает, ноги словно отказывают, голова болит настолько сильно, что, кажется, она сейчас разойдется по швам и растечется по полу, покрывая кровью острые осколки черепа; размытый вид гнилого потолка и ледяных стен, с облупившейся краской, вдруг заливает чернота и тишина. Боль, никаких мыслей и обрывков снов, тишина.
Хлоя провела пальцем по глазу на стене.
- Я читала, что пират на этом острове мог зарыть сокровище. И перед смертью он мог оставить такую жуткую карту, - объяснила она. – Это явно подсказки…
Вдруг взрыв, ощущение, что клочья земли засыпают тебя. Летов лежит на полу неподвижно, уставившись стеклянными, заплывшими глазами в потолок, а ему кажется, что он бежит по раскаленной красной земле, а ее клочья врезаются в него, остро обжигая плоть и оставляя на коже огромные вмятины с обуглившимся мясом. Вот он бежит, и неожиданно его накрывает стая черных, абсолютно черных птиц с окровавленными клювами. Они окутывают его со всех сторон, начинают вырывать куски мяса, ломать кости, валят на землю и вдавливают в нее, просто вдавливают и съедают.
Эмили тяжело дышала.
А тело Летова изредка трясется, прокусанные губы что-то шепчут, что-то невнятное. Он никуда не бежит и никуда не вдавливается, он просто лежит на ледяном полу в окровавленной и изорванной одежде, залитой блювотой и водкой, изредка дергается и всхлипывает, постоянно шепча полную бессмыслицу.
- Думаю, пора идти, - предложил Коннор, взяв Эмили за руку и потащив ее к туннелю.
К ночи это кончится. Он поднимается с ледяного пола, садится, прижимаясь к стене. Под ногтями – дерево, в руках – клочья волос, губы искусаны до предела, струйки крови стекают на подбородок, покрывая засохшие вчерашние струи. И вот в этот момент он вспомнил, как было хорошо тогда, в Австрии.
- Погоди, - Хлоя была слишком увлечена символами, чтобы заметить состояние сестры. – Может, мы поймем смысл…
«Нет, нет, мне не было хорошо!» – пытается промолвить он самому себе, но воспаленный разум просто не принимает эти слова. Они тонут в крови больного мозга и заменяются другими: «Да, было хорошо. И будет от убийства».
Эмили заскулила.
Хлоя повернулась к сестре.
И он вспоминает. Он вспоминает кровь, всхлипывания раненых, конвульсии умирающих, свой крик, звук пуль, прошивающих плоть и мягкие стены. И… от этих воспоминаний из живота, постоянно напряженного, больного (причем это душевная, жуткая душевная боль, предсмертный больной крик умирающей души, который выливается в боль в животе) уходит боль, напряжение и становится легко.
- Ты в порядке, Эм?
Да, боль в животе. Даже не боль, а постоянное, нескончаемое напряжение, ноющая мышечная боль, стала для Летова привычной. Ведь с самого детства любая душевная боль выражалась у него в нытье живота. Умер дедушка, на душе плохо, слезы и напряжен живот. Отказала любимая девушка – живот каменный и напряженный. И вот сейчас, когда он уже ГОДАМИ такой, эта боль уходит, он становится легким и также легко становится на душе. А это облегчение от ужасных мыслей об ужасных действиях и ужасных желаниях.
Ее глаза расширились от страха, она в слепой панике смотрела на вход пещеры. Огромная тень скользнула по стене с моллюсками, пугая ростом и беззвучностью.
Но сейчас, в этой комнате, как когда-то перед последним шагом Горенштейна, вновь витала смерть, а в боли захлебывалась жизнь и тонула смерть Сергея Владимировича Летова.
- Я сделаю все, что скажете… - прошептала она едва слышно. – Сделаю все, что скажете… Все, что скажете…
Это страшно, этого нельзя делать, но… Летов этого уже не поймет. Он осознал от чего будет легче. Он принял, что от этого легче.
Коннор прижал Эмили к себе, она повторяла слова, словно мантру. А мускулистый мужчина преградил путь.
Остался один шаг.
- Надеюсь, я вас не напугал, - сказал Брэд. – Но близится прилив, эти пещеры затопит.
Глава 25.
«А там в ночи томясь в ожидании меня
Глава 35
- Не забудь повязать на запястье блокировочный шнур, - напомнила Линг, застегивая спасательный жилет.
Вооруженное будущее топчется у порога»
--Дельфин
- Знаю, - фыркнула Хлоя, взбираясь на гидроцикл. – Я уже на таком каталась.
Кирвес сегодня рано пришел на работу. Усталость, накопившаяся за рабочие дни, била ключом, а состояние было крайне подавленное. Тоска из-за потери очень хорошего товарища еще была жива, но злоба на Летова прошла. Нужно было отметить, что с самого утра в мозгу допотопного судмедэксперта крутилось весьма странное предчувствие, предчувствие того, что сегодня что-то случится. Кирвес даже сам посмеялся над этим, мол, «слишком по театральному», но сознание щекотало это странное чувство.
- Просто проверяю безопасность, - ответила Линг, извиняясь. Она залезла на другой гидроцикл. – Не хочу, чтобы он убежал из-под тебя.
Осмотрев очередное тело очередного умершего на посту вахтера и записав все в протокол, Кирвес вдруг понял, что очень хочет увидеть Летова. Зачем? Он сам не мог себе этого объяснить, но желание было и весьма сильное желание. Было решено – после работы зайти в ту холодную комнату, где под стук стекол жил так ненавистный ему бывший мент, не сумевший спасти Горенштейна.
Хлоя сегодня стянула волосы в хвост, она оглянулась на сестру.
И тут Кирвес подумал: а мог ли Летов его вообще спасти? С учетом того, что Летов сам тяжело болен, и Кирвес прекрасно видел эту болезнь, а также учитывая то, что пережил Горенштейн, мог ли он вообще выжить? Тяжелая депрессия, совмещенная с другими, весьма серьезными расстройствами нервной системы, все это было налицо у несчастного Горенштейна. Можно было, конечно, не дать ему застрелиться, заставить лечь в психиатрическую больницу, попытаться полечить его какими-нибудь лекарствами на основе опиума, холодными ваннами. Но Кирвес даже сам усмехнулся этой мысли – Горенштейн бы никогда на это не согласился и довел свое желание смерти до конца.
- Точно не хочешь с нами?
Выходит, Летов не виноват?
- Позже, - ответила Эмили, выдавив улыбку.
Да. Он не виноват. Виновата жизнь, развалившая все, чем жил Горенштейн, и, соответственно, развалившая его самого, его психику и нервы. Горенштейн бы все равно покончил с собой, даже если предположить, что каким-то чудом Кирвес бы уложил его в психбольницу, он бы там выбросился из окна или по-другому себя умертвил. Это было неизбежно.
- А ты, Коннор? – спросила Хлоя. – Можешь поехать со мной.
Закончив очередной отчет, Кирвес поставил свою загогулину и пошел наверх, отдать его следователю. В кабинете уже обсуждалось что-то, хотя и довольно скомкано: разговоры с долгими паузами велись еще до того, как мрачный Кирвес толкнул дверь.
Коннор посмотрел на гидроцикл. Ему хотелось согласиться, но он не мог бросить Эмили.
–О, Яспер, спасибо! – отчеканил следователь и продолжил что-то говорить стоящему у стены сержанту – коли это Таловая, шесть, то проверишь завтра, что там твориться. Не забудь.
- С радостью, но я буду с Эмили на пляже.
–Таловая, шесть? – удивленно спросил Кирвес, услышав знакомый адрес.
- Что поделать, - вздохнула она и нажала кнопку.
Двигатели загудели, послышался крик Аманды:
-Да там жалуются на жильца седьмой комнаты, мол, кричит часто, пьет и тунеядствует. Завтра проверим его.
- Повеселитесь!
Она бодро махала им, выглядя эффектно в соломенной шляпе, белой рубашке, завязанной на животе и саронге. Мистер Стерлинг держал ее за руку, они шли в местный бар, где Дэн заказал им столик.
-Кричит?
- Ох уж эти неразлучники, - пробормотала Хлоя, не помахав в ответ. Она помчалась по воде. Линг завела двигатель, брызнула вода, и она понеслась вдогонку.
Хлоя и Линг катались по кругу, Коннор посмотрел на них и пошел по пляжу.
-Да, особливо по ночам. Жильцы жалобу накатали, а то домком так ничерта и не сделал.
- Тебе стало лучше? – спросил он у Эмили.
На этот раз Кирвес уже понял, что предчувствие у него появилось неспроста. Таловая, шесть, комната семь – это адрес Летова. Тяжело больного Летова.
Она взглянула на него.
…Утро началось с очередной бутылки. Алкоголь уже не помогал совершенно – боль, боль, боль, припадки съедали несчастного. Изредка он выл, пытаясь помочь, но ничего не выходило. Бред с галлюцинациями не приходили – приходил лишь жуткий зуд, боль не собиралась никуда уходить. Он сидел в углу комнаты у самой двери, ощущая избитыми кистями, как ветер гуляет по полу. Вот пошла блювота – она выливалась на одежду, на пол, потом пошла какая-то желтая жижа и в комнате запахло спиртом.
- Ты заметил.
Алкоголь уже не спасал от этого зуда и вездесущего желания сделать это.
Коннор кивнул.
- Нас предупреждали, - сказал он, не желая расстраивать ее тем, что не заметить панику было сложно.
Кирвес же тем временем, наконец то сдал все отчеты и практически выбежал из отделения. Сумрак постепенно разъедал вечер, ветер лишь расширял проеденные сумраком дыры, а кровоточащие края плоти дня засыпались снегом и подмораживались нестерпимым холодом. Пальцы ног уже машинально двигались, дабы ступни не мерзли, подошва сбитых ботинок утопала в свежем снегу, а еле заметная тень голых деревьев лишь придавала какой-то омертвелости всему, что было вокруг. Укутанные люди, похожие на статуи, черный от сумрака снег, тени изглоданных деревьев и холод, жуткий холод. Несмотря на то, что Кирвес был медиком и весьма убежденным материалистом (хоть и не таким, как столь нелюбимый им Базаров), сентиментальные черты в нем также присутствовали и в голове мелькнула мысль: «Такой же холод, наверное, был в душе Горенштейна»…
Эмили издала горький смешок.
Поворот за поворотом, черные пятна шлака, проступавшие на полотне снега, который замел тот самый шлаковый тротуар, и тени изглоданных деревьев по всей плоти этого снежного покрова. И вот он, тот самый засыпной дом из светлых досок. Таловая, шесть.
- Конечно. После случившегося я боюсь таких мест. Голова затуманивается, и я… не в себе.
Открыл тяжелую дореволюционную дверь и увидел уже знакомый вид висящих на стене табличек с первыми буквами фамилий жильцов. Табличка с буквой «Л» висела, но Кирвес еще припоминал, что была там табличка с надписью «Лет.», а ее тут не видно. Значит, горе-капитан был в комнате.
- Зачем тогда ты вошла?
Эмили зарыла пальцы ног в песок.
Прошел мимо сидящего у порога двери мрачного мальчугана в грязных брюках, перешитых из отцовских галифе (видать, мама выгнала за то, что испачкался так сильно) и дошел до заветной двери. Он еще помнил, какой чистой и без единой царапины она была при Горенштейне – теперь же были видны какие-то рытвины.
- Чтобы победить страх.
От первого же удара дверь приоткрылась. В коридор пахнуло спиртом и каким-то нестерпимым запахом гнили, который, смешиваясь со спиртом, просто вспарывал ноздри и глаза. Приоткрыв дверь сильнее, Кирвес увидел сидящего на полу Летова – он бросил свою грязную голову на колени, обхватил ее окровавленными избитыми ладонями, и просто качался, то отталкиваясь, то прижимаясь к стене.
Коннор улыбнулся, уважая силу ее характера.
Кирвес вошел, закрыл дверь и ужаснулся полу, просто истыканному пятнами крови и рвоты. Заваленный объедками и пустыми бутылками стол тоже ужасал, но страшнее всего выглядел Летов – он мычал и качался, даже не замечая гостя.
- Понимаю. Я был в похожей ситуации.
«Сергей, что с тобой?» – тихо спросил Кирвес.
Эмили потрясенно подняла голову.
«Спасение! Сделай это!» – мелькнуло у Летова в голове, он моментально вспомнил, как ему было хорошо тогда, в Австрии, моментально захотел этого ощущения облегчения и вскочил. Толчок от стены и прыжок на остолбеневшего Кирвеса – они оба полетели на пол.
- Да? Когда?
Кирвес упал буквально в паре сантиметров от стены, Летов же, накрывший собой Кирвеса, хорошо впечатался головой, но ни на секунду не остановился: окровавленные ладони вцепились в глотку испуганного судмедэксперта.
- В этом году, - ответил Коннор. – Не могу рассказать все, но меня держали в плену несколько дней.
Зрачки Летова сузились до крошечных размеров, какая-то липкая жижа полилась изо рта и рычание, жуткое рычание вкупе с кряхтением Кирвеса разодрало тишину этой комнаты. Вскоре, ударом ноги по спине и мастерским рывком, Кирвес скинул с себя Летова и вскочил на ноги. Летов, продолжая рычать, схватил со стола свой старый нож и бросился на Кирвеса.
Эмили разглядывала его лицо с тревогой.
Крик.
- Я не знала. И как ты выдержал?
Коннор пожал плечами.
Лезвие полоснуло кисть, буквально срезав огромный кусок мяса. Кулаком второй руки Кирвес выбил из рук Летова нож и совершенно случайно забрызгал его лицо кровью. Рычание усилилось и Летов выглядел уже совершенно обезумевшим, готовясь броситься вновь. Но Кирвес был явно сильнее и ударом ноги отбросил больное летовское тело в стенку – он вскрикнул, влетел головой в железную ножку койки и замер, издав стон.
- Ну, у меня не было времени думать о себе. Я защищал клиента.
Эмили кивнула.
Комнату окутала тишина. Лишь тяжелое дыхание обезумевшего от ужаса Кирвеса нарушало эту звенящую тишину. «Всё, пора действовать» – мелькнуло в голове у несчастного судмедэксперта. Со времен Горенштейна у двери на ржавом гвозде висел ключ от комнаты, которым Летов, вероятно, уже давно не пользовался – Кирвес схватил его, выбежал из комнаты и запер ее, бросив ключ в карман брюк. Метрах в трех от двери толпились испуганные жители – трое ребятишек лет шести в одинаково-выцветших брюках, пожилые бабушки в платках и широких юбках, а еще поросший щетиной мужчина с вывернутой ногой на костылях.
- Наверное, это помогло. Думать о ком-то другом, - она смотрела на горизонт с загнанным видом. – Я была одна.
Гидроциклы на фоне шумели, словно шершни, плескалась вода.
Кирвес испуганно оглядел их, решив не вынимать окровавленную руку из кармана (Впрочем, все уже увидели капельки крови на полу), и бросился по коридору вперед. Немая сцена с жителями так и осталась немой.
- Тебе было трудно, - сказал Коннор.
Схватив трубку телефона, еще давно проведенного в эту коммуналку, Кирвес ни услышал ни одного гудка – лишь вопросительные мычания жильцов.
- Ты и половины не знаешь, - сказала она, голос дрожал. – Изоляция – это пытка. Я была всю жизнь с сестрой. И мне не хватало ее общества, ее как друга. Не было никого… - она посмотрела на него, словно хотела сказать еще, но шум двигателей гидроциклов вдруг стал слишком громким. И раздался грохот.
«Не работает, мил человек. На соседней улице в коммуналке есть» – протараторила одна из соседок Летова.
На улице в лицо Кирвесу пахнул холод. Темное окно темной комнаты Летова так и оставалось темным.
План действий уже был заранее прочерчен в голове: к Таловой ближе районная больница, значит, нужно немедленно звонить туда (лучше бы Павлу Степановичу, знакомому, вроде заместителю главврача) и вызывать «скорую помощь». Можно было бы, конечно, вызвать милицию, но райотдел дальше и еще бог невесть кто приедет, а с медиками из «скорой» можно договориться, показав удостоверение, чтоб вести Летова сразу в 1-ю клиническую больницу, где есть самое большое психиатрическое отделение в городе.
Коннор развернулся и увидел, что Линг летит по воздуху, ее гидроцикл был в огне. Он побежал по пляжу, бросился в воду в тот миг, когда она в нее рухнула. Хлоя приблизилась, подобрав Коннор на полпути к Линг.
Ближайший городской телефон был только на Инской – это далеко. В самом доме телефона уже не было, но Кирвес четко помнил, что года два назад они бегали с Горенштейном в какую-то коммуналку неподалеку, где телефон все-таки есть и про нее, вероятно, говорила та соседка.
А Линг покачивалась безжизненно на изумрудной воде. Ее гидроцикл стал расплавленной грудой пластика, источавшей едкий дым. Коннор спрыгнул с гидроцикла Хлои и схватил Линг за жилет.
Кирвес бежал против ветра, проваливаясь в снегу и заматывая вспоротую кисть своим шарфом. Ветер со снегом прожигал оголенную шею, забивался в глаза и ноздри, пытался содрать шапку, но Кирвес сопротивлялся, выдавливая из памяти где же находится эта злосчастная коммуналка. Вскоре он узнал нужный поворот и увидел нужный дом – оставалось лишь вытащить из пиджака помятую телефонную книжку, открыть букву «О», где телефон Павла Степановича, и позвонить.
- Линг, скажи что-нибудь!
Летов же совсем скоро пришел в себя. Он сразу почувствовал свежую кровь на лице, изнуряющую боль в животе и неимоверное напряжение всего тела. Ужасное состояние, но главное – совершенно помутненный рассудок, и боль, боль, умоляющая отпустить ее.
Ее веки затрепетали, она посмотрела на Коннора.
- Ого… это что-то с чем-то…
Всё. Летов больше не мог терпеть. Перед глазами стояло лишь потное лицо Кирвеса, которого он пытался задушить, свежая кровь на лице тешила его внутренности, а боль была настолько жуткой, что ее было необходимо убрать. Напряжение и тело, уже готовое убить, но лишенное добычи – все это складывалось в единый кровавый пазл, для полного сложения которого требовалось лишь умертвить кого-то. Не важно кого и как, главное – убить, сделать легче, отпустить свою боль и ощутить то столь желаемое блаженство, которое Летов испытал в Австрии холодным апрельским днем 45-го.
- Ты не ранена? – спросил Коннор.
Летов схватил окровавленный нож (о, эта ужасная ошибка Кирвеса – он же мог забрать нож с собой!) и бросился на дверь. Сразу она, конечно, не открылась, но с удара пятого замок сломался и Летов врезался в соседнюю стену коридора. Бросился вперед и лишь по счастливой случайности никого из жителей не оказалось в округе – иначе бы они стали жертвами.
Линг медленно оглядела себя в воде.
Летов не понимал ничего. Он не понимал где он, кто он, всё, что оставалось от разума было поглощено одной жаждой, одним зудом убийства. Вокруг все казалось размытым, в ушах был лишь писк – Летов и видел, и слышал мир по-своему, по-мертвячьи. Рванул вниз по улице. Ветер бил в спину, пытаясь разодрать истасканную по полу рубаху. Холода Летов тоже не ощущал, хотя шел в минус 25 в одной порванной рубашке и галифе. Он был в своем, ином мире, мире сумасшедшего, ищущего спасения и нашедшего его в самом страшном, что только может совершить человек.
- Крови… нет… и ран, вроде, тоже.
Вот показался прохожий. Шапки у него не было, он опустил голову, держа полы пальто, и подставляя ветру лишь заметенную снегом макушку, а не лицо. Зрачки Летова опять сузились, он зарычал и это рычание подхватил ветер.
- Что случилось? – осведомился Коннор, помогая ей взобраться на гидроцикл Хлои.
- Руль перестал работать… а потом все взорвалось.
Бросок и первый удар. Нож пронзил живот неизвестной жертвы и повалил ее на снег. Летов упал сверху, вынул нож и зарычал на всю улицу: он выглядел как сущий безумец. Летов принялся бить ножом по всему животу, бил по груди, да с таким остервенением, что, если бы мог, наверное, удивился тому, что в нем сидело столько сил, хотя они постоянно прятались где-то внутри, под гнетом тяжелейшей депрессии. Один удар, два удар, двадцать два – их было не счесть, все тело покойного было изрезано ножом, а Летов весь, от голенищ сапог до обезумевшего лица, был в крови.
Минуты через четыре после начала этого безумства с соседней улицы прибежали двое постовых, раздирая холодную улицу криком свистка, и ударом сапога скинули Летова с убиенного. Придавив окровавленные руки Летова и выбив из них такой же нож, постовые связали их быстро снятой портупеей и всеми силами пытались не смотреть на изуродованное тело в чистом пальто, которое уже заметал, заметал без остановки снег, тая на пока что теплой плоти.
Глава 36
Летов рычал, бился в конвульсиях, но его придавил массивный постовой, держащий в руках заведенный «Наган». Вскоре прибежало еще патруля два, которые перегородили тротуар, спрятав за своими массивными стенами тело. Удара три сапогом по лицу хватило, чтобы заставить Летова потерять сознание и пять зубов, а, соответственно, и чтобы прекратить эти нескончаемые конвульсии и рев.
- Коннор, мне нужна твоя защита!
Коннор тут же обернулся и увидел Хлою на залитой солнцем палубе «Орхидеи». Она была в канареечно-желтом бикини и солнцезащитных очках, и она протягивала ему бутылочку лосьона для загара. Коннор встал с кресла и заметил, как Линг, пишущая отчет об инциденте Брэду, подняла голову и закатила глаза. Коннор замешкался, не зная, не пересечет ли этим границу отношений телохранителя и клиента.
- Пожалуйста? – настаивала Хлоя, опустив очки и невинно глядя на него. – Я не могу дотянуться до спины.
«Скорая» резко затормозила посереди улицы. Кирвес услышал сквозь перегородку громкий возглас водителя: «Ох бл…ь!», и у него внутри словно все рухнуло. Он вспомнил, что окровавленный нож остался лежать на полу, сразу поняв, что же так ужаснуло водителя.
Линг тихо фыркнула, и Коннор подошел к Хлое. Он пожал плечами, словно говоря: «а что еще я могу сделать?» Просьба, впрочем, не казалась необычной.
Из кузова «ГАЗа-55» сначала вылезли два медбрата в теплых «москвичках» и с потертыми саквояжами изумрудного цвета. Кирвес еще секунд пять просидел в ступоре и затем тоже вышел. Да, он был прав – на тротуаре стояла целая цепочка милиционеров. Внутри все оборвалось, даже в глазах все потемнело.
- Спасибо, - сказала Хлоя, уткнулась лицом в мягкий лежак рядом с джакузи.
Он не успел…
… «Летов Сергей Владимирович, 1908 год рождения, место рождения: Новониколаевск, паспорт номер» – машинально диктовал писарь. В камере предварительного заключения в гордом одиночестве лежал Летов: весь в крови, и собственной, и чужой, тяжело дышащий и ничего не понимающий. Напротив него стояли двое: мрачный Кирвес, с забинтованной рукой, и не менее мрачный Ошкин.
–Не сберегли мы несчастного – пробормотал Ошкин. – Как думаешь, что с ним?
Коннор втирал лосьон в спину Хлои, Линг продолжала писать отчет. Ей повезло отделаться несколькими царапинами и синяками, а самой страшной раной оказался легкий ожог на ее левом бедре. Вода не только поймала ее, но и помешала пламени распространиться. И, конечно, помогли огнеупорная футболка и шорты, защитившие ее от взрыва.
-На данный момент это все похоже на какое-то помрачнение сознания, даже на делирий, но расстройство психики у него с самого начала было. Как минимум клиническая депрессия и уж очень явные признаки галлюцинаторных расстройств.
Обломки гидроцикла отдали на экспертизу страже побережья Сейшелл, чтобы найти причину несчастного случая. Инженер корабля Джофф извинился перед Линг, ведь в случившемся была и его вина, гидроциклы были новенькими. Линг была на удивление спокойной после всего, хотя она с радостью согласилась на предложенный Брэдом свободный вечер для восстановления.
-Депрессия?
- Можешь и на шею нанести? – спросила Хлоя, поднимая волосы, чтобы Коннор мог намазать лосьоном и там.
Эмили поднялась по ступенькам и вскинула брови, увидев это.
-Постоянно подавленное настроение и ангедония.
- Удобно устроилась, Хлоя?
-Я вот думаю, что теперь с нами сделают… как бы самому под статью не пойти.
- Определенно, - промурлыкала ее сестра.
- Как самочувствие, Линг?
-Думаю, Ладейников все поймет. В крайнем случае, уйдете на пенсию. Но вы же сами этого хотели?
- Неплохо, спасибо, - ответила она. – Крем от ожогов помогает.
Эмили подошла к поручню. Отвернувшись от Коннора и сестры, она восхищалась видом. «Орхидея» отплывала от Бель-Омбр к их следующей остановке. Держа телефон, она сфотографировала прекрасную гавань.
-Да. Как говорится, дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут.
Эмили нажала на экран, а Линг с любопытством посмотрела на нее.
Летов продолжал сидеть, закинув голову и сложив окровавленные руки в единый клубок, лишь изредка дергаясь в конвульсиях и что-то бормоча. На полу вокруг него уже виднелись засохшие капельки крови, а тени, порождаемые постоянно проносящимися сквозь свет лампы милицейскими, изрезали тело Летова на части.
- Ты опубликовала фото в Интернете?
Вскоре установили и личность убитого – Кирвес извлек из буквально вбитого в тело пиджака паспорт и партийный билет. Убитый оказался уроженцем города Новосибирска Жлычевым Олегом Мироновичем – членом Бюро Первомайского райкома ВКП(б), заведующим отделом партийных, профсоюзных и комсомольских организаций РК ВКП (б), 1901 года рождения. Сам состоял в партии еще с 36-го года.
Эмили оглянулась.
- Что, прости?
Увидев должность убитого у Кирвеса внутри все оборвавшиеся части словно сгорели – появлялось опасение, что Летову могут предъявить контрреволюционное преступление, взамен обычного убийства с отягчающими обстоятельствами, и тогда уже было несдобровать. Скорее всего, так и должно было случиться – все-таки убит, практически, третий или четвертый человек в райкоме Партии, причем райкоме одного из самых рабочих районов города. Кирвес опустил голову на руки, пытаясь вдавить глаза. Он видел лишь абсолютный мрак с какими-то растекающимися красными кляксами, но мысленно, мысленно он был с Летовым. Почему ему стал так близок этот человек? Наверное, причины лишь три: Летов был большим профессионалом и знатоком своего дела, чем сразу поразил Кирвеса; как врач Кирвес всегда сочувствовал больным, что уж говорить про больных аффективными расстройствами, если еще вспомнить какую боль он пережил после смерти жены; и тот самый неубиваемый сентиментализм: спасти человека от гибели это дело чести! Но сейчас все это рухнуло – Кирвес понимал, что все, на что он способен, это попытаться доказать невменяемость Летова и отправить его в дурку. Но это было очень маловероятно, да и Кирвес знал, что Летов откажется. Выходит, что спасти его не получится… все это море, море сочувствия, море… море жажды помочь несчастному Летову, все это море утыкалось в высоченную дамбу обстоятельств и растекалось по душе Кирвеса. Он так хотел помочь, даже забыв про все обиды, про то, какой, по сути, ужасный человек Летов, пусть ужасный после жутких избиений жизнью, но все же ужасный; Кирвес все равно хотел помочь, но понимал, что это уже практически невозможно.
- Говорю, ты выложила фото в Интернет.
Эмили кивнула с улыбкой.
- Вид очень красивый.
Но попытаться стоит всегда.
- Больше так не делай.
Всю ночь Кирвес осматривал труп и протоколировал результаты осмотра, пытаясь высчитать, сколько ударов все-таки было нанесено. По просьбе Ошкина Летову выдали обычное нижнее белье нижних чинов милиции, взамен окровавленной рубахи и галифе, а также решили его не трогать этой ночью – сознание никак не прояснялось: он не мог говорить и даже с трудом стоял на ногах. К двенадцати ночи в милицию пришел первый и второй секретари райкома Партии, принесшие личное дело Жлычева; спустя пол часа к ним пришла и жена убитого с его взрослым сыном. Рыдания вновь разодрали мрак и тишину райотдела милиции, первый секретарь в длинном черном пальто, практически полностью закрывавшем костюмные черные брюки, заправленные в чистые сапоги, о чем-то энергично разговаривал с Ошкиным, нацепившем свои основные награды и надевшем форму; Кирвес, как и обычно, успокаивал укутанную во что ни попадя жену с короткой блондинистой стрижкой, сын Жлычева мрачно стоял в стороне вместе со вторым секретарем, который выглядел даже более статно, чем первый – стрижка полубоксом, круглой формы череп и изрытое морщинами лицо, мощные руки, укутанные в такой же мощный тулуп и короткие, но очень массивные ноги в офицерских галифе и бурках.
–Вы же понимаете, что весть об этом ужасающем преступлении уже дошла до Горкома партии и, скорее всего, не сегодня-завтра этого убийцу увезут в город! – громко кричал Персек.
- Это еще почему? – Хлоя приподнялась на локтях и уставилась на Линг. – Я так же сделала на пляже.
Линг опустила ручку.
-Отлично понимаю, но исполняю все юридические формальности – мрачно отвечал Ошкин, уже заранее знавший судьбу несчастного Летова.
- Ваши телефоны автоматически добавляют местоположение к фотографиям, и люди знают, где вы и когда.
Проведя процедуру опознания изуродованного трупа, гости разошлись по домам часам к трем ночи и отделение вновь накрыла тишина. Кирвес долго вглядывался в вымытое им лицо покойника – посиневшее, уже очень пожилое лицо, с седыми усами, на которых еще остались капельки крови, толстыми губами и навсегда зажмуренными глазами – вряд ли кому-то еще придется их открывать.
Хлоя смотрела на Линг, не понимая.
Спустившись вниз, Кирвес застал Летова за бесперебойным рыданием – он сидел на холодном полу, измазав белые кальсоны в грязи камеры, обхватив голову руками и пуская слезы в окровавленные руки.
- Ого! Вот это проблема!
–Сергей, ты очнулся? – тихо спросил Кирвес.
- Это нарушение безопасности, - Линг выдерживала взгляд Хлои.
Хлоя простонала.
-Да – послышался заплаканный голос из камеры.
- Боже, это уже паранойя. Это из-за несчастного случая с тобой. И я хочу, чтобы мои друзья знали, где я. Так что не указывай нам, что делать.
–Ты помнишь хоть что-то? – спросил Кирвес, заходя в камеру.
Атмосфера накалялась, Коннор решил поддержать Линг.
- Мы беспокоимся не о ваших друзьях, - объяснил он. – А о тех, кто может следить за вашими страничками.
-Помню лишь чувство облегчения когда я это делал – выдавил Летов, высмаркивая кровавую субстанцию на пол.
- Например?
- Воры из Сиднея.
-Зачем?
- Я тебя умоляю. Ты в сотнях миль оттуда.
- Ладно, я буду осторожнее, - согласилась Эмили. Она успокаивающе улыбнулась Линг. – Но я не могу представить, что кого-то интересуют наши фото с отдыха.
-Тебе это важно?
Глава 37
-Более чем.
Первые звезды усеяли небо, пока горизонт становился лиловым, предвещая ночь. В сгущающихся сумерках пиратские лодки мчались по волнам, гудя моторами. Копьеголовый был на носу главной лодки, глаза его привыкали к темноте. Его тело давно привыкло к постоянному плаванию по океану, и теперь он просто копил силы для предстоящей атаки.
-Я это делал, чтобы мне стало легче. Иного способа снять эту боль я не видел.
Как и было обещано, мистер Вай-Фай получал свежие координаты, и «Орхидея» направлялась к острову Праслин. Копьеголовый верил, что это нападение будет самым простым за четыре года его пиратской жизни. И если награда была такой высокой, как говорил Оракул, то этого хватит ему на остаток жизни, и он будет купаться в роскоши, окруженный красивыми женщинами. Но, хоть это и было заманчиво, он знал сердцем, что не перестанет быть пиратом. Наслаждение от преследования стало его наркотиком, почти таким же сильным, как и ощущение власти на захваченном корабле с перепуганным экипажем.
- Эй! – позвал Рот с соседней лодки.
Копьеголовый взглянул туда, куда указывал Рот. На горизонте, словно сверкающая жемчужина, белела красивая яхта. Копьеголовый ненадолго задумался, а потом просигналил другим лодкам двигаться по-змеиному к цели. Знаком он отправил лодку Рта в обход, чтобы он приблизился с противоположной стороны.
-Не видел?! – закричал на все отделение Кирвес – не видел?! Был один верный способ – сказать мне, уехать в горбольницу в психиатрическое отделение, пролечиться и зажить вновь!
Они были в трех милях от яхты, сцены нападения, двигаясь почти беззвучно. Его лодка возглавляла их флот, остальные плыли зигзагами по волнам, постепенно сокращая расстояние между ними и целью, но не попадая в поле зрения радара яхты.
Быстро темнело, и теперь только серебряный свет полумесяца освещал их приближение. Но владельцы яхты оставили навигационные огни. И словно мотыльки к лампе, пираты приближались к ничего не подозревающему кораблю.
-А я не хотел! – уже не скрывая текущих слез выкрикнул рыдающим голосом Летов – я не хотел этого! Я хотел лишь умереть, умереть, но вот эта память, память о том, что от убийств может быть так легко, не давала мне это сделать. Я помнил, какое облегчение чувствовал, когда убивал тех австрийцев, я помнил каждый грамм этого блаженства, и сейчас, живя лишь болью и с болью, я только и хотел, что этого облегчения! Я слился с болью, Яспер, понимаешь, я с ней слился! Она была постоянной, меня разрывало, раздирало изнутри, меня накрывали галлюцинации, я умирал в них и жаждал этой собственной смерти в реальности, но ее не было, не было! Я заливал все водкой, но становилось только хуже – галлюцинации и боль, боль, боль! Я жил лишь жаждой этого облегчения, я жил ненавистью ко всем и всему, и вот этой жаждой… и я ее утолил. В последний раз.
Лодки оказались достаточно близко, и адреналин побежал по венам Копьеголового. Другие пираты на его лодке притихли, тоже предвкушая нападение.
Четверть мили, и на палубе яхты кто-то заметил лодку Рта. Раздался тревожный вопль, поисковый фонарь указал на него. Радио лодки Копьеголового ожило, капитан яхты потребовал представиться. Рот ответил градом пуль по боку яхты.
-Ты понимал, что ты болен?
«Это к лучшему. Рот отвлечет их».
Двигатели яхты ожили, они пытались сбежать. Копьеголовый прокричал пирату у руля его лодки.
-Я ничего не понимал! Лишь… на минут пять-десять в день я приходил в себя, и умирал от этой боли. Я отгонял, всеми силами отгонял мысли об этом облегчении, но… не смог. Ты знаешь сколько я боролся с этой жаждой?
- ВПЕРЕД! ВПЕРЕД!
Мотор взревел, и нос лодки приподнялся над водой, разрезая волны. Другие лодки не отставали, преследуя беззащитную яхту. Еще минута, и корабль был окружен.
-Сколько?
Но экипаж яхты не собирался сдаваться без боя. По одной из лодок попала вспышка, яхта начала двигаться хаотично, чтобы не дать пиратам забраться на борт.
И хотя было опасно, лодка Копьеголового плыла вдоль яхты, подпрыгивая на волнах. Копьеголовый забросил крюк на поручень. Он зацепился, но яхта резко повернула, и расстояние между ними стало слишком широким. Но Копьеголовый не зря получил свою кличку. Он был бесстрашным, немного безумным и копьем устремлялся к цели. Он рисковал, забираясь на борт первым. И за это его ценили.
-Года этак с 42-го. Сначала бороться с ней было легко, ибо война, потом было какое-то… словно помрачнение, я не выдержал; в лагере нарочно изнурял себя работой, чтоб не оставалось сил для этой жажды; на свободе всего себя погрузил в поимку Павлюшина, но сдерживал уже все с трудом, я видел, я чувствовал, как мой мозг разрушается, я видел это! Как только все кончилось, пытался алкоголь использовать, но… не помогло. Теперь я все для себя решил. Если отправят в лагерь на четвертак, в первый же день там убьюсь. Я вот даже сейчас уже думаю о том, что неплохо бы было «повторить успех», ибо это такое блаженство… вот тот момент, когда ты это делаешь. Смекаешь?
За спиной висел АК47, руками он вцепился в веревку. Копьеголовый прыгнул на бок яхты. Он не попал, ноги проехались по воде, его уносила за собой ускорившаяся яхта. Он попытался добраться до корпуса яхты, но он был гладким и скользим. Брызги воды ослепляли его, тело врезалось в бок яхты, а она снова изменила направление.
Стиснув зубы, Копьеголовый висел на веревке. С силой Геркулеса он потянул себя наверх, рука за рукой, пока не добрался до палубы.
-Смекаю. У тебя тяжелое расстройство, Сергей. И, скорее всего, тебя расстреляют – ты убил партийного работника.
Он перелез через поручень и выхватил АК47, готовясь силой захватить яхту. Мужчина с сигнальной ракетой вдруг появился сзади. Потрясенный неожиданным появлением пирата на палубе, он вскинул руки. Копьеголовый ударил автоматом по его челюсти. Матрос упал и перестал быть угрозой.
Копьеголовый двигался по палубе, словно леопард, выслеживающий добычу, пытаясь найти на незнакомом корабле путь к мостику.
-Партработника – вымолвил Летов, уставившись стеклянными глазами во мрак прутьев. В этот момент он постепенно, очень медленно, сквозь сходящую пелену безумия понимал, что это конец. – Это… это ужасно, но есть один плюс. Теперь точно расстреляют. Уже навсегда все это кончится. Наконец-то… Как его звали хоть?
Другой матрос появился на пути, и Копьеголовый направил на него АК47.
- Мостик? – потребовал он.
Мужчина попятился в каюту, указывая на ступеньки. Копьеголовый поспешил к ним, а потом выбил деревянную дверь. Капитан в другом конце комнаты кричал в рацию: