Во-первых, удивляло вот что: Лаэрт Анатольевич имел полную возможность тут же, на месте, поговорить о поведении Петра с его бабушкой, однако не стал этого делать. Почему?
Во-вторых, удивительным было, что учитель вообще пришел к Петру домой, а не отложил разговор до следующего дня, когда оба нарушителя объявятся в школе.
На полдороге к школе Петра наконец осенила догадка:
— Должно быть, Изобретатель Златко и Бренка тоже видел! Ну, конечно! Их-то телекамера еще раньше, чем нас, начала показывать, раз они тоже границу нарушили. Ясно, он заподозрил: тут что-то не так.
Костя ответил:
— А что он мог заподозрить? На них не написано, что они из двадцать третьего века.
Петр немного повеселел.
— Ты прав! Мало ли, что один… э… темного цвета и одеты они не так, как все. Может, они из какой-то другой страны. Из Сомали или, там, из Занзибара. Бродили себе по Москве, да заблудились. Бабушка, если помнишь, тоже поначалу приняла их за иностранцев. Ну, а мы их не выдадим! Что из того, что были вместе с ними. Давай держаться такой линии: мы случайно зашли на площадку, а что это за ребята и куда потом подевались, понятия не имеем!
— Нет, давай еще немного подумаем, — рассудительно заметил Костя. Все надо взвесить, чтобы без ошибки. Мы с ними беседовали… Значит, телекамера показывала, что мы общаемся. А может, она еще и весь наш разговор записала? С Изобретателя станется!
Петя припомнил, о чем они говорили на метеоплощадке с Бренком и Златко и помрачнел.
Дело в том, человеку стороннему, каким в данном случае был Лаэрт Анатольевич, разговор мог показаться довольно необычным. Он, Петр, называл себя землянином и приветствовал Бренка и Златко на своей планете. М-да…
Однако Костя, умеющий мыслить точно и логически, уже достраивал версию, которой следовало держаться, до конца:
— О чем бы мы с ними не говорили, — сказал он, — нам, если Изобретатель будет спрашивать, надо стоять на том, что потом мы больше их не видели. Они убежали в одну сторону, неизвестно куда, а мы в другую. Кстати, наше обращение к ним, как к инопланетянам, совсем неудивительно после того, что происходило на уроке. Понимаешь? Аркадия Львовна уже небось всей учительской рассказала о невидимых голосах.
Костя помолчал, в последний раз обдумывая все детали, и уверенно завершил:
— В общем, все естественно и логично. Говорим чистую правду, но только до определенного момента. Дальше приходится хитрить. Говорим следующее: когда мы увидели Изобретателя, то, понятно, испугались, раз зашли на метеоплощадку, и первыми убежали.
Петр одобрительно кивнул.
— Куда делись они, то есть Златко и Бренк, мы понятия не имеем, договорил Костя. — Из общения с ними тоже ничего не поняли. Сами теряемся в догадках. Все запомнил?
После некоторого молчания Костя добавил:
— Мы, конечно, знаем, что учителя обманывать нехорошо! Но не можем же мы допустить изменения в ходе истории!
За такой беседой они подошли наконец к своей школе. Это была типовая постройка из двух зданий, соединенных крытым переходом. Точно таких же школ в столице немало, да и в других городах тоже.
Однако Костя вдруг поймал себя на мысли, что он слегка даже гордится: именно этой школе — и никакой другой! — суждено было стать местом самих необыкновенных событий.
Тут же почему-то Косте пришло в голову и другое: даже если б не объявились в их школе люди из двадцать третьего века, все равно она примечательна. И как раз потому, что учителем физики был здесь Лаэрт Анатольевич.
Как ни крути, нельзя было относиться к учителю физики так же, как, например, к Аркадии Львовне или к преподавателю физкультуры Галине Сергеевне. Была у Лаэрта Анатольевича увлекающаяся голова, был смелый полет фантазии, а это не может не вызывать уважения. Волновали Изобретателя самые разные технические проблемы, и однажды учитель физики даже…выступал по телевизору.
Рассказывал он, конечно, о своем напичканном чудесами кабинете физики, которым, похоже, втайне гордился и сам директор школы. Но во время передачи хорошо было видно, что Лаэрт Анатольевич все порывается вставить что-нибудь и о других своих изобретательских достижениях, а ведущий программы твердо держит его в намеченных рамках.
И все-таки, каким замечательным человеком не был учитель физики, Петр и Костя поднимались по ступеням школьного подъезда без особого энтузиазма.
В вестибюле они сразу же столкнулись с Аркадией Львовной, которая шла бок о бок с Мариной Букиной. На Петра и Костю учительница глянула с каким-то странным интересом, но ничего им не сказала. А ребята поднялись по лестнице на второй этаж, прошли в то крыло, где помещался кабинет физики. И как всегда тотчас окунулись в мир технических чудес.
Первое, что увидели Костя и Петр, так это свои лица на большом экране. Значит, их появление зафиксировала телекамера.
Потом на экране бегущей строкой стала проходить краткая информация о каждом: имя и фамилия, число, месяц и год рождения, класс и успеваемость по всем предметам на текущий момент. Все это, понятно, содержалось в компьютере, который включился вслед за камерой.
В общем, для людей, живущих в ногу со временем, тут не было ничего удивительного.
Но на этом технические чудеса не закончились: загорелся еще один световой экран, побольше, рядом с классной доской. На нем обычно Лаэрт Анатольевич во время уроков показывал записанные на видеопленку физические опыты. Как полагал учитель, такое новшество невероятно экономило время: опыт можно было поставить только один раз, а демонстрировать сколько угодно и когда угодно…
А теперь при появлении Кости и Петра на экране сразу, будто их только дожидалась, возникла схема какого-то сложного прибора. Но чем-то она показалась знакомой… Приглядевшись, ребята узнали… внутренности блока индивидуального хронопереноса.
И сейчас же в кабинете, не на экране, а воочию, появился и преподаватель физики Лаэрт Анатольевич Ковригин. Волосы и борода его как всегда были всклокочены, а глаза горели неистребимым огнем любознательности.
— Ну-с, — сказал учитель безо всякого предисловия, — буду краток. То, что вы были на метеоплощадке в неподходящее время, зафиксировано. И вот доказательства…
Изобретатель немного поиграл клавишами пульта управления, и на экране появилось новое изображение: на площадке сидели шоколадный Златко и обычный Бренк. Потом стало видно, что Петр и Костя продираются к ним сквозь заросли жасмина. Златко ковырялся во внутренностях блока индивидуального хронопереноса. Тут же возник прежний увеличенный кадр — сложное переплетение деталей, в котором ничего нельзя было понять. Лаэрт Анатольевич нажал еще одну кнопку, и изображение застыло.
Теперь Петр и Костя увидели, что и надпись на блоке хорошо видна: «Юпитерогорск. Маломерные хроноаппараты. 2261 г.»
Оба, как по команде опустили головы — улика была очень серьезной. Она неопровержимо доказывала, что Златко и Бренк родом были вовсе не из Занзибара или Сомали, а из ХХ111 века. Что-то теперь будет…
А Лаэрт Анатольевич между тем продолжал:
— Но то, что вы были на метеоплощадке, меня как раз мало волнует. Должен откровенно признаться: гораздо больший интерес у меня вызывает именно вот эта схема.
Учитель обернулся к большому экрану.
— Я ее исследовал, со всем возможным вниманием, но…
Тут голос Изобретателя даже дрогнул от огорчения.
— Но назначения так и не уяснил, — договорил Лаэрт Анатольевич. Скажу даже больше: у меня сложилось твердое убеждение, что аппарат этот представляет собой какое-то совершенно новое слово техники. И я, — глаза Изобретателя вспыхнули, — я во что бы то ни стало должен его увидеть и изучить. Собственно, для этого я вас и пригласил. Полагаю, вам известно, где сейчас находится эта неведомая конструкция?
Костя поднял голову, собираясь с силами для нелегкого объяснения. По натуре был он человеком искренним, но сейчас в интересах всего человечества истину надо было утаить во что бы то ни стало. Собственно, обманом это не было — скорее, маленьким подвигом.
Такого человека, как одержимый изобретательством Лаэрт Анатольевич, нельзя было и близко подпускать к техническим чудесам двадцать третьего века.
Ухватив даже намек, он вполне мог докопаться до сути. Что будет дальше, нетрудно представить: сам построит машину времени, опередив срок, и начнет носиться по истории взад и вперед, принося человечеству непоправимые беды.
Ни за что нельзя было этого допустить. Хоть и выяснилось неожиданно, что Изобретателю удалось зафиксировать фрагмент блока хронопереноса, да еще с датой выпуска, все равно оставалась пока возможность предотвратить неприятности.
— Да, — осторожно начал Костя, стараясь избегать малейших промахов, нас все это, конечно, тоже удивило. Особенно после того, что происходило на уроке Аркадии Львовны.
Сказав это, он аккуратно осведомился:
— Вы, Лаэрт Анатольевич, уже знаете об этом?
— Знаю, — нетерпеливо ответил Изобретатель. — Об этом Аркадия Львовна рассказывала в учительской. Ее даже пришлось отпаивать валерьянкой.
Костя толкнул в бок локтем Петра, чтобы тот на всякий случай пока помалкивал, и продолжил:
— Мы сначала подумали, что это, сами понимаете, пришельцы из космоса, раз там, на уроке…
— Так-так, — с непонятной вкрадчивостью сказал Лаэрт Анатольевич.
— А позже… Мы же знаем, что на метеоплощадку можно ходить только с вами, и заглянули туда лишь потому, что услышали голоса… А как увидели вас, то сразу вспомнили, что нельзя на метеоплощадку, и поэтому убежали.
— И сразу побежали домой… то есть в библиотеку, — вставил все-таки свое слово и Петр.
— Нет, сначала домой, — поправился он, — чтобы сказать бабушке, что бежим в библиотеку.
— В общем, куда делись эти неизвестные ребята, мы не знаем, — поспешил вмешаться Костя и снова толкнул локтем товарища.
Лаэрт Анатольевич с задумчивым видом прошелся по кабинету. Никак нельзя было понять, о чем он думает.
Тут Петр опять решился подыграть Косте:
— Может быть, объявить розыск? — предложил он. — Как они выглядят, зафиксировано. Можно показать портреты по телевизору.
Лаэрт Анатольевич остановился и провел ладонью по всклокоченной бороде.
— А может, и не надо объявлять розыска? — осведомился он вкрадчиво.
— Тогда как быть с аппаратом, схему которого вы хотите понять? — с невинным видом спросил Костя.
Изобретатель прошелся по кабинету. Теперь с жадным любопытством он снова смотрел на экран — на схему маломерного хроноаппарата, сделанного в 2261 году.
Неожиданно для себя Костя подумал: «А ведь 2261 г. — это совсем не обязательно означает 2261 год. Это может быть 2261 грамм. Или 2261 градус. Да, но как быть с Юпитерогорском? А с хроноаппаратом?»
И в этот момент Лаэрт Анатольевич голосом, который вдруг оказался теперь не строгим, а чуть ли не умоляющим, молвил:
— Ребята, ну зачем вы говорите неправду? Ведь вы же взрослые люди и должны понимать, как мне важна эта схема! Мне необходимо разобраться, я в жизни не видел ничего подобного…
То, что он сказал дальше, оказалось совершенно неожиданным для Кости:
— Ладно, поиграли и хватит! Я же все знаю! Знаю, что двое этих таинственных незнакомцев пребывают сейчас, Трофименко, в твоей квартире. А совсем недавно они сидели вместе с вами на кухне. Думаю, где-то в квартире находится и этот таинственный аппарат.
— Откуда вы знаете? — с искренним удивлением воскликнул Петр. — Вы же в квартиру не заходили!
Лаэрт Анатольевич полез в карман и извлек маленькую коробочку, похожую на портсигар.
— Вот, — сказал он застенчиво, но все же не без гордости: — это моя недавняя работа — карманный интроскоп. С его помощью можно видеть сквозь любые преграды. Посмотрите-ка…
Учитель приложил коробочку к стене. Поверхность ее осветилась и стала сплошным экраном. Как бы сквозь дымку, на нем стало видно то, что происходило в соседнем классе.
Класс был пуст, только за одним из столов сидели Аркадия Львовна и Марина Букина. Понятно было, что учительница о чем-то взволнованно говорит, а отличница согласно кивает.
Правда, и Аркадия Львовна и Марина выглядели довольно странно: они были полупрозрачны, и сквозь их тела проглядывалась уже почти совсем непрозрачная дальняя стена класса. Но и через нее с улицы все-таки слегка пробивались солнечные лучи.
Лаэрт Анатольевич выключил прибор.
— В общем, — закончил он, — стены кухни твоей квартиры, Трофименко, выходят на лестничную площадку. Все понятно? Но, разумеется, выяснив с помощью интроскопа, что происходит у вас на кухне, я не стал возвращаться и уличать пожилого человека в том, что она…
— Подслушивать и подглядывать некрасиво! — растерянно воскликнул Костя. Теперь он уже не знал, что говорить и как вообще себя вести.
— Я не подслушивал, потому что звуки прибор не фиксирует, и не подглядывал, а еще раз провел испытания.
Учитель вроде бы даже оправдывался, однако при слове «испытания» он сразу вновь стал похож на прежнего Изобретателя.
Глаза Лаэрта Анатольевича опять так и полыхнули огнем любознательности. И, и он снова жадно стал сыпать вопросами:
— Ну, так что вы теперь скажете? Меня интересует абсолютно все! Для чего аппарат предназначен? Откуда он? С какой-нибудь Международной выставки?
Не поверив своим ушам, Костя оторопело взглянул на учителя. Вот это да! Выходило, что Изобретатель так ничего и не понял!
Костя даже растерялся.
«Вот, — подумал он, — до чего же люди, даже такие одаренные, как Изобретатель, бывают односторонними! Как легко могут упустить главное! Все, что интересует сейчас Лаэрта Анатольевича, так это один-единственный аппарат, потому что он не может понять схему, и это мешает ему жить. А между тем от его внимания ускользает то, ситуация, совершенно необычна. Что аппарат попал в наше время не с какой-то выставки, а — страшно даже подумать! — из далекого Будущего!»
Петр угрюмо смотрел в пол. Костя начал лихорадочно думать, что теперь делать дальше. Может, выскочить в дверь, кинуться к Бренку и Златко, предупредить, что им надо искать новое укрытие?..
И тут Косте вдруг пришла совсем уж удивительная мысль.
А не лучше ли… рассказать Лаэрту Анатольевичу все, как есть? В конце концов, несмотря на всю свою увлеченность изобретательством, тот, если даст себе труд подумать, должен и сам понять, что с ходом истории шутки плохи. К тому же учитель физики и человек, в общем, неплохой, должен войти в трудное положение Златко и Бренка.
И Костя решился. Нет, пожалуй, и в самом деле лучшего выхода не найти…
Лаэрт Анатольевич нетерпеливо потер руки.
— Ну-с, — сказал он, — будете и дальше отпираться?
Костя набрал в грудь воздуха.
— Нет, больше не будем, — ответил он. — Хотели мы все это скрыть, но раз вы сквозь стену видели… Только вы приготовьтесь к тому, что правда поначалу покажется вам совершенно невероятной.
Было хорошо видно, как обрадовался Изобретатель при таких словах.
— Ничего страшного, — сказал он благодушно, — Можете даже опустить излишние подробности. Главное для меня — сам этот неведомый аппарат.
Костя отвел глаза от Петра, который смотрел на него с необыкновенным изумлением.
— Нет, Лаэрт Анатольевич, — сказал Костя. — Самое главное во всем, что я вам открою, именно подробности…
— Ну ладно, — благодушно согласился Изобретатель, — можно и с подробностями…
И Костя начал рассказывать все, как есть:
— Лаэрт Анатольевич, послушайте меня, пожалуйста! Как вы думаете: если интересующий вас аппарат с какой-нибудь Международной выставки, почему надпись на нем на русском языке?
— Ну, может, он в экспортном исполнении, специально для нас сделан, ответил Изобретатель беззаботно.
— А что означает «2261 г.»?
— Я думал об этом. По-моему это марка.
— Вы, Лаэрт Анатольевич, ошибаетесь, — сказал Костя. — Это означает 2261 год. Дело в том, что заинтересовавший вас маломерный блок индивидуального хронопереноса еще не изготовлен. Вернее, пока не изготовлен, потому что он будет сделан только в двадцать третьем веке. В 2261 году. И эти ребята, которых вы видели у Петра на кухне, тоже из двадцать третьего века. Зовут их, кстати, Златко и Бренк.
Выпалив все это, Костя покосился на Петра. У того даже глаза были вытаращены от изумления. Быстро-быстро, чтобы Петр не успел вмешаться, Костя продолжил:
— Когда Букина доклад делала на уроке ботаники, в классе в самом деле были слышны их голоса. У них исчез эффект кажущегося кажущегося неприсутствия. Это каждый из нашего класса подтвердит, хоть завтра спросите. Потом у Златко и Бренка блок хронопереноса тоже полетел. На метеоплощадке мы с ними и познакомились, когда они уже полностью стали и видимыми и слышимыми. А неправду мы вам сначала просто вынуждены были сказать: они, Златко и Бренк просили все держать в тайне. Да и в самом деле: нельзя же, чтобы все узнали о том, что среди нас есть люди из будущего, из двадцать третьего века. Это может привести к изменению в ходе истории. Но вам мы доверяем, так что, надеемся, все останется между нами.
Лаэрт Анатольевич покрутил бородатой и всклокоченной головой.
— Это надо на педсовет, — пробормотал он.
— Да вы послушайте, — продолжал Костя терпеливо. — Все это очень просто и только на первый взгляд выглядит невероятным…
И отмахнувшись от Петра, который уже немного пришел в себя и хотел было вступить в разговор, он начал рассказывать все по порядку с самого начала.
Минут через двадцать Лаэрт Анатольевич, лицо которого во время Костиного монолога ежесекундно менялось, отражая всю гамму переживаемых им чувств, ударил себя кулаком по лбу. Потом он забегал по кабинету взад и вперед. И наконец застыл на одном месте, так и впившись взглядом в схему на экране. Губы его неясно шевелились, он словно бы открывал в конструкции нечто такое, что укрылось от него раньше, а теперь вдруг стало ясным и доступным.
Костя понял: Лаэрт Анатольевич поверил! Поверил!! Да и как было не поверить, если все доказательства такого невероятного события, как появление людей из будущего, были налицо.
— Теперь вы все знаете, — закончил Костя устало. — И думаю, отдаете себе полный отчет в том, что никто, кроме нас с вами, ничего не должен об этом знать.
— Конечно! Еще бы! — воскликнул Лаэрт Анатольевич, все так же блуждая взглядом по хитросплетению деталей на экране. — Теперь я, пожалуй, могу предположить назначение вот этого блока… должно быть… но вот это, вот это… Загадка… Наверняка при аппарате есть инструкция! Не может быть, чтобы ребятам доверили, пусть они даже из двадцать третьего века…
В Костиной душе шевельнулось еще неясное, но нехорошее предчувствие. Он взмолился:
— Лаэрт Анатольевич, да вы же не должны даже думать об этом, сами понимаете!
— Еще бы! Конечно!! — Лаэрт Анатольевич спохватился, на мгновение его взгляд стал более осмысленным.
Но сейчас же он жадно спросил:
— Послушай, ведь у них, ты говорил, и другой аппарат есть? Этот, как его… кварелескоп? Снимает и тут же все воспроизводит, как наяву… Это потрясающе! А его схему вам не удалось повидать?
— Лаэрт Анатольевич, — воскликнул Костя с укоризной.
— Да, да, — учитель снова спохватился.
Он повторил, словно убеждая в чем-то самого себя:
— Они снимают фильм о нашей школе и об этом никто не должен знать, кроме нас. Иначе случится поворот в ходе истории.
— Не снимают фильм, а снимали, — поправил его Костя, — теперь уже не могут снимать.
— Снимали фильм о нашей школе, и его будут показывать в двадцать третьем веке, — повторил Изобретатель, как эхо.
И тут, как стало Косте совершенно ясно, Лаэрта Анатольевича вдруг посетила какая-то новая мысль.
— Нашу школу будут показывать, — пробормотал Изобретатель. — В двадцать третьем веке показывать…
Пораженный этой новой мыслью, Лаэрт Анатольевич сначала обвел взглядом кабинет физики, потом прикрыл глаза и словно бы стал к чему-то прислушиваться в самом себе.
— Кабинет физики, — вымолвил наконец Изобретатель, — тоже показывать будут…
Вслед за всем этим в Лаэрте Анатольевиче, похоже, пришла в действие неведомая пружина: учитель сорвался с места и бросился к двери, на ходу выкрикивая:
— Все равно без педсовета не обойтись! Тут и думать нечего! Сейчас все еще в учительской!
Он задержался, но только на мгновение, как бы посчитав своим долгом сообщить Косте и Петру, почему, собственно, все учителя теперь находятся в учительской:
— Они страхового агента ждут! Будут страховаться от несчастных случаев. А вы меня ждите здесь!
Дверь захлопнулась.
Петр, все это время хранивший угрюмое молчание, дернул за ручку, но тщетно. Существовало в кабинете физики еще одно техническое чудо электронный замок. Надо было знать его секрет, чтобы уйти. Тогда Петр уселся за один из столов и стал мрачно смотреть в окно.
Костя было устроился рядом с ним, но Петя тут же пересел на другое место и с ненавистью произнес:
— Эх ты! Они же нас просили, доверились, а ты!
— Но ведь нельзя было иначе, — не очень уверенно ответил Костя. — Он и так почти все знал. Вот взял бы да и пошел к тебе домой и сказал твоей бабушке, что видит сквозь стену, и что она говорит ему неправду. К тому же не думал я, что он тут же побежит на педсовет. Мне казалось, он все поймет!
— Ты лучше замолчи! — угрюмо посоветовал Петр. — Я с тобой больше не знаком!
Костя замолчал. Ничего другого не оставалось, и он стал анализировать все то, что случилось.
Похоже, и в самом деле он сделал ошибку?
Медленно, в тишине и молчании, потянулись минуты.
Наконец дверь с треском распахнулась, и в кабинет физики, мешая друг другу, ворвались директор школы Степан Алексеевич, Лаэрт Анатольевич с Аркадией Львовной, которая тащила за руку Марину Букину, и все остальные педагоги.
Но на Петра и Костю никто из них не обратил ни малейшего внимания.
Сразу же Лаэрт Анатольевич бросился к пульту управления и стал нажимать разные кнопки. И раз за разом на большом экране стала повторяться одна и та же картина…
Шоколадный Златко копался во внутренностях блока индивидуального хронопереноса. Бренк сидел рядом с ним, а сквозь кусты жасмина продирались Петр и Костя. Затем весь экран крупным планом занимали хитроумные детали схемы; и после этого все начиналось сначала.
Наконец Лаэрт Анатольевич погасил экран, и вся компания, сыпя односложными восклицаниями, исчезла столь же стремительно, как появилась.
Петр с Костей вновь стали угрюмо смотреть в разные окна.
Как им показалось, прошло очень много времени, прежде чем дверь отворилась снова. На этот раз в кабинет физики вошли только директор и Лаэрт Анатольевич.
У них были очень усталые лица.
Костя и Петр угрюмо поднялись с мест.
— Вы, ребята, домой идите, — сказал Степан Алексеевич и, развернув клетчатый платок, вытер лоб. — Идите! А вашим приятелям из двадцать третьего века скажите вот что: завтра прямо к первому уроку они могут совершенно открыто придти в нашу школу и снимать все, что им заблагорассудится.
Еще раз вытерев лоб, директор устало завершил:
— Должны же они сдать этот свой зачет по натуральной истории! Ведь школьники все же…
Ничего не понимая, Петр и Костя уставились на Степана Алексеевича.
— Ах да, поворот в ходе истории, нежелательные последствия, — Директор школы понимающе усмехнулся. — Так все улажено! Экстренный педсовет принял такое решение — никто, кроме учителей и вас, не будет знать, что эти ребята прибыли к нам из двадцать третьего века. По школе будет объявлено работают корреспонденты из… из-за какого-нибудь рубежа.
Директор снова усмехнулся.
— Так бывает иногда. Вот вы и объясните своим друзьям из будущего, что опасаться им нечего. Раз педсовет принял такое решение, значит, поворота в ходе истории не будет!
5. Съемки будут продолжаться
Петр и Костя кубарем скатились по лестнице, промчались по вестибюлю и выскочили на улицу.
На улице было хорошо, теплый весенний день клонился к вечеру. И Петр, первым перейдя на спокойный шаг, молвил:
— Ну, кажется, все в порядке! Должно быть, удастся сохранить тайну!
Костя промолчал, и Петр понял.
— Да не обижайся ты! Я уж решил, что все потеряно, что не оправдали мы надежды Златко и Бренка! Теперь-то понимаю, что выкрутиться иначе ты никак не мог.
В глазах Петра сверкнули озорные искорки.
— Но они-то, учителя наши, просто молодцами оказались, — сказал он с удовольствием! — Все поняли! Бренк и Златко снимут свой фильм до конца. Там, у себя, спокойно сдадут этот зачет. А у нас про них никто ничего не узнает. Здорово решили на педсовете, прямо не ожидал!
Но тут он с беспокойством добавил:
— Правда, не проговорился бы все-таки кто. Аркадия Львовна меня очень беспокоит.
— Изобретатель тоже беспокоит, — миролюбиво сказал Костя. Взбалмошный очень. Вполне может пристать к Златко и Бренку с расспросами покажи да покажи ему схему.
Костя всей грудью вдохнул запах сирени, глянул на ослепительно голубое небо. Все было хорошо, все разрешилось самым чудесным образом. Чего уж обижаться на Петра, если сгоряча тот высказал что-то не то.
— Вовсе я на тебя не обижаюсь, — сказал Костя приятелю. — Если хочешь знать, я вообще сейчас думаю совсем о другом.
— О чем же? — спросил Петр.
— Жалею, что нет у нас с тобой нет такого же карманного интроскопа, как у Изобретателя.
— Зачем? — не понял Петр.
— А ты разве не хотел бы увидеть, что там у них происходило в учительской? Как они до такой замечательной мысли смогли додуматься! Был бы у нас такой аппарат, могли все узнать. Хотя все равно не могли — под замком сидели.
От огорчения, что не узнают они этого, Костя даже поморщился.
— Ну, ладно! Все уже в прошлом. Пошли скорее к ребятам! Волнуются наверняка!
Они снова ускорили шаг, торопясь к Златко и Бренку. Нет никакого смысла жалеть о том, чего теперь все равно уже не узнаешь. Зато столько интересного теперь было впереди!..
А между тем, в учительской незадолго до этого и в самом деле события разворачивались примечательные. Во всяком случае, никогда прежде здесь не случалось ничего подобного.
Прежде всего, с треском распахнув дверь, в учительскую ворвался бородатый, всклокоченный и очень взволнованный Лаэрт Анатольевич. Педагоги в самом деле ожидали страхового агента, и поэтому все оказались в сборе. Даже директор был не у себя в кабинете, а здесь, в учительской.
Лаэрт Анатольевич с порога обвел коллег сверкающим взглядом.
Он уже открыл было рот, чтобы всех ошеломить потрясающей новостью, которую только что узнал, но успел заметить, что недостает Аркадии Львовны.
Мигом Изобретатель сообразил, что Златко и Бренк объявились как раз на ее уроке. Тут же он припомнил еще и то, что после этого, потрясенная, ошарашенная, она долго рассказывала о невидимых голосах всем другим учителям, но все время сбивалась, путалась, и по этой причине, по правде говоря, никто ей не поверил.
Педагогический коллектив решил, что классная руководительница шестого «А» просто-напросто переутомилась. К концу учебного года это немудрено…
Однако теперь свидетельство Аркадии Львовны должно было стать лишним подтверждением полной достоверности всего того, чем собирался ошеломить всех Изобретатель…
Так что, постояв немного на пороге учительской и ничего не сказав, Лаэрт Анатольевич повернулся на каблуках и кинулся на поиски Аркадии Львовны. Память у него была хорошая: он вспомнил, что совсем недавно вместе с Костей и Петром видел ее сквозь стену в соседнем классе.
После такого эффектного появления и неожиданного исчезновения Лаэрта Анатольевича, кое-кто из учителей заулыбался. Преподаватели старшего поколения снисходительно относились к непосредственности своего молодого коллеги. А вот лицо директора слегка омрачилось. Чудо-кабинетом физики, оборудованном в его школе, Степан Алексеевич и в самом деле втайне гордился, однако к самому Лаэрту Анатольевичу относился не без опаски.
Изобретатель, он и есть Изобретатель. Это совсем не то, что просто обыкновенный учитель физики.
Очень скоро Лаэрт Анатольевич появился вновь. Теперь он тащил за руку Аркадию Львовну. Та, похоже, все еще никак не могла придти в себя после того, как слышала на своем уроке голоса каких-то невидимок.
(Между прочим, любопытная донельзя Марина Букина тоже хотела было прошмыгнуть в учительскую вслед за своим классным руководителем, но Лаэрт Анатольевич затворил дверь прямо перед ее носом).
Выскочив в центр учительской, Лаэрт Анатольевич выкрикнул:
— Вы ничего не знаете! А случилось поразительное! Знаю, сразу вы не поверите, но придется! Придется!!
Учителя, с интересом переглядываясь, задвигались на своих местах. А лицо директора стало еще мрачнее.
— В нашей школе были люди из из двадцать третьего века! — крикнул Лаэрт Анатольевич. — Собственно, они и сейчас еще в нашем времени! Доказательства у меня есть! Нам, именно всем нам пришлось столкнуться с невероятным фактом, который тем не менее — подлинная объективная реальность!
Учителя зашумели. Аркадия Львовна, которую Лаэрт Анатольевич все еще держал за руку, резко дернула головой и тоже хотела что-то сказать. Но ее опередил Степан Алексеевич.
— Продолжайте, Лаэрт Анатольевич, — сказал он устало. — Что же такое у вас приключилось?
— Да не у меня, а у всех нас! — крикнул учитель физики. — Но сначала на уроке ботаники у Аркадии Львовны! Представляете, и все мы, и вся наша школа, будут показаны в двадцать третьем веке!
Омраченным взглядом директор обвел педагогический коллектив.
— Я думаю, в любом случае нам надо все выслушать до конца, — произнес он терпеливо. — Мы, педагоги, каждый день воспитываем не только учащихся, но и самих себя. В том числе и друг друга. Непедагогично будет не дать высказаться нашему коллеге до конца.
Лаэрт Анатольевич продолжал. Он говорил, сбивался, начинал сначала. Однако не забывал демонстрировать убедительные доказательства. Так, например, он вытащил из кармана мини-магнитофон, собранный в брелоке от ключей. В учительской зазвучал записанный на пленку честный рассказ Кости Костикова обо всех событиях. Лаэрт Анатольевич сбивчиво комментировал, вставлял что-то свое.
Где-то на середине записи Аркадия Львовна встрепенулась.
— Так и есть! — воскликнула она. — Все сходится! Значит, они и были в классе! Теперь я спокойна!
Наконец, в учительской прозвучали Костины слова: «Только об этом никто не должен знать, сами понимаете…», и после этого Лаэрт Анатольевич, сам очень взволнованный, выкрикнул:
— Я сам видел этих ребят из будущего на кухне! Правда, не воочию, а только сквозь стену!
— Сквозь какую еще стену? — угрюмо спросил Степан Алексеевич; и тогда Лаэрт Анатольевич достал из другого кармана портативный интроскоп…
Если бы в самом деле за тем, что происходило тогда в учительской, мог наблюдать кто-нибудь посторонний, все, что началось дальше, должно было бы его немало позабавить.
Сначала с помощью карманного интроскопа педагоги стали по очереди смотреть сквозь стену в класс по-соседству и друг на друга. Потом начался очень шумный разговор, причем все говорили одновременно и подкрепляли свои речи жестикуляцией.
Со стороны учительская походила бы в тот момент, вероятно, на театр марионеток. А закончилось все это действо тем, что педагоги гурьбой высыпали из учительской, чтобы в кабинете физики посмотреть кадры, заснятые телекамерой на метеоплощадке.
Когда же все вернулись в учительскую, здесь продолжалась продолжалась бестолковая и сбивчивая беседа, в которой сталкивались мнения, и повышались голоса. И в конце концов наступила в учительской гробовая тишина, потому что педагогический коллектив тоже во все поверил. Слишком уж неопровержимыми были доказательства.
В этой тишине, которую, казалось, можно было даже рукой потрогать, каждый из учителей стал привыкать к мысли, что все, о чем говорил Лаэрт Анатольевич, — правда. Только такая правда, какую нельзя принять сразу же.
А потом Степан Алексеевич покрутил головой и медленно, философски произнес:
— Да… Что творит с нами научно-технический прогресс! Надо поверить, ничего другого не остается. Но я, знаете ли, всегда готов к любым неожиданностям… я ведь, Знаете ли, и на станции юных техников работал, правда, еще не директором…
— Наверное, в РУНО сообщить надо, — осторожно сказала математичка Елизавета Петровна. — Или еще куда-нибудь. Надо же принять какие-то меры.
— Да нет же нет! — воскликнула молодая преподавательница истории Вера Владимировна. — Вы же слышали — если хоть кто-то еще о них узнает, произойдет поворот в ходе истории! Наконец, это просто некрасиво! — она быстро взглянула на Лаэрта Анатольевича. — Только случай доверил нам чужую тайну, а мы… В глазах Веры Владимировны даже выступили слезы, и она с трудом договорила:
— Я совершенно не понимаю, зачем Лаэрту Анатольевичу, на скромность которого вполне понадеялись ребята-шестиклассники, вынужденные все рассказать ему… зачем нужно было сообщать обо всем этом нам?
Учитель физики застыл от изумления.
— Вера Владимировна, — пролепетал он, — но ведь они снимали все, что происходит в школе. Этот фильм будут показывать в двадцать третьем веке! Как же мы все не должны были об этом узнать?! А будь иначе, разве я кому-нибудь сказал бы…
— Ну и что из того, что нас будут показывать? — спросила Вера Владимировна.
В глазах директора проявилась какая-то еще до конца не осознанная им мысль.
— Вот РУНО нам действительно совсем ни к чему, — задумчиво проговорил он. — Нам и своих приключений вполне хватает. К тому же это неправильно: чуть что, и сразу в вышестоящую организацию. Так что я считаю, в данном случае Вера Владимировна полностью права: каждый из нас должен сохранить случайно доставшуюся нам чужую тайну.
Некоторое время он размышлял. Потом сказал, словно подвел всему итог:
— А нашу школу… что ж, школу эти школьники из будущего пускай и дальше снимают, раз уж начали.
Такая неожиданная мысль застала педсовет врасплох. В учительской снова воцарилась тишина. Только Вера Владимировна ответила:
— Да разве вы не поняли, Степан Алексеевич? Теперь, судя по словам ученика Костикова, они будут скрываться. Они боятся, что их кто-нибудь увидит, и из-за этого изменится ход истории.
— А где это на них написано, что они из двадцать третьего века? спросил директор. — У нас по улицам сейчас и не такие ходят, все ко всему привыкли за последнее время. Надо только дать понять этим ребятам из будущего, что никто из нас никому не доложит, откуда они. И, поверьте, будут они снимать, как миленькие! В конце концов они тоже учащиеся, пусть из другого века. Им дано домашнее задание, которое надо выполнить. Им зачет надо сдавать по натуральной истории. — Степан Алексеевич, да что это вы такое говорите! — изумленно воскликнула Вера Владимировна.
— А говорю я то, — Степан Алексеевич уже принял окончательное решение и встал, чтобы оказаться в центре внимания, — что пусть себе снимают! В конце концов какую школу они снимают? Нашу! Мы не вправе упустить этот исторический момент. Нашу школу увидят в двадцать третьем веке!
Лаэрт Анатольевич с одобрением воскликнул:
— Конечно! Мы входим в историю! Такая возможность! Мы можем показать себя каким-нибудь прапраправнукам — моим, вашим, Степан Алексеевич, вашим, Верочка! Эх, — молвил он потом с досадой, — мне бы только успеть отрегулировать в кабинете молекулярную систему вытирания классной доски. Совсем разладилась, заклинит еще в самый неподходящий момент, когда снимать будут! Неудобно получится, что о нас там, в будущем, подумают?
— Побриться и постричься вам бы тоже не помешало! — в сердцах сказала Вера Владимировна.
— А вот это правильно, — мягко произнес директор. — Я уже собрался об этом сказать. То есть, конечно, не в прямом смысле побриться и постричься, потому что это ваше личное дело, Лаэрт Анатольевич. Хотя, откровенно говоря… Я в более широком смысле, в смысле некоторых других мер…
— Все равно не верю!! — мрачно сказал молчавший до этого преподаватель литературы Петр Ильич. — Не верю! Нет этого ничего, не может этого быть! Все мы начитались этих… сына и отца, то есть братьев… Нам же всем в поликлинику надо!
— Эх вы! А еще литературу преподаете! — возмущенно сказала физкультурница Галина Сергеевна. — Нельзя быть таким ретроградом, чуть что, и в поликлинику!
— Да, приходится поверить, голубчик, — мягко произнес Степан Алексеевич. — Жизнь это не литература, жизнь сюрпризы преподносит. Приходится поверить и, больше того, приходится считаться. Это ведь вам не что-нибудь, а двадцать третий век. Лаэрт Анатольевич в данном случае правильно сказал — что они о нас могут там подумать? Нам же не все равно, каким у нас окажется будущее, а им тоже не все равно, каким было их прошлое. Так что, надеюсь, все со мной согласятся, что…
И директор школы, не торопясь, раздумчиво, начал говорить. После его речи в учительской снова начался шумный разговор, Кончилось же все тем, что директор и Лаэрт Анатольевич снова отправились в кабинет физики, чтобы сообщить об окончательном решении педагогического коллектива Петру и Косте.
А они в свою очередь должны были довести его до сведения людей из двадцать третьего века…
Вернувшись в конце концов домой к Петру, два друга застали такую картину: Бренк и Златко вместе с Александрой Михайловной сидели за столом. На нем горой были навалены учебники для шестого класса.
Школьники из будущего были почему-то очень веселы (значит, уже вполне освоились в нашем времени). Но доктор педагогических наук как раз наоборот оказалась мрачной и насупленной. Внуку и Косте бабушка явно обрадовалась. Однако вместо того, чтобы сразу выяснить, зачем ребят вызывали в школу, в сердцах сказала:
— Вот, полюбуйтесь и послушайте! Они утверждают, что в современных учебниках по химии и особенно по физике все не так, что все химические и физические законы…
— Ну почему же все, Александра Михайловна, — улыбаясь, сказал Бренк. Не все законы, а некоторые…
— А зачем же тогда вообще учиться?! — резко спросила бабушка. — Что же, по-вашему, целые поколения школьников учат не то, что надо?
Бренк объяснил:
— Мы за вас, ребята, домашние задания хотели сделать. Месяца на два, на три вперед. Чтобы хоть как-то отблагодарить за помощь. И делать нам пока все равно нечего. Но не смогли.
— Как это не смогли?! — поразился Петр. — Вы не смогли?
— Не смогли вот почему, — вмешался Злато. — Мы знаем, как все надо сделать, но вашим учителям наши решения, конечно, не понравятся. Вот, скажем, закон Паскаля…
— Молодой человек, — сухо сказала доктор педагогических наук, непреложность этого закона доказана веками. Он всегда был точно таким же, как сейчас. Когда я сама училась в школе…
— Вы говорите о прошлых веках, — возразил Златко. — А если в последующие его слегка пересмотрят? К тому же не то, что он в корне неверен, просто все сложнее, тоньше.
Бабушка пожала плечами и посмотрела на Петра, ожидая от него поддержки, но тот не стал вступать в дискуссию. Ему распирало от желания скорее обрадовать Бренка и Златко.
— Ребята! — воскликнул он, сияя. — Мы все уладили! Вы ведь пока еще не все, что нужно для зачета, сняли? Завтра, прямо к первому уроку, можете идти в школу и снимать!
— Как так! — с изумлением сказал Златко, откладывая злополучный учебник физики в сторону. — А эффект кажущегося неприсутствия?
— Да он вам больше не нужен! — торжествуя, сказал Петр. — На вас завтра все равно никто не будет обращать внимания. На экстренном педсовете решили…
— Что-что? — спросил Бренк, бледнея. — Значит, о нас теперь знает кто-то еще? Мы же вас просили!
Путаясь и сбиваясь, Петр начал рассказывать, и Костя пришел ему на помощь.
Златко и Бренк мрачнели на глазах. Выслушав все до конца, Бренк встал, потом сел, опять встал и махнул рукой. Теперь вид у него был совершенно убитым.
— Златко, — сказал он потерянно, — что же теперь будет? За это ведь запросто могут и на повторный год оставить. Вон у нас сколько всего уже набежало! Неисправность блока проморгали, фильм до конца не сняли. А теперь вдобавок ко всему про нас, оказывается, уже знает чуть ли не вся эта школа из прошлого!
Златко молча смотрел в окно. На его лице тоже было написано выражение тревоги и неудовольствия. В комнате на некоторое время настала мрачная тишина. Александра Михайловна вздохнула и стала складывать учебники и тетради на столе в аккуратную стопочку.
— Учителя про вас никому не скажут, — неуверенно произнес Петр. — Они же обещали! Слово педагога знаете, какое крепкое! Вы только от Изобретателя, от Лаэрта Анатольевича держитесь подальше, Очень уж его заинтересовала схема блока индивидуального хронопереноса, так что…
— Еще того не легче! — отчаянно молвил Бренк.
— Все равно он ничего не может в схеме понять, — утешил его Костя.
Златко продолжал смотреть в окно. За ним виднелись разноцветные дома нового района — одного из тех московских районов, что прямо на глазах растут в наши дни на тех землях, где в веке девятнадцатом или восемнадцатом были далекие загородные усадьбы, а в веке четырнадцатом или тринадцатом чуть ли не пограничный рубеж.
С высоты восемнадцатого этажа была видна и полоска Москвы-реки. Медленно, неторопливо плыл по ней вдали маленький прогулочный теплоходик, так медленно он плыл, словно годы, десятилетия и даже целые века не имели для пассажиров и экипажа ровным счетом никакого значения…
Златко очень тяжело вздохнул. Он осознал, что отступать им с Бренком, как ни крути, все равно некуда.
— Вот что, Бренк, — сказал он. — Пойдем завтра, да и снимем все в самом деле. Если только, конечно, нас до утра не вытащат в наше время. Снимем, и хоть фильм у нас тогда будет, а неполадка с блоком… ну с кем не случается! Про то, как мы фильм снимали, с эффектом кажущегося неприсутствия или нет, никто не узнает.
— И я точно так же начинаю думать, — неуверенно отозвался Бренк. — В конце концов зачет — это самое главное.
Петр облегченно перевел дух.
— Вот это правильно! — объявил он с радостью. — И мы бы с Костей точно так же поступили бы, окажись на вашем месте. Здравый смысл в любом веке много значит Так что готовьте этот ваш… фонокварелескоп. И главное, ни на какие вопросы завтра не отвечайте. Делайте вид, что русского языка не знаете. Вы же будете, как иностранные корреспонденты.
Александра Михайловна собрала учебники и тетради в аккуратную стопку и поправила очки.
— Вот что, молодые люди, — произнесла она. — Закон Паскаля законом Паскаля, но все-таки время к ужину. Пора есть пельмени.
Бренк и Златко повеселели.
— С удовольствием, — сказал Златко. — А потом, после пельменей в пачках, проверь-ка, Бренк на всякий случай фонокварелескоп. Не хватало только, чтобы и с ним что-нибудь случилось в самый неподходящий момент!
Александра Михайловна посмотрела на Костю: