Негромко звякнул откинутый крючок.

Неведомо, какую Степаниду ожидал увидать Йоська Бешеный, но что не Ирину Ивановну Шульц — это точно. Среагировал он мгновенно, кинулся к лежащей на узком комоде финке, но браунинг уже глядел на него спокойным и равнодушным чёрным зрачком.

— Сядь, Иосиф. Потолкуем.

Йоська застыл на миг — но только на миг.

— А-а, лярва! — и рука его схватилась за нож.

Браунинг калибра 6,35 миллиметра бьёт негромко, но верно. В шуме большой квартиры, набитой жильцами, всегда что-то трещит, или грохает, или падает, издавая совсем уж странные звуки, бывает.

Ирина Ивановна выстрелила — но целилась она не в Йоську. Пуля смела нож с комода, пальцы Бешеного загребли пустоту.

— Садись, Йосиф. — Госпожа Шульц даже не повысила голос. — И не вздумай орать. Я тебя пристрелю и не поморщусь.

Йоська покосился на окно, но Ирина Ивановна лишь усмехнулась.

— Желаешь рискнуть? Рискни. Стреляю я, как ты видишь, куда лучше, чем может показаться.

— Что тебе… чего тебе надо? — прохрипел Йоська, сжимая кулаки.

Был он в распахнутой до пупа рубахе, широких штанах доброго сукна, в комнате жарко топилась печь — недостатка в дровах он не испытывал.

— Поговорить. Садись, кому сказано!

Йоська сел — на неряшливую, незаправленную постель. Вид он имел затравленного хорька.

Ирина Ивановна осталась стоять. Браунинг по-прежнему смотрел Йоське в лоб.

— Рассказывай, по чьему приказу стрелял в господина Положинцева.

Бешеный вздрогнул. Глаза налились кровью.

— А-а, вот ты откуда, сука кадетская, подстилка офицерьева…

Госпожа Шульц и бровью не повела.

— Мы не в полиции, Йося. И сердобольные присяжные за тебя не вступятся, дурачок. А тебя я пристрелю, если что, и ничего мне за это не будет. Учительница пришла к трудному ученику помочь, а он на неё кинулся с ножом, учительница защищалась. Те же присяжные станут рыдать от умиления и меня оправдают по всем статьям. Не только у тебя и твоих эс-деков есть знакомцы в министерстве юстиции.

— Какие эс-деки?.. — плаксиво протянул Йоська. — Не знаю никаких эс-деков! Чего прицепилась к честному человеку?

— Решил пластинку сменить? Не поможет, Йося. Или ты говоришь, или я…

Йоська прыгнул.

В правом кулаке у него оказалась та самая свинчатка. Её он, похоже, прятал под подушкой.

Второй выстрел браунинга угодил Йоське в плечо, но не остановил. Замах его, однако, пропал втуне — Ирина Ивановна ловко подставила руку, толстый рукав шубки смягчил удар, но госпожу Шульц он опрокинул. Браунинг упёрся ему в грудь, и не миновать бы Йоське Бешеному пули прямо в сердце, что и прервала бы его никчёмную жизнь, но в этот миг над сцепившимися мелькнула ещё одна тень, что-то коротко свистнуло, хряпнуло Йоське по затылку и он враз обмяк.

Две Мишени схватил его за волосы, рывком приподнял голову — Йоська был без сознания.

— Благодарю вас, Константин Сергеевич, — спокойно, даже очень спокойно сказала Ирина Ивановна. — Буду признательна, если вы предложите мне руку и поспособствуете тому, чтобы я смогла встать…

Две Мишени покраснел ещё жарче, чем краснели его подопечные кадеты седьмой роты.

— Прошу прощения, Ирина Ивановна…

— И что теперь будем делать с этим? — госпожа Шульц указала на бесчувственного Йоську. — Откровенно говоря, я надеялась, что он окажется поумнее…

— Одно слово — Бешеный, — Две Мишени быстро прикрыл плотнее дверь, накинул крючок. — Мы-таки нашумели, Ирина Ивановна. Боюсь, здешние квартиранты сейчас начнут интересоваться происходящим тут.

Ирина Ивановна хладнокровно извлекла из своего браунинга обойму, из ридикюля — аккуратную пачку патронов, вложила две штуки взамен истраченных и вставила магазин на место.

— Давайте попробуем пока найти гильзы. Не хотела б их тут оставлять. Да, и перевязать этого дурака тоже надо.

— Как бы ни пришлось в полицию потом сдавать, — Две Мишени сноровисто взялся за работу.

— Вы всегда носите с собой перевязочный пакет? — поинтересовалась Ирина Ивановна, наблюдая за подполковником.

— С того момента, как вернулись оттуда. Знали бы вы, Ирина Ивановна, сколько жизней в Маньчжурии спасло бы это простейшее средство…

Тут в дверь постучали — нет, даже почти заколотили.

— Эй! Шо там такое?! Йося?

Голос был грубый.

Две Мишени затянул узел на повязке, спокойно взял пистолет в правую руку, левой резко распахнул дверь.

— В чём дело, любезнейшие? Охранное отделение. Желаете дать показания по поводу укрывательства опасного государственного преступника?

Несколько дюжих молодых парней, толпившихся в полутёмном коридоре, как-то враз и резко подались назад.

— И кто-нибудь, сбегайте за городовым, — властно приказал подполковник. — Ну? Долго я ждать буду?

Воронёный браунинг в его руке выразительно качнул стволом.

Парни попятились.

— Прощения просим, ваше благородие…

— Вот бегите за городовым. Быстро управитесь — дам на водку.

Ирина Ивановна меж тем перевернула раненого на спину, приподняла ему голову. Йоська приходил в себя, взгляд ещё блуждал, но уже становился осмысленным.

— Допрыгался, Бешеный, — ровно сказала Ирина Ивановна. — Ну, выбирай — или в казеный дом по висельной статье, или мне всё расскажешь. Кто приказал в Положинцева стрелять? И, главное, почему?

— М-мельников… он подначил… Лев Давидыч… добро дал…

Йоське было явно очень больно.

— Мельников? Кто такой?

— Эсдек… новый… недавно ввели в состав… Мельников, Кашеваров, их Благоев привёл…

— Ну, допустим. А чем же этому твоему Мельникову помешал Илья Андреевич Положинцев?

— Копал глубоко… — стонал Йоська. — До складов хотел добраться… чуял что-то, червь… Так Мельников говорил…

— Какие склады? — резко спросил Две Мишени.

— Оружие… боеприпасы… для… вооружённого восстания…

— Где они?

— Не… скажу… — Йоська собрал остатки мужества. — Не тебе, тварь, меня допрашивать, и не девке твоей, не этой… — и он закончил грязной бранью.

Подполковник резко и сильно ткнул его кулаком в лицо, зубы Йоськи так и клацнули, голова дёрнулась, из разбитых носа и губ потекла кровь.

— Константин Сергеевич!..

— Всё-всё, Ирина Ивановна, уже всё.

Две Мишени был бледен, но и впрямь спокоен.

— Вот полегчало, честное слово.

…Потом явился городовой. Потом, после долгого ожидания, прибыл тюремный экипаж из Дома предварительного заключения. Потом раненого Бешанова не слишком любезно впихнули в карету. И последнее, что запомнилось всем — был исполненный лютой злобы взгляд Йоськи Бешеного.



— Склады с оружием, значит. Которые якобы искал наш милейший Илья Андреевич? — Две Мишени потёр подбородок.

На улице медленно ползла мимо окон глубокая зимняя ночь, а они сидели за самолично Ириной Ивановной поставленным самоваром.

— Сильно сомневаюсь, чтобы господин Положинцев был бы этим занят, — покачала головой Ирина Ивановна. — Мальчики говорили, что он очень увлечён поисками забытых подземных ходов, самих по себе…

— Кадетам он мог всего и не говорить.

— Конечно. А ещё этот Мельников или как его в действительности, мог не говорить всего исполнителю теракта Йоське Бешеному.

Две Мишени кивнул.

— Но, в общем, полагаю, что Бешанов не врёт. Отчего-то эс-декам и впрямь оказалось необходимо избавиться от Положинцева; откровенно говоря, версию со спрятанным где-то в гатчинских подвалах оружием я бы не сбрасывал со счетов. Помните, как осенью взорвали эшелон семеновцев? Как-то ведь пронесли на станцию, к самому государеву павильону, не один пуд шимозы. Где-то ведь прятали; так почему бы и не в каких-то забытых подземельях?

Ирина Ивановна поморщилась.

— Константин Сергеевич, дорогой, ну вы ж сами понимаете. Принцип Оккама — не множить сущности сверх необходимого. В окрестностях Гатчино и так полным-полно мест, где можно спрятать не то, что несколько пудов шимозы, а и целый артиллерийский парк. Крестьянские амбары, сараи, зады Александровской рабочей слободы… да что угодно! А к железной дороге доставить открыто, на ломовике, переодевшись рабочими. И закладывать так же открыто, не таясь, при всех — кто обратит внимание на каких-то трудяг, что-то там делающих с рельсами?

Две Мишени покачал головой.

— Простите, Ирина Ивановна, не соглашусь. Гатчино-Балтийская, где случились взрывы — станция не простая. Жандармская стража ходила постоянно, и государев конвой, и работники дистанции — смазчики, стрелочники, обходчики — все из проверенных, получавших дополнительное жалованье «за бдительность». Конечно, одного или двух могли сагитировать, запугать или купить — но не всех же!

— И что же?

— Закладывать открыто у них бы не вышло. Я ж там был сразу после взрывов, Ирина Ивановна. Воронки как после двенадцатидюймовых морских снарядов, в Порт-Артуре видел. Зарывали ночью; и, скорее всего, издалека тащить бы шимозу у них не получилось.

— Вы, любезнейший друг мой Константин Сергеевич, сейчас пытаетесь подогнать одно к другому. У меня есть куда более логичная версия.

Ирина Ивановна сделала паузу, принявшись разливать чай и раскладывать варенье. Делала она это неспешно и со тщанием, до тех пор, пока Две Мишени не выдержал:

— Государыня-матушка, как говаривали в век золотой Екатерины, ну не томите уж вы!..

— Не буду, не буду, — усмехнулась Ирина Ивановна, — хотя следовало бы, Константин Сергеевич, следовало б. Как говорил любимый нашей с вами седьмой ротой сэр Шэрлок Холмс, отбросьте всё заведомо невозможное и оставшееся будет разгадкой, сколь бы фантастичным оно ни казалось. Первое — в подземельях корпуса стояла машина для переноса из одного временного потока в другой. Машина группы — назовём её так — профессора Онуфриева, который на нашей стороне, воевал против взявших власть эс-деков-большевиков. Но мы знаем, что есть и другая группа. Группа некоего господи Никанорова, с каковым мы имели малоприятную встречу… там. Группа, располагающая своим аппаратом для подобных же переходов. Где у них он скрыт, мы не знаем. Так не кажется ли вам, дорогой Константин Сергеевич, что всё очень просто и логично: бедный наш Илья Андреевич есть гость оттуда, причём именно от профессора Онуфриева, и есть кто-то ещё, но связанный с группой Никанорова? Если помните, Никаноров этот отличался вполне большевистскими воззрениями. Так почему у них не может быть здесь своих людей? Которым совершенно не нужен никакой аппарат, осуществляющий связь в интересах их смертельных врагов? Никаноров нас видел и знает в лицо. Он знает, что связь есть, что она работает. Возможно, знает и про исчезновение самой машины. Что надо сделать? — уничтожить единственного человека, который может её восстановить тут, на месте. Нанимается Йоська Бешеный, который и в самом деле бешеный — пристрелит любого даже не за понюшку табаку, а просто так, потому что ненавидит всех «богатеев».

Подполковник внимательно слушал, так и застыв с чашкой чая в пальцах.

— Пейте, Константин Сергеевич, пейте, остынет, пока я тут произношу свои филиппики. Ну, как вам моя гипотеза? Всё ведь отлично объясняет. Есть мотив. Есть средство. Всё есть, всё сходится. Не надо ничего придумывать. А что этот человек — «Мельников», или как там его настоящая фамилия — что он рассказал Бешеному, это как раз и есть то объяснение, какое необходимо здесь и сейчас для человека нашего временного потока. Не выдавать же Йоське все секреты и все тайны!..

— Согласен, логично, — кивнул Две Мишени. — Фантастично, но логично. Борьба двух групп из того времени здесь!.. И да, ясно, во имя чего. Профессор Онуфриев хочет, чтобы история пошла бы у нас другим путём с самого начала, чтобы самое страшное бы не случилось; а его противники, наоборот, хотят у нас всё повторить.

— А, поскольку история у нас уже пошла по-иному, хотя далеко и не во всём, — подхватила Ирина Ивановна, «группа Н» — Никанорова — и пытается «всё исправить», в своём понимании, конечно же. И, помня всё, прочитанное об их гражданской войне — я ничуть не удивлюсь попытке убить Илью Андреевича.

— Однако он остался жив…

— Так и исполнителей не так-то просто найти. И, тем более, не так-то просто проникнуть в Военно-медицинскую академию. Сами знаете, туда кого попало не пропустят. И фокусы с переодеваниями не помогут.

Подполковник кивнул.

— Тем не менее Илью Андреевича охранять надо. При нём, как при жертве вооружённого нападения, о коем ведётся следствие, и так должен быть жандарм, но я добьюсь усиления. Потому что по горячим-то следам могли и не рискнуть, а теперь, когда всё успокоилось, глядишь, решатся — пойдут добивать.

— Могут. Но, во всяком случае, Иосиф Бешанов пока что в казеном доме и там пребудет, я надеюсь, очень долго. Он, конечно, не полнолетний, к повешению могут и не приговорить… кто знает.

— А вот Вере Солоновой ходить к эсдекам больше нельзя, — заметил Две Мишени. — Она очень храбрая девушка, запуталась — но нашла в себе силы выбраться. Теперь же, после ареста Бешанова, её заподозрят.

— Не успеют, если вслед за Йоськой отправится и тот, кто его в это дело вовлек. Господин Валериан Корабельников.

— А какие против него доказательства?

— А их и не надо. Достаточно, чтобы он назвал на допросе имя Бешанова. Потом его можно и выпустить — зато Вера будет ни при чём.

Две Мишени аккуратно опустил чашку.

— Тогда, Ирина Ивановна, нельзя терять ни минуты. Я самолично отправлюсь в Охранное отделение, здесь, в Гатчино. А вы лучше всего ложитесь спать — уроки-то завтра в корпусе никто не отменял!..

Интерлюдия 2.1

Было очень хорошо сидеть в не слишком большой, но уютной гостиной — она же библиотека — дачи Марии Владимировны и Николая Михайловича Онуфриевых. Было очень хорошо забираться с ногами в старое уютное кресло и читать — здесь было множество книг, наверное, даже больше, чем в их школьной библиотеке. Стояли ряды серо-голубых обложек «Нового мира», жались друг к другу легкомысленно-пёстрые «Советские экраны», ждали своей очереди «Костры» и «Пионеры». Да и от «Мурзилки» Юля бы не отказалась, хотя вроде как была уже «большая». Да что там «Мурзилка», ей и «Весёлые картинки» были интересны, там печатались рисованные истории про Карандаша и Самоделкина. И вообще «Клуб весёлых человечков»!.. И ничего, что это «для малышей», и пусть Игорёк подсмеивается!..

Если честно, даже «Весёлые картинки» были лучше пафосного «Пионера». Там были какие-то невообразимые пионерские дружины, где все «высоко несли гордое звание советского пионера», с трепетом относились к красному галстуку, страдали, если их «разбирала на совете дружины», трепетали при звуках горнов…

У Юльки в школе всё было не так. Впрочем, даже в «Пионере» порой об этом писали. Например, хороший писатель Крапивин. Как раз в свежем, майском номере журнала был его рассказ не рассказ, статья не статья — про мальчика Владьку, который был хорошим горнистом, но его никак не принимали в пионеры (мал ещё), и он от этого очень переживал.

Юлька не верила. Нет, книги Крапивина она любила. «Оруженосец Кашка», например. Всюду, где было «не про пионерии», на страницах были живые мальчишки и девчонки, настоящие, всамделишные. Но стоило появиться красному галстуку…

И даже сейчас, в пятом номере «Пионера» за семьдесят второй год Крапивин писал:


«…Я буквально вижу сейчас направленные на меня насмешливые глаза читателей. Читателю этому одиннадцать или двенадцать лет, а в глазах у него за насмешкой прячутся недоверие и обида. „Неправда, — говорит он мне. — Всё это только хорошие слова. А вот мне в третьем классе повязали галстук, поздравили — и всё. Как жил, так и живу. Ну, один раз в год игра „Зарница“ (да и на неё не хотели брать, потому что двойку за диктант схватил). Ну, собираем железо и макулатуру. Двоечников на сборах прорабатываем. А что ещё?“[23]».


Вот это было правдой. Только у Юльки никого на сборах не прорабатывали.

Зато в библиотеке были и другие книги. Набранные странным «старым» алфавитом, с твердыми знаками в конце слов после согласных букв, английскими «i», «и с точкой», и буквой, что выглядела похожей на твердый знак, но с поперечной перекладинкой на вертикальной палочке и звалась «ять».

Книжки были очень старые, видавшие виды, но аккуратно подклеенные, починенные, видно было, что за ними ухаживали, берегли. «Лiдия Чарская», стояло имя автора. А на титульном листе, в правом верхнем углу, наискось дарственная надпись выцветшими лиловыми чернилами.

«Маленькой любопытке отъ папы на Рождество, Таганрогъ, 25/XII, 1910».

— О, нашла, — раздался голос Марии Владимировны. — Да, папин подарок. Почти ничего не уцелело, а вот это — «Княжна Джаваха» — осталось. Почитай, попробуй. Вдруг понравится.

Юлька попробовала. И не смогла оторваться. Правда, потом очень сильно плакала, когда бедная Джаваха умерла в холодном и чужом городе Санкт-Петербурге.

И ещё она слушала, как Мария Владимировна рассказывает про Ледяной поход. Про то, как кучку офицеров, юнкеров, гимназистов, просто добровольцев, никогда не служивших и не державших оружия в руках, покинула окружённый Ростов и ушла в заснеженные степи.

Как брели от станицы к станице, из боя в бой. Погибали одни, их место занимали другие. Множество раз «армия» оказывалась практически в окружении, вырывалась из него, шла дальше, упрямо, почти без надежды. От Ростова — к нынешнему Краснодару. От Краснодара — обратно. Ничтожная горстка людей в огромной России; в те месяцы никто не сопротивлялся новой власти, напротив…

— Все думали — вот, наконец-то пришли решительные люди, скинули дурака и кривляку Керенского, наведут порядок, — размеренно говорила Мария Владимировна, поглаживая Юльку по голове и Юлька совсем не противилась, хотя разве таких больших, как она, принято так гладить, словно малышей-дошколят? — Но потом началось… всё через колено, всю жизнь, неважно, кто ты, крестьянин, рабочий или буржуй… Рабочие-то к нам и пошли, в Юзовке, в Донбассе они хорошо зарабатывали, хорошо жили. Самые лучшие солдаты были. Но, милая, сейчас это уже прошлое. Его помнить надо, обязательно надо; мы уже стары, нас мало осталось…

— Не говорите так, — взмолилась Юлька. Глаза у неё вдруг защипало.

— Не буду, — улыбнулась Мария Владимировна. — Ты знаешь, милая, что мои одноклассницы по гимназии до сих пор выпускают наш журнал? Разом — в Париже и здесь, в Петербурге? Да, мы держим связь, кто уцелел. Потом покажу тебе, Юленька. А пока что — скажи мне, что ты чувствуешь, «чувствующая»? Николай Михайлович мой совсем тебя замучил своим «снятием параметров», верно?

— Нет-нет! — искренне запротестовала Юлька. — Я… мне… это ж так интересно!

— Интересно, — кивнула Юлькина собеседница. — Но и опасно, милая. Игорёк-то тебе уже сказал главное, как я понимаю?

— Что сказал? — задрожала Юлька.

Мария Владимировна вздохнула, обняла её за плечи.

— Что тебе, милая, может не понадобиться никакая машина, чтобы оказаться в другом потоке.

— Г-говорил… но… это ж невозможно…

— Считается, что аппарат наш тоже невозможен, — суховато заметила бабушка Игоря. — И вообще никаких других «потоков времени» не существует. Человеческий мозг, милая, куда сложнее, чем кажется. И мир, Божий мир вокруг — тоже куда сложнее. Идеи Никола Теслы с эфиром — они ведь не только о «машинах». С этим «эфиром» взаимодействовать может и особым образом настроенное наше сознание. Подобно камертону. Знаешь ведь, что такое камертон?

Юлька знала.

— Наш мозг может войти в резонанс с колебаниями того самого «эфира», что Никола Тесла считал безусловно существующим, и что напрочь отрицает современная физика, особенно квантовая. Этого тебе, впрочем, ещё рано; главное то, что, «эфир» — или иная субстанция, пронизывающая Вселенную — существует, просто мы её ещё не нащупали по-настоящему. То, что сумели построить эти устройства и открыли существование параллельных временных потоков — то же самое, что дикари заполучили пароход и каким-то образом сумели разобраться, как завести его машины. Но это не значит, что они поняли всё и вся… ох, милая, чувствую, у тебя ум за разум заходит, прости меня, старую! Короче — если права я, то не понадобится тебе никаких машин, чтобы перемещаться между потоками.

— Игорёк говорил… и ещё говорил, что я вернуться не смогу…

— Внук мой прав, — назидательно сказала бабушка. — Твоим даром надо научиться управлять, а сделать это без нового аппарата невозможно. Пока ещё мы его восстановим! У вас школа успеет начаться.

— Я хочу, я хочу научиться! — вырвалось у Юльки.

— Вижу, вижу, — улыбнулась Мария Владимировна. — Да, они хорошие ребята, те кадеты. Понимаю, что ты им помочь хочешь. Да только, милая, у них своё время, свои дела, а у нас — свои. Они нам помогли… мы им тоже помогаем.

— А как они нам помогли? — робко спросила Юлька. — Игорёк говорил — у нас что-то поменяться должно, но ведь ничего не меняется?

Бабушка вздохнула.

— Это, милая, был грандиозный натурный эксперимент. У нас есть несколько моделей, как оно всё может получиться… и ни одна не имеет чёткой, ясной теоретической проработки. Мы можем проснуться завтра в совершенно ином мире — но не будем помнить ничего из прошлой жизни. Откроем глаза завтра — а в России по-прежнему империя, или, как пишут в «Правде», «буржуазная республика», или что-то ещё. И всё-всё изменилось, от вещей до нашей памяти.

— Как же мы тогда будем знать, что изменилось? — у Юльки ум заходил за разум. В школе они подобного не проходили.

— Мы и не будем знать, — кивнула Мария Владимировна. — Прежнюю жизнь мы забудем…

— А откуда ж тогда возьмётся новая? Новая память?

— Хорошие ты задаешь вопросы, милая. Смотри: кадеты, гости наши, соскользнули назад по оси времени, изменили наше прошлое. Только они и могли его изменить, поскольку их в нашем прошлом не было. Мир стал другим, история пошла иным путём. Однако, за счёт того, что потоки очень… инерционны, скажем так, люди и обстоятельства во многом остаются теми же самыми. Скажем, твои папа и мама всё равно бы встретились, и ты бы родилась. Тем не менее, ты бы родилась в совершенно иных обстоятельствах, и память твоя была бы совершенно иной. А потом волна изменений нагнала бы нас, мир настоящего, не опираясь на прошлое, трансформировался бы, превратился в тот, что создали наши гости, оказавшись в 1917 году.

У Юльки кровь стучала в висках от усилий понять бабушку.

— В общем, — сжалилась Мария Владимировна, — ты-нынешняя никуда бы не исчезла, воспоминания бы остались с тобой, потому что инерционность и упругость вероятностных потоков… ох, прости, прости, опять я в эту науку… привели б к тому, что и одноклассники у тебя были бы почти те же самые, и Игорёк наш там бы наверняка оказался. Только Россия была бы другой. Во многом с теми же людьми, но другой. Лучше, как мы считаем.

Она вздохнула.

— Но так считают далеко не все. Твой двоюродный дядя, например, иного мнения. Он считает, что ничего не произойдёт, что мы лишь зря тратим силы. Пусть и дальше думает так.

— А если нет? — задрожала Юлька.

— Тогда, милая, — очень спокойно и очень серьёзно сказала бабушка, — он попытается убить нас.

— Ой…

— Мы тоже боялись, милая. Очень сильно боялись, — Мария Владимировна обняла Юльку, поцеловала в макушку. — Но — ничего, преодолели. И ты справишься. Вы хорошие с Игорьком, сильные…

— А ещё как-то иначе может выйти? Ну, если у кадет получилось? — выдавила Юлька, пытаясь отвлечься от жуткого видения: дядя Сережа с пистолетом пытается выстрелить в профессора.

— Может выйти так, что в нашем мире вдруг начнут проявляться черты совершенно иного. Ну, вдруг окажется, что в Зимнем дворце невесть откуда взялось Временное правительство. Но в это я не верю. Слишком уж безумно, а природа логична. И вообще, милая — мне гораздо более интересно, что у нас выйдет с тобой. Ведь «чувствующие», я так понимаю, существовали с незапамятных времён — помнишь все эти сказки о загадочных исчезновениях и возвращениях спустя много-много лет?

— Ну да… но это же сказки…

— Древние, милая, очень мало могли выдумать. От точности сведений у них зависела жизнь всего клана. Ты не могла бы сочинить историю про вкусный и полезный мухомор — твоё племя, твой род просто погибли бы, поверив тебе. Всё, о чём говорили древние, проистекало из их опыта. Знаю, знаю, — Мария Владимировна подняла руку, — настоящие историки меня засмеют. А я вот вспоминаю нашу войну… тогда было не до сказок. Кто врал, тот долго не жил. Правда, одна только правда, ничего, кроме правды — в этом был залог победы. Поэтому древним было очень трудно что-то именно выдумать. Как ты выдумаешь что-то о богах, если ты в них по-настоящему веришь? Поклоняешься Зевсу-громовержцу и сочиняешь всякие сказки про его похождения?

— Но ведь никаких богов никогда не было, — пискнула Юлька.

— Я, когда была маленькая, думала точно так же. А потом поняла — за всем тем, что мы считаем «выдумками», стояла правда, только мы её не можем пока понять. Ну, вот как с этими исчезновениями, о которых уже говорила. Юноша оказывается в стране фей, проводит там ночь, возвращается — а в его родной деревне прошли десятки лет, все родные его умерли, его никто не знает… Я вот считаю, что это про «чувствующих», про их способность менять временные потоки и возвращаться; а Николай Михайлович мой полагает, что я слишком много читаю не того, что надо. Так что, милая моя, запасаемся терпением и ждём. Что-нибудь да случится, непременно случится, не может не случиться. Да, кстати, — бабушка вдруг посуровела, — хочу тебе сказать, что твой дядя, наш недобрый знакомый гражданин Никаноров, пропал в неизвестном направлении. Ушёл в отпуск, да ещё и присовокупил две недели за свой счёт, уж не знаю, как уломал начальство… Он у тебя случайно туризмом не увлекался?

— Н-нет… — Юльке стало не по себе. Дядя Сережа никогда ничем не увлекался, кроме истории. Особенно — истории революции и гражданской войны, и всего того, что к революции привело. Но это Юльке было неинтересно, и бесконечных тирад дяди, обращённых к её маме, Юлька никогда не слушала, пропускала мимо. Мама тоже послушно кивала, но не более того. Дяде Сереже нужен был слушатель, а не собеседник, как говорила Мария Владимировна.

— Само собой, — кивнула бабушка. — Он и так зол был, как нечистый, прости Господи. Его из отдела Николая Михайловича-то перевели после того, как он милицию на нас навёл.

— Милицию? — Юлька должна была бы испугаться, однако она не испугалась. — Милиция же только жуликов ловит?

— Вот он и сказал, что мы — жулики и есть, — сухо сказала Мария Владимировна. — Приехали сюда, на дачу… искали, ничего не нашли, конечно же. Извинились. Ну, а гражданину Никанорову пришлось из отдела уйти. Ух, и злился же он!

— И поделом! — горячо выдала Юлька. Дядю Сережу ей было совсем не жалко. — Будет знать, как на людей клеветать!

— Будет, будет… вопрос только, куда он после этого делся.

— Так в отпуск поехал…

— Никогда он ни в какие отпуска не ездил. Всё равно на работу ходил, просто не к девяти утра, а, скажем, к одиннадцати. У него ж никого не было, ни семьи, ни деток…

Это было правдой. Какая-то «Татьяна» у дяди Сережи имелась, и о ней порой с насмешкой упоминала мама, но не более того. Женат дядя Сережа никогда не был, и детей тоже не имел.

— Вы думаете, бабушка, он… он туда отправился? — Юлька задрожала было, но взяла себя в руки. В конце концов она не просто девчонка, она чувствующая!

— Всё может быть.

— А где у них машина?

— Пуще глаза берегли, — усмехнулась Мария Владимировна. — Прятали лучше, чем Кащей смерть свою. Никак мы дознаться не могли.

— Я! Я могу! — Юлька очень спешила, ей очень хотелось оказаться полезной. — Я же чую! Чувствую!

— Верно, милая. Только на каком расстоянии?

Юлька вздохнула и сникла. Да, верно. Несколько метров…

— Но это ж я след машины учуяла! — решила не сдаваться она. — А когда она там стоит? Целая?

— Не машину ты «учуяла», — строго сказала бабушка. — А её работу. Если аппарат выключен — это просто кусок металла. Разных металлов, если быть точной. Но попробовать стоит. Я поговорю с Николаем Михайловичем…



И вновь Юлька оказалась в стенах того самого института, где окна были замазаны белым, словно в поликлинике, а на входе стояла настоящая охрана, не бабульки-вахтерши.

Она тут уже всех знала. И бородатого Мишу в неизменном свитере, словно связанном из верёвок, и того самого Пашу, высокого, худого, совершенно лысого и очень похожего на того самого Кащея из кинофильмов, и Станислава, толстого, смешного, в огромных очках, без которых он видел хуже, чем сова днём. Все они казались Юльке, несмотря на совершенно обычный их вид, тайными рыцарями загадочного ордена, вроде тамплиеров, про которых она только что прочитала в библиотеке Онуфриевых. Их связывала великая тайна, и они служили ей, словно своей прекрасной даме.

…Но даже им Николай Михайлович не открыл всего. Сказал суховато, что «надо ещё кое-кто померять при включенной схеме-один».

«Схема-один» это и была машина. Она пряталась где-то среди груд какой-то старой электронной аппаратуры, осциллографов, самописцев, усилителей и выпрямителей, и прочего, названия коих Юлька не смогла даже запомнить.

Где она стоит точно — Юльке не показывали. Она вообще сидела с завязанными глазами, а на плече у неё лежала рука Марии Владимировны. Рядом стоял и Игорёк — он, понятно, не мог пропустить такое.

— Рассказывай, милая, что ты чувствуешь; всё, что в голову придёт, всё выкладывай. Нам всё важно.

Интерлюдия 2.2

И Юлька старалась. Сперва, правда, она совсем ничего не чувствовала, так, что даже обидно стало. Тоже мне, «чувствующая»! Сейчас её застыдят и прогонят — за неспособность.

Потом стало чуть покалывать виски. Потом перед глазами заплясали огненные сполохи, словно смотришь на солнце, вернее, разом на множество солнц или ярких прожекторов, ездящих туда-сюда. Ещё потом они стали сливаться, соединяться, вытягиваясь вверх, так, что получилось нечто вроде вертикального веретена. Юлька честно обо всём рассказывала, и люди вокруг молчали, только гудели электронные блоки.

Веретено вдруг начало изгибаться, словно гимнастка, становящаяся на «мостик»; теперь это уже напоминало ворота, утолщение «веретена» сделалось чем-то вроде надвратного украшения — или фонаря, освещающего путь, вдруг пришло на ум сравнение.

Пылающая огненная арка словно звала, манила — шагни, дерзни, открой путь!

Противостоять этой тяге было совершенно невозможно. Юлька просто знала, что она должна сейчас сделать, нет, обязана!..

Она соскользнула со стула. Уверенно, несмотря на завязанные глаза, пошла к пылающей арке. Мыслей в голове не было, за исключением одной — я могу пройти, и я пройду!

— Стой! Ты куда?! — не своим голосом завопил Игорёк. Юлька ощутила, как её схватили за локоть, однако не остановилась, она вдруг сделалась очень, очень сильной, просто потащила Игорька за собой (и она знала, что вцепился в неё именно он).

Тут уже закричали и взрослые.

Но до арки оставалось совсем чуть-чуть. Всего ничего.

И она должна была пройти.

За аркой была темнота, но совсем не страшная. Это и впрямь было просто «отсутствие света», как в коридоре их коммуналки, где Юлька знала каждую половицу, каждый косяк, каждый шкаф и каждый отклеившийся кусок обоев. В этом коридоре было не встретить никаких приключений, ни страшных, ни опасных, никаких. И призраков в нем не водилось также.

Вот такая же привычная домашняя темнота ждала её и за аркой.

Юлька шагнула в неё, словно погрузившись в тёмное и тёплое ночное море. Она никогда не бывала на море, но почему-то не сомневалась, что оно должно ощущаться именно так.

И было совсем не страшно.

А ещё миг спустя тишина и темнота исчезли. Раздались звонки, так похожие на трамвайные, раздались голоса, тьма исчезла, хлынул свет, и Юлька, сдернув повязку с глаз, увидела просторную площадь, знакомый силуэт Петропавловки впереди, ещё более знакомый особняк Кшесинской по правую руку и могучий изгиб спины Кировского моста слева. Игорёк, правда, этот мост всегда называл Троицким.

А за их спинами, там, где возвышался дом Игорька, дом, где жили профессор Онуфриев с Марией Владимировной, и где — временно, конечно — жила и она, Юлька, возвышался собор. Не особо выдающийся, не Исаакий и не Смольный, деревянный.

У собора толпилась куча народу, и одета она была совсем не так, как привыкла Юлька: женщины в длинных, до земли, платьях и непременных шляпках или платках; мужчины в военной форме или военного же покроя сюртуках, но куда больше — простого люда в длинных… Юлька не знала, как называется такая одежда, длинные пиджаки, что ли? Многие в сапогах, но немало и в лаптях.

Мимо особняка Кшесинской ползли тёмно-бордовые вагончики трамвая, крохотные, почти игрушечные, раза, наверное, в два меньше привычных Юльке.

А рядом с ней застыл Игорёк. Правда, при этом озирался по сторонам, но делал это медленно, не спеша, словно выглядывая кого-то знакомого.

И тут наконец до Юльки дошло, где они и что с ними случилось.

Ноги у неё чуть не подкосились, она едва не упала — но всё-таки не упала.

Тем более, что Игорёк стоял хоть и подобно статуе в Летнем саду (хотя статуи не крутят головой и не осматриваются), но отнюдь не падал.

— Ну что, допрыгалась? — сказал он вдруг, и потащил её за собой — так быстро и целеустремлённо, словно точно знал, куда надо идти. — Говорил я тебе!..

— Ничего ты мне не говорил! — огрызнулась Юлька.

На них оглядывались. Хотя Юльку бабушка Мария и нарядила в «приличное» платье чуть ниже колен, красное в белый горошек, и белые гольфы надеть упросила, однако Юлька выделялась из толпы как та самая белая ворона. Прежде всего тем, что была с непокрытой головой — у Юльки всплыло в памяти словечко «простоволосая», кое она вычитала в каком-то историческом романе.

А Игорёк уже тащил её прочь, не давая остановиться и осмотреться. Кругом всё было интересно, хотя, если честно, привычная площадь Революции ей нравилась больше, с её большим сквером, зеленью и красивыми домами. Один, правда, был уж очень похож на пятиэтажки, что строились в новых районах, но всё равно. Тут же под ногами лежала неровная брусчатка, да ещё и с грудами конского навоза то здесь, то там. День был тёплый, всё зеленело, кружились мухи, рядом с собором вдоль Невы тянулись какие-то убогие одноэтажные здания; Юльке хотелось остановиться, заглянуть в устье улицы Куйбышева, где стоял их с мамой дом; но Игорёк молча и упрямо тащил её вперёд, на мост.

Удивительно, но Юлька совершенно не боялась. Словно знала, что всё идёт так, как и должно идти.

Они почти вбежали на мост. По нему ползли всё те же игрушечные трамвайчики, а на Неве внизу кишмя кишели суда и судёнышки, дымили трубы, пароходики тащили баржи, гребные лодки направлялись поперёк реки, словно их пассажирам не хватало времени добраться до моста. Если посмотреть вперёд, на другой берег, там всё было, как и привыкла видеть Юлька — Мраморный дворей, череда красивых фасадов, что тянулись до самого Эрмитажа и Зимнего дворца; те же Ростральные колонны далеко справа, здание биржи за ними; а вот Дворцовый мост какой-то непривычный, низкий, на множестве опор[24], и по нему ползёт игрушечный трамвайчик.

— Скорее, — поторопил Игорёк. Он тоже крутил головой по сторонам, но не разглядывая диковинки и не пялясь по окрестностям, а оценивая обстановку.

Торопиться приходилось. В спину Юльке уже донеслось — «бесстыжая!».

— Не обращай внимания и не оборачивайся! — зло прошипел Игорёк. — Одеты мы не по времени, понятно?

— А… а мы куда?..

— Куда надо.

— А… а как мы назад?

— Это у тебя спрашивать надо, чувствующая ты наша, — проворчал Юлькин спутник. — Что ты там натворила, в лаборатории?

— Я, я ничего не творила! — впервые испугалась Юлька. — Честное слово, ничего!

— Оно и плохо, — совсем по-взрослому вздохнул Игорёк. — Оказались здесь неподготовленными, ни костюмов, ни денег, ни снаряжения, пути отхода не знаем…

Тут Юльке совсем поплохело.

— Мы что… тут насовсем останемся?

— Не ной! Не должны. Дед говорил кадетам, гостям нашим, что их вынесет обратно в их собственный поток времени. Вот и нас должно вынести.

Юлька призадумалась. Слова Игорька утешали, да и сам он не был похож на отчаявшегося.

— Игорёх… а бабушка говорила… рассказывала… ну, про того вашего, который первый был и Пушкина там спас. Почему его-то обратно не вынесло?

— А! Это уже потом поняли. Сперва-то так и думали, мол, дорога в один конец. Потом сумели понять, как наладить связь в обе стороны. Машину там собрать сумели. А ещё потом поняли, что, если энергия запуска ниже какого-то предела, то посланного вынесет обратно, в ту точку, откуда он вышел. Ну, как мяч подбросить, он на землю упадёт. А ракета в космос выйдет и будет по орбите крутиться. Вот первый наш, Александр Сергеевич, он был как та ракета. Потом научились.

— А мы?

— Машину, я знаю, на тебя калибровали, — очень важным голосом сказал Игорёк. — Мощность совсем небольшая была. Так что должно нас вынести обратно.

Можно было бы успокоиться, но…

— Но ведь нас же отправлять не хотели? Не собирались, да?

— Не хотели и не собирались! — аж возмутился Игорёк. — Ты что ж думаешь, нас с тобой вот так вот туда б отправили?! Да неужто мои ба с дедом такое б позволили?!

Верно, признала про себя Юлька, не позволили бы.

— Выходит, я-таки что-то учинила, — вздохнув, призналась она.

— Ну, учинила…

— А что, если я… ну, так сделала, что мы полетели, как та ракета?

— Ой, брось! — отмахнулся Игорёк. — Не придумывай. Панику не разводи. Вынесет, точно тебе говорю. Если б ты «как ракета» была б, так вся техника бы вспыхнула разом от перегрузки. А этого не случилось, я-то помню!

— А как ты вообще со мной очутился?

— Как, как… — проворчал Игорёк, покраснел и отвернулся. — Удержать тебя пытался, ближе всех был. Схватил тебя за локоть, да куда там! Ты как трактор «Кировец» перла.

Юлька подумала, не стоит ли обидеться на такое сравнение, но потом решила, что потом. Сейчас надо держаться вместе.

— В общем, нос торчком, хвост пистолетом! — бодро закончил Игорёк, но Юльке показалось, что бодрость эта несколько наигранна.

— Ох, как там бабушка и Николай Михайлович, небось с ума сходят… — вздохнула Юлька.

— Ну… сходят, — признал Игорёк и помрачнел. — Но тут уж ничего не сделаешь. Только ждать, когда нас обратно вынесет. Но есть шансы, что вынесет почти туда же, откуда ушли. Почти в то же время. Ну, может, минуты три пройдет или пять. Я знаю, ба рассказывала.

— Это хорошо, если три. — Юлька поёжилась. — А вот пять уже скверно.

— Почему?

— С сердцем может плохо стать.

— Типун тебе на язык! — рассердился Игорёк. — С сердцем у ба всё будет хорошо! И у деда тоже! Они у меня знаешь, какие крепкие!..

Юлька притихла. И в самом деле, чего она, не надо каркать, как мама говорит.

Меж тем они почти бегом миновали Неву, прошли мимо знакомого памятника Суворову; а вот за ним, вместо зелени Марсова поля с гранитными надгробиями жертвам революции, тянулся голый земляной плац, пустой и пыльный, где-то присыпанный песком. Ещё правее него Юлька увидела странное здание, точно фанерное, с фальшивыми колоннами и полукруглой надписью над входом, аршинными буквами и почему-то на английском: «American Roller Rink»; правда, рассмотреть Игорёк ничего не дал, потащил по набережной направо, к Зимнему дворцу.

Здесь тоже было интересно — и станции-пристани на Неве, к которым один за другим подваливали пароходики (совсем как «речные трамваи», ходившие в Юлькином времени в ЦПКиО и парк Победы, на «острова»), только здесь пароходиков было куда больше и сходил с них самый разный народ. По самой Неве буксиры тянули глубоко сидевшие баржи — река трудилась и выглядела куда более «живой», чем шестьдеят с лишним лет спустя.

По набережной проезжали извозчики, надменно катили закрытые экипажи; редко, но всё-таки не совсем трещал мотором автомобиль. Им вслед никто уже не таращился, видно, люди привыкли.

Игорёк решительно свернул по Зимней канавке, они с Юлькой выскочили на Дворцовую. Тут всё было почти так же, как и в их время, разве что недоставало решетки вокруг сада у дальнего края Зимнего.

Пробежали под аркой Генерального штаба, оставили позади Невский — Игорёк всё тащил и тащил Юльку вперёд, тащил за руку, чего никогда не позволил бы себе ни в школе, ни после. Самое большее — портфель Юлькин нёс. А тут — тянул, и никому, даже самой Юльке, это не казалось странным.

…Сама улица называлась Большой Морской. Её Юлька не узнала — и бывала тут редко, и слишком много оказалось вывесок, рекламы, объявлений. Они с Игорьком бежали всё дальше, Юлька уже изрядно устала.

— Ох… далеко ещё?

— Нет. Уже совсем рядом.

Поворот, ещё поворот — открылась Исаакиевская площадь, и тут Игорёк решительно остановился подле богато разубранного подъезда; столь же решительно нажал белую кнопку звонка, над коим полукругом по начищенной до нестерпимого блеска бронзовой пластинке значилось: «Дворникъ».

— Ой…

— Не ойкай! Я знаю, что делаю.

Дверь приоткрылась. На пороге возник тот самый «дворникъ» — монументального вида мужичина с благообразной длинной бородой, в чистом сером фартуке, в серой форменной кепи и с начищенной же бляхой. Он изумлённо воззрился на новоприбывших, однако приличная (хоть и необычная) одежда Игоря и Юльки таки-убедила его, что обращаться надлежит с известной вежливостью.

— Чего изволите, господа хорошие? Чего надобно, мазель?

Юлька покраснела — всё-таки платье на ней было коротковато по здешним нравам, такое носили девочки куда младше.

— Любезный, нам в восьмую квартиру надо. К господину Ниткину Петру. Кадету Александровского корпуса. — Игорёк говорил так, словно всю жизнь отдавал приказы и распоряжения.

Это, похоже, подействовало.

— К молодому барину Петру? Это вы удачно явились, он как раз в отпуску… ну, заходите тогда, присядьте, подождите. Сейчас горничной их весть подам…

И, впустив их, снова запер дверь.

Внутри оказался отнюдь не привычный Юльке подъезд, а чуть ли не приёмная: торчит крутой бок голландской печи, постелена ковровая дорожка, стойка для калош и зонтиков, деревянная скамья, где и впрямь можно присесть. Сам дворник подошёл к висевшей на стене бронзовой же доске со вделанными в неё кнопками, нажал ту, что под цифрой «8».

— Ариша, горничная их благородия господина генерала Ковалевского, сейчас спустится.

— Благодарю сердечно, — Игорёк слегка поклонился.

Дворник глядел на него выжидательно. Игорь смущённо кашлянул.

— Одну минуточку, любезный…

Дворник недовольно хмыкнул, но ничего не сказал.

Юлька, пребывавшая в каком-то оцепенении, только сейчас сообразила, что происходит. Они пришли домой к Пете Ниткину!.. Значит, Игорёк запомнил его адрес, вот молодец какой!..

Вскоре на лестнице зашуршали торопливые шаги, быстро сбежала молоденькая и очень симпатичная шатенка, в строгом сером платье до полу, белейшем переднике и таком же кружевном чепце. Руки — в перчатках, хотя и скромных, светло-серых. Девушка из «семьи с положением», поняла Юлька — недаром столько читала старых книг, Чарскую и не только.

— Вот, Ариша, пришли до его милости молодого барина Петра, — должил дворник.

Ариша аж рот раскрыла, глядя на гостей — особенно на Юльку — но вслух ничего не сказала, кроме лишь положенного:

— Как прикажете доложить?