— Слушайте, дон Марсиаль, теперь платье ваше высохло, мне не хотелось бы, чтобы вы его снова замочили. Кажется, я видел где-то здесь пирогу — вы ведь знаете, что индейцы всюду прячут пироги.
Когда Нэнси дошла до улицы, он уже скрылся из виду.
Тигреро вошел в грот и нашел в глубине его тщательно запрятанную за камнями пирогу. Он взял ее и легко взвалил себе на спину.
Нэнси позвонила мне и рассказала, что случилось. Около нее топтался Дон, слушая эти новости. Нэнси имела все основания сердиться, но она извинялась передо мной.
— Вот еще что, — опять обратился он к Кукаресу. — Зачем ты назначил мне свидание на этом островке?
– Ты прости меня, но я просто не знала, что делать.
— Чтобы нам никто не помешал. Ведь вы не хотите, чтобы нас кто-нибудь подслушал?
— Нет, согласен с тобой. Итак, до свидания.
Я заверил ее, что в этой ситуации ничего нельзя было сделать.
— До свидания.
Два приятеля, довольные друг другом, расстались. Один отправился в долгий и утомительный путь, а другой вернулся к своим спутникам.
– Мне жаль, что он испугал тебя, – сказал я. – Мне жаль, что тебе пришлось увидеть его в таком состоянии.
Оба они, однако, ошибались, полагая, что их никто не слышал.
Нэнси не слушала.
Едва они покинули островок, разойдясь в разные стороны, как густая чаща далий и флорибондов, закрывавшая вход в грот, раздвинулась, и из нее выглянула голова в уборе из орлиных перьев, с горящими, как уголья, глазами. Голова осторожно повернулась направо и налево. Затем, минуту спустя, сучья затрещали, раздвинулись еще больше, и вслед за головой появилось туловище апачского воина, расписанного и вооруженного по-боевому.
– Я пыталась уговорить его, чтобы он остался. Он так выглядел…
Апачским воином, так неожиданно появившимся, был Черный Медведь.
Она оборвала себя, ее голос дрогнул.
— О-о-а! — проговорил он с угрожающим жестом. — Бледнолицые собаки! Апачские воины пойдут по их следам.
– Я так злюсь на себя!
Несколько минут он стоял, уставившись в небо, усеянное звездами, затем вошел в грот.
Дон Марсиаль в это время достиг своего бивака.
Через несколько дней после детского выпускного мы отправились в парк, где для класса Дэйзи устроили праздник в честь окончания учебного года. Один из наших друзей – учитель и отец подруги Дэйзи – организовал игру собственного изобретения по книгам Джоан Роулинг. В его версии игры квиддич использовались четыре мяча разного размера, которые заменяли бладжеры и квоффлы, и фрисби вместо золотого снитча.
Донья Анита, обеспокоенная долгим отсутствием, ожидала его с живейшим нетерпением.
— Наконец-то, — воскликнула она, увидев его, и бросилась навстречу.
Физически я присутствовал на празднике, но мыслями был далеко. Есть такое выражение: родители могут быть счастливы только тогда, когда счастлив их самый несчастный ребенок. Боюсь, это чистая правда.
— Добрые вести, — отвечал он ей.
Ко мне подбежала запыхавшаяся Дэйзи.
— О! Я так беспокоилась!
– Ты нужен нашей команде, – сказала она. – Пойдем.
— Благодарю вас. Случилось то, что я и предвидел. Мы видели сигнал, поданный мне.
Она схватила меня за руку и заставила участвовать в игре.
— Так что…
— Я встретил друга, который подсказал мне, каким образом выйти из нашего сложного положения.
В течение следующей недели снова не было никаких вестей, а потом Ник позвонил своему крестному. Тот пригласил его к себе в дом, расположенный в окрестностях Твин-Пикс. Придя в ужас от внешнего вида Ника («Подует ветер посильнее и просто унесет его»), он приготовил ему тушеное мясо, которое тот жадно проглотил. Он умолял Ника обратиться за помощью. Ник уверял, что с ним все будет хорошо, что он уже не употребляет, что ему просто нужно пожить немного одному. Когда Ник ушел, мой товарищ позвонил нам.
— Как же?
– По крайней мере я заставил его поесть, – закончил он свой рассказ.
— Не беспокойтесь ни о чем. Повторяю вам опять, предоставьте действовать мне.
Прошло еще две недели, и опять никаких вестей, только постоянное состояние тревоги.
Молодая девушка покорно склонила голову и, несмотря на снедавшее ее любопытство, удалилась, не говоря более ни слова, в хакаль, приготовленный специально для нее.
Снова я обзванивал тюрьмы, чтобы узнать, не арестовали ли его. Снова я обзванивал отделения неотложной помощи. Потом мы узнали, что брат Карен видел его – или ему показалось, что видел, – на Хейт-стрит. Он сидел, съежившись на углу улицы, вид у него был бомжеватый, дерганый и подозрительный.
Дон Марсиаль после ее ухода не заснул, а сел у костра, скрестил на груди руки, прислонился к дереву спиной и так до самого рассвета и просидел неподвижно, погруженный в невеселые думы.
Я был в совершенно невменяемом состоянии: ничего не понимал, сходил с ума от страха. Вся моя прошлая жизнь не подготовила меня к этой парализующей тревоге, когда не знаешь, где находится твой сын. Я представлял себе Ника на улицах Сан-Франциско, загнанного, как дикий зверь, раненого и доведенного до отчаяния. Подобно некоему свихнувшемуся анестезиологу, который руководит операцией на собственном мозге, Ник пытается управлять потоком наркотиков в своем организме, чтобы словить кайф. Но очень быстро речь начинает идти уже не столько о состоянии эйфории, сколько о том, чтобы избежать адских мучений абстинентного синдрома, или «ломки».
Когда настал день, Тигреро стряхнул с себя оцепенение ночи, поднялся и разбудил своих товарищей.
В ящике его старого письменного стола я нашел запись в дневнике, где перечислено дневное «меню»:
Десять минут спустя небольшой отряд дона Марсиаля тронулся в путь.
1
1/
2 г спида (метамфетамина?);
— Ого, дон Марсиаль, вы что-то сегодня раненько проснулись и нас подняли! — обратился к нему дон Сильва.
1/
8 унции грибов;
— А вы разве не заметили, что мы даже не позавтракали перед отправлением в путь, как делали каждое утро?
2 клонопина;
— Да, правда. Что это значит?
3 кодеина;
— А то, что завтракать мы будем в Гетцали, куда прибудем через два часа.
2 валиума;
— Наконец-то! — воскликнул обрадованный асиендадо. — Вы мне доставили необыкновенное удовольствие этим известием.
2 дозы экстази.
— Неужели?
Я закрыл дневник и ушел из его комнаты. Сел в кабинете и попытался заставить себя писать. Но на меня напал полный ступор. Карен пришла в кабинет, увидела, что я сижу, уставившись в пространство, и вздохнула. В руках у нее был листочек бумаги.
— Честное слово.
– Взгляни, – сказала она, протягивая мне оплаченный чек.
Донья Анита, услышав слова Тигреро, бросила на него взгляд, полный изумления и ужаса, но, увидев его спокойное выражение лица и веселую улыбку, успокоилась и сама, уверив себя, что скрытность Тигреро объясняется его желанием приготовить ей неожиданный приятный сюрприз.
Он выписан на имя Ника. Корявая подпись – явная подделка.
Как и обещал дон Марсиаль, через два часа они действительно прибыли в Гетцали.
– Он не стал бы этого делать…
Говоря это, я понимаю, что ошибаюсь.
Как только часовые узнали их, немедленно был спущен подъемный мост, и они вступили внутрь крепости. Их приняли с такими почетом и предупредительностью, какие только могли быть им оказаны со стороны оставшихся в колонии.
Карен искренне любит Ника, но она в шоке, она оскорблена и рассержена.
Донья Анита не спускала с Тигреро глаз. Она то краснела, то бледнела и не могла понять абсолютного спокойствия дона Марсиаля.
– Бедный Ник, – говорю я. – Он бы этого не сделал, если бы был в здравом уме.
Они сошли с лошадей в патио перед парадной дверью.
– Бедный Ник?
— Где же граф де Лорайль? — обратился асиендадо к встретившим его, удивленный тем, что его будущий зять не только не вышел приветствовать его у входа в крепость, но не появляется даже и тогда, когда они уже стоят на пороге его дома.
Она разгневанно повернулась и собралась уйти. Я крикнул ей вслед:
— Граф будет в отчаянии, когда узнает, что вы прибыли, а он даже не мог вас встретить, — отвечал мажордом, рассыпаясь в извинениях.
– Но это не Ник.
— Стало быть, его нет дома?
Она посмотрела на меня и покачала головой. Ей не хотелось снова слушать это. Я больше не мог искать и находить оправдания его поступкам.
— Да, сеньор, он отсутствует.
— Но ведь он скоро вернется?
Прошло еще несколько ночей, полных терзаний и страха.
— Не думаю. Капитан отправился во главе своего отряда преследовать индейцев.
И вот вечером, когда дети заснули после того, как Карен прочитала им очередную историю из «Тысячи и одной ночи», сама она легла в постель с газетой, а я писал в кабинете, мне послышался какой-то звук.
Известие это прозвучало для дона Сильвы, как удар грома.
Неужели открывается входная дверь?
Тигреро и донья Анита обменялись взглядами, в которых светилось счастье.
С колотящимся сердцем я пошел посмотреть, в чем дело, и в коридоре столкнулся с Ником.
Он едва пробормотал «привет» и поспешно прошел мимо, направляясь в свою комнату. Но остановился, когда я окликнул его:
ГЛАВА ХХ. Выступление в поход
– Ник? Где ты пропадал?
Великая пустыня дель-Норте представляет собой подобие африканской Сахары, но она больше и ужаснее Сахары.
Мой вопрос вывел его из себя, и он огрызнулся:
В ней нет веселых оазисов, затененных красивыми деревьями и освежаемых бьющими из земли ключами. Это царство бесплодного песка.
Каса-Гранде Моктесумы, где стоял в описываемое время со своим отрядом добровольцев граф де Лорайль, находилась, да и теперь, вероятно, находится на самой границе прерии, милях в восьми откуда уже начинается собственно дель-Норте.
– В чем проблема?
После разговора с Кукаресом граф позвал своих лейтенантов, и снова началось прерванное было веселье, и снова обильно полилось вино.
– Я задал тебе вопрос: где ты был?
Далеко за полночь, почти к утру сотрапезники разошлись, чтобы освежить себя сном.
Он продемонстрировал невероятное возмущение, потом оглянулся через плечо, пробормотал: «Нигде», – и пошел дальше.
Кукарес не спал, он раздумывал весь остаток ночи. Теперь мы знаем истинную причину его прибытия к графу.
– Ник!
Я последовал за ним, вошел в прокуренную красную пещеру, где Ник стал выдвигать и задвигать ящики комода. Потом он обшарил глазами книжные полки и шкаф. На нем была полинявшая красная футболка и рваные джинсы. Шнурки на красных кедах «перселл» были развязаны, носки отсутствовали. Ник действовал лихорадочно. Он явно что-то искал: вероятно, деньги или наркотики.
На восходе солнца трубачи проиграли зарю.
– Что ты делаешь?
Солдаты поднялись с земли, на которой спали, и принялись за чистку лошадей и за приготовления к завтраку.
Он злобно взглянул на меня.
Лагерь сразу приобрел тот оживленный, шумный, веселый вид, который составляет, кажется, характерную особенность лагерей французских войск во время похода.
– Не волнуйся, – процедил он. – Я ничего не употребляю уже пять дней.
Я схватил его сумку, которую он поставил на кровать, расстегнул молнию и начал обшаривать карманы одежды, вытряхивать носки, одеяла, раскрутил фонарик. В нем были только батарейки. Пока я все это лихорадочно проделывал, Ник стоял, опершись о дверной косяк, равнодушно наблюдая за мной, скрестив руки на груди. Наконец с едва заметной горькой усмешкой он сказал:
– Можешь остановиться. Достаточно.
В большой зале Каса-Гранде происходил военный совет. Граф и его лейтенанты сидели на выбеленных солнцем бизоньих черепах. Шел оживленный спор.
Он собрал в кучу одежду, запихал обратно в сумку.
— Через час, — говорил граф, — мы тронемся в путь. У нас двадцать мулов, нагруженных провизией, десять с водой, восемь с боеприпасами. Бояться нам, следовательно, нечего.
– Я ухожу.
Я попросил его сесть и все обсудить.
— Это верно лишь до некоторой степени, сеньор граф, — заметил капатас.
– Если ты собираешься снова говорить о клинике, то тут говорить не о чем.
— До какой именно?
– Ник…
— У нас нет проводников.
– Мне нечего сказать.
— Зачем же нам проводники? — нетерпеливо перебил граф капатаса. — Мы пойдем по следам апачей, которые и будут нашими проводниками. Мне кажется, здесь все ясно.
– Ты должен попробовать еще раз. Ник. Посмотри на меня.
Блаз Васкес покачал головой.
Он отвел глаза.
— Вы не знаете еще, должно быть, дель-Норте, граф, — отчетливо, с ударением на каждом слове продолжал Блаз.
– Ты впустую растрачиваешь свою жизнь.
— Это правда, меня в первый раз приводит сюда судьба. Вот я и познакомлюсь с вашей дель-Норте.
– Это моя жизнь, как хочу, так и растрачиваю.
— Прошу у Господа, чтобы это было не в последний раз.
– Не выбрасывай ее на помойку.
— Что вы хотите этим сказать? — иронически-надменно переспросил граф, чувствуя, однако, в душе, что им овладевает смущение.
– А нечего выбрасывать.
— Сеньор граф, дель-Норте не пустыня, как называют иногда и прерию, где стоит ваша Гетцали. Это пучина движущихся песков. При малейшем дуновении ветра в этих безотрадных местах песок поднимается тучами и погребает под собой и коня, и всадника, не оставляя даже следа. Все исчезает навеки.
– Ник!
— Ого! — уже серьезно задумавшись, только и мог проговорить граф.
Он протиснулся мимо меня и, не поднимая глаз, небрежно бросил:
— Послушайте меня, сеньор граф, не рискуйте углубляться со своими храбрыми солдатами в эту неумолимую пустыню. Никто из вас не выберется оттуда.
– Мне жаль.
— Однако апачи не храбрее нас, не лучше снабжены всем, чем мы, не правда ли?
— Да, правда.
И поспешно прошел через холл.
— Ну так вот, они проходят через дель-Норте с севера на юг и с востока на запад, и это не раз в году и не десять, а всякий раз, как им придет в голову подобная фантазия.
— Но не забывайте, какой ценой достается им это, сеньор граф! Посчитайте, сколько трупов людей и животных оставляют они на пути, по которому проходят! А кроме того, не стоит равняться с этими нехристями. Пустыня — их дом, они знают ее самые сокровенные тайны.
Проходя мимо Карен, он сказал:
— Итак, — нетерпеливо вновь перебил его граф, — по-вашему…
— По-моему, — заключил Блаз Васкес, — апачи, напав на вас два дня тому назад и отступив, готовят вам ловушку, они хотят завлечь вас по своим следам в пустыню дель-Норте в полной уверенности, что вы не только не настигнете их, но еще сами со своими людьми погибнете там.
– Привет, мам.
— Однако согласитесь со мной, мой дорогой дон Блаз, — уже совсем иным тоном заговорил граф, — ведь странно, если между всеми вашими пеонами не найдется ни одного, который бы мог указать нам дорогу в этой пустыне. Ведь это же мексиканцы, pardieu!
Она непонимающе уставилась на него.
— Совершенно верно. Но я уже несколько раз имел честь говорить вам, что все они костеньо и сами впервые зашли так далеко внутрь страны.
Карен стояла рядом со мной, все еще держа в руках газету. Мы смотрели из окна, как он уходил все дальше по безлюдной улице.
Что я мог сделать, кроме как остановить и попытаться переубедить его?
— Ну, так как же быть? Что делать? — в страшном колебании вопрошал граф.
Мне хотелось удержать его. Я боялся мучительной пустоты и тревоги, которая вновь будет преследовать меня и отнимать последние силы. И тем не менее я ничего не сделал.
— Возвратиться в колонию, — подал совет капатас, — другого средства я не вижу.
— А донья Анита? Что же, мы так и бросим ее, оставив безутешным старика?!
На часах было четыре утра. Сон испарился. Я знаю, что так просыпаются и многие другие родители наркозависимых детей, пропадающих неизвестно где.
Блаз Васкес нахмурил брови, на лбу его появились складки. Он отвечал серьезным голосом с глубоким волнением:
Еще одна бесконечная ночь. Внезапно я вспомнил, что сегодня день рождения Ника. Моему сыну исполняется двадцать лет.
— Граф, я рожден на земле семейства Торресов, никто более меня не предан душою и телом тем, чьи имена вы только что произнесли. Но что можно сделать перед невозможностью? Идти в пустыню в тех условиях, в которых мы сейчас находимся, значило бы искушать Бога. Не следует рассчитывать на чудо, а только чудом мы можем пройти через пустыню целыми и невредимыми.
Я старался подавить острое желание пересмотреть свои действия и раскритиковать себя задним числом. Наверняка я мог попробовать что-то сделать. Нельзя было отпускать его. Надо постараться его найти.
Воцарилось тягостное молчание. Эти слова произвели на графа такое глубокое впечатление, что, несмотря на все усилия, он никак не мог от него отделаться. Леперо угадал, что происходит в душе его, и, подойдя, вкрадчиво произнес:
— Почему же вы не предупредили меня, сеньор граф, что вам нужен проводник?
— Зачем?
— Разве вы забыли, что я взялся проводить вас к донье Аните?
Нам уже сто раз говорили, что наркозависимость – болезнь прогрессирующая. Но у меня это все еще не укладывалось в голове. На следующее утро зазвонил телефон. Это была Джулия, подружка Ника, с которой он меня познакомил прошлой зимой в Бостоне. Теперь, когда Ник исчез, их планы поездки в Китай сорвались. В то утро она звонила из дома родителей в Вирджинии, ее голос то и дело срывался. Она плакала.
— А вы знаете дорогу?
– Ник стащил шприцы для инъекций из маминого дома, когда мы приезжали сюда в прошлом месяце, – сообщила она мне.
— Да — настолько, насколько может знать ее человек, дважды прошедший по ней.
– Шприцы?
— Слава Богу! — воскликнул вне себя от радости граф. — Вопрос решен, мы выступаем, ничто больше нас не удерживает. Диего Леон, распорядитесь, чтобы дали сигнал к сбору в поход, а вы, дружище, будете нашим проводником. Впоследствии вы будете иметь случай убедиться в моей благодарности.
– Чтобы колоть ей лекарство от рака. И еще он стащил морфий.
— О! Положитесь на меня, граф, — отвечал леперо со своей наглой, коварной усмешкой, — уверяю вас, что вы прибудете благополучно.
Она разрыдалась.
— Это нам только и нужно.
– Я даже не знаю, что сказать.
Блаз Васкес, сам не отдавая себе отчета (как все честные натуры в присутствии мерзавцев), чувствовал в душе необъяснимые недоверие и отвращение к леперо. Он ощутил это с того самого момента, когда Кукарес появился среди них прошлой ночью. Услышав, что между ним и графом установились какие-то близкие отношения, он сильно обеспокоился и некоторое время внимательно присматривался к леперо, затем отозвал графа в отдаленный угол залы. Граф последовал за ним. Капатас обратился к нему шепотом:
– Я тоже.
— Берегитесь, этот человек вас обманывает.
Помолчав, она сказала:
— Вы его знаете?
– Я скажу вам одно. Не помогайте ему. Не давайте ему деньги. Он пойдет на все, чтобы заставить вас помогать ему. А потом заставит и свою мать. Если будете помогать, это только скорее его убьет. Это один из уроков, которые мы хорошо усвоили, пережив наркозависимость моей сестры.
— Нет, но в том, что он мерзавец, я уверен.
– Я ничего об этом не знал. Я просто идиот. Мне казалось, что у него постепенно все налаживается. Я думал, что он прожил учебный год, воздерживаясь от наркотиков.
— Почему?
– Вы просто хотели верить ему, как и я.
— Что-то говорит мне это.
Она уже готова была положить трубку.
— А есть у вас доказательства?
– Исходя из опыта нашей семьи, лучший совет, который я могу вам дать, – это поберечь себя.
— Никаких.
– Ты тоже береги себя.
— Ну, так вы с ума сошли, дорогой дон Блаз! От страха вы совсем голову потеряли.
— Дай Бог, чтобы я ошибался!
Даже после всего, что нам пришлось пережить, ее рассказ потряс меня. Оказывается, Ник перешел на инъекции наркотиков: колет их в руки. В его руки, которые не так давно бросали бейсбольный мяч и строили замки из «Лего», руки, которые обнимали меня за шею, когда я вечером нес его, спящего, в дом.
— Слушайте, вас ничто не принуждает идти с нами. Оставайтесь здесь и ждите нас. Таким образом, что бы ни случилось, вы не подвергнетесь тем опасностям, которые, по-вашему, угрожают нам.
На следующий день мы должны были выполнить свое обещание и свозить детей в океанариум залива Монтерей. Контраст между двумя нашими мирами не переставал поражать меня и давить непосильным бременем. Временами мне казалось, что такие разные миры не могут сосуществовать в одном пространстве.
Капатас выпрямился с решительным, гордым видом.
Не было никакого смысла сидеть дома в бесплодном ожидании звонка.
— Довольно, дон Гаэтан, — холодно ответил он графу. — Предостерегая вас, я действовал, как велит мне моя совесть. Вы вольны принимать или не принимать в расчет мои слова. Вы свободны, а я лишь исполнил свой долг, как и должен был поступить. Вы желаете идти вперед? Я последую за вами и надеюсь, скоро мне удастся доказать вам, что если я благоразумен, то это не значит, что я трус. Когда надо, я храбр, какая бы опасность ни грозила мне.
Мы старались жить своей жизнью.
— Благодарю вас, — с чувством отвечал тронутый этой речью граф, горячо пожав руку Блазу. — Я был уверен, что вы не покинете меня.
В этот момент снаружи послышался сильный шум, и лейтенант Диего Леон быстро вошел в залу.
Мы поехали в Монтерей, по пути остановились в Санта-Крусе. Там спустились по скале по выщербленным опорам к пещере, расположенной прямо над пенящимися водоворотами воды. Камни внизу были мокрые и скользкие. Дети поплавали на ближайшем пляже Каулес-Бич. Мои дети, все трое, чувствовали себя в океане так же комфортно, как и на суше. Они как дельфины.
— Что с вами, лейтенант? — холодно обратился к нему граф. — Почему у вас такой растерянный вид? Зачем вы пришли сюда?
В океанариуме мы посмотрели фильм о заливе и охотящихся бакланах. Казалось, птицы играют и плещутся в волнах прибоя. Потом вдруг поверхность воды взрезает злая серая морда большой белой акулы с зубастой пастью – и баклан целиком исчезает в ней. Акула бьет по воде хвостом, как хлыстом, и удаляется.
— Капитан, — задыхающимся голосом проговорил лейтенант, — отряд взбунтовался.
— Как! Вы говорите, что взбунтовались мои солдаты? Все до единого?
После океанариума мы направились на юг по шоссе № 1 к Кармелю, где дети играли на пляже, а потом в парке карабкались на древнее земляничное дерево, с которого кора облезает, как кожа после солнечного ожога. Наблюдая за ними, я немного расслабился, но тревога навечно поселилась в моей душе.
— Да, капитан.
Потом мы поехали домой. Мы не заговаривали о Нике. Не потому, что мы о нем не думали. Его зависимость и неразрывно связанный с ней призрак смерти пронизывали воздух, которым мы дышали. Мы с Карен старались подготовить себя на тот случай, если следующий телефонный звонок принесет с собой худшую из вестей.
— Ах! — и граф в смущении стал нервно крутить свои усы. — А вы не знаете, чего они хотят, отчего взбунтовались?
— Они не хотят идти в пустыню дель-Норте.
Ник так и не дал о себе знать. И жизнь не остановилась.
— Любопытно посмотреть на все это, — проговорил граф, делая шаг по направлению к выходу.
— Стойте, капитан! — разом крикнули все офицеры, преграждая ему дорогу. — Люди ожесточились, они могут совершить ужасное преступление.
Карен работала допоздна в своей студии. Я повез Джаспера и Дэйзи в город, в ресторан «Пайн Коун Дайнер». Потом мы прошлись пешком в продуктовый магазин. «Пэлэс Маркет» был почти пуст. Я не спеша ходил с тележкой между стеллажами. Джаспер и Дэйзи то и дело забрасывали в тележку пакеты шоколадных зерновых подушечек и пачки печенья «Орео», а я их машинально вынимал, пока наконец не прикрикнул на детей, чтобы не баловались. Я послал их в разные стороны за продуктами, которые нам действительно были нужны, – за молоком, маслом, хлебом. Я остановился у стеллажа с пакетами пасты. В эту минуту из музыкального центра «Мьюзак» зазвучала песня Эрика Клэптона о смерти его сына.
— Милостивые государи, прошу оставить меня в покое! — проговорил граф, стараясь сохранить спокойное выражение лица и жестом отстраняя своих подчиненных. — Они меня еще не знают. Я покажу этим бандитам, что в состоянии командовать ими.
«Смог бы ты вспомнить мое имя, если бы мы свиделись на небесах?»
И не говоря более ни слова, он твердым, спокойным шагом медленно вышел из залы.
Это было уже выше моих сил. Я разрыдался прямо в центре супермаркета. Джаспер и Дэйзи, нагруженные продуктами по списку, одновременно выбежали из-за угла и увидели мои слезы. Они были потрясены и испуганы.
Солдаты между тем потрясали оружием, яростно выкрикивая угрозы в адрес графа и его офицеров.
В это время дверь дома отворилась, и в ней появился граф.
Вот памятка для родителей наркозависимых детей: тщательно выбирайте музыку. Воздержитесь от песни Луи Армстронга What A Wonderful World, которую используют в рекламных роликах, от песен Turn Around, Sunrise, Sunset и еще многих и многих других. Не нужно включать песню Time After Time в исполнении Синди Лопер и песню Эрика Клэптона о смерти его сына. Однажды меня невероятно тронула песня Леонарда Коэна Hallelujah. Музыка не должна быть сентиментальной. Спрингстин может быть опасен. А также Джон и Йокко. И Бьорк. И Дилан. Меня переполняют эмоции, когда я слушаю группу Nirvana. Мне хочется вопить, как Курт Кобейн. Мне хочется завопить на него. Но музыка не единственное, что может разбередить душу. Коварных моментов миллионы. Проезжая по шоссе № 1, я вижу расслаивающуюся волну – удачу серферов. Я доезжаю до развилки, где сходятся две дороги, недалеко от Ранчо Никасио, и вспоминаю, как мы сворачивали здесь налево, когда по очереди возили детей в школу. Падающая звезда тихой ночью на гребне Олема-Хилл. В компании друзей я слышу хорошую шутку и думаю, что Ник мог бы оценить ее. Дети ведут себя забавно или умилительно. Какая-нибудь история. Поношенный свитер. Фильм. Езда на велосипеде с ощущением ветра в лицо и глазами, обращенными к небу. Миллион моментов…
Он был бледен, но спокоен. Надменным, презрительным взглядом он обвел бушевавшую вокруг него толпу.
— Капитан! Вот капитан! — закричали солдаты.
— Убить его! — подхватили другие.
Еще две недели прошли в томительной неизвестности, и вдруг мне на электронную почту пришло сообщение от него. Первой моей реакцией было облегчение: он жив! По крайней мере в частично адекватном и мобильном состоянии, достаточном, чтоб хотя бы дойти до публичной библиотеки и воспользоваться компьютером. Он попросил о помощи, ему нужно немного денег, чтобы не жить на улице. Я ответил, что помогу ему возобновить лечение, но денег не дам. Я не следовал навязанному Ал-Аноном плану действий, предписывающему проявлять жестокость ради милосердия. И я не совсем очерствел. Просто меня победил метамфетамин, и я отказался от борьбы. Все, что я делал: вытаскивал его из тюрьмы, оплачивал его долги, водил его к психиатрам, психологам, забирал его с улицы – все было напрасно. Метамфетамин оказался неуязвимым. Я всегда исходил из предположения, что бдительность и любовь гарантируют моим детям достойную жизнь, но теперь я понимаю, что этого недостаточно.
— Смерть ему, смерть ему! — глухо и зловеще отозвались задние ряды.
Он отверг мое предложение.
Все бросились к графу с оружием в руках, произнося проклятия,
Преподаватель по творческому письму из Хэмпшира, который принял его в свой класс, написал мне, узнав о рецидиве: «Когда Ник не употребляет наркотики, он блистателен. Я похоронил слишком много людей, поэтому меня это известие очень огорчило».
Граф не отступил, напротив, он сделал шаг вперед.
Прошла еще одна мучительная неделя, и Ник позвонил. Казалось, он вполне владел собой.
В зубах у него была сигара, которой он попыхивал так же беззаботно, как после изысканного завтрака в кафе д\'Англе.
– Привет, па, это я.
Ничто не действует на возбужденную толпу так сильно, как полнейшее, но в то же время естественное — не показное — хладнокровие.
– Здравствуй, Ник.
Наступающие остановились.
– Как поживаешь?
Капитан и его солдаты стояли друг против друга, оценивая друг друга взглядами, как кровожадные тигры, готовые броситься и разорвать противника на куски.
– Это неважно. Как ты?
Граф воспользовался так неожиданно наступившим моментом тишины, чтобы обратиться к солдатам с речью.
– У меня все в порядке.
— Что вам угодно? — начал он спокойным голосом, невозмутимо вынимая изо рта сигару и следя взглядом за облачком выпущенного голубоватого дыма, уплывающего к небу.
– Где ты находишься?
При этом вопросе капитана оцепенение солдат исчезло, крики и вой возобновились с удвоенной силой. Бунтовщики как будто решили нарочно не поддаваться влиянию смело глядевшего на них капитана. Все заговорили сразу, обращались к нему со всех сторон, требуя, чтобы он выслушал их.
– В городе.
– У тебя есть где жить? Где ты живешь?
Граф, теснимый со всех сторон солдатами, забывшими всякую дисциплину и уверенными в своей безнаказанности в стране, где справедливый суд не существовал вовсе, устоял, однако, и сумел сохранить хладнокровие. Он дал всем этим людям с глазами, налитыми кровью, и с пеной на губах наораться вволю, а когда решил, что они немного подустали и не знают, что еще сказать, вновь начал таким же спокойным голосом, как и в первый раз:
– Все хорошо.
— Друзья мои, так беседовать крайне неудобно, я не могу понять ничего из того, что вы говорите и чего требуете. Выберите кого-нибудь из своих рядов, пусть этот выборный передаст мне ваши пожелания. Если они справедливы, будьте уверены, я удовлетворю их. Успокойтесь же.
Произнеся эти слова, граф прислонился плечом к притолоке двери, из которой вышел, и принялся курить, не обращая внимания на происходящее вокруг, словно забыв обо всем.
– Послушай, Ник, ты хочешь встретиться?
Хладнокровие и твердость графа стали приносить свои плоды, многие из солдат склонены были перейти на его сторону. Правда, они пока еще не осмеливались открыто признать это перед своими товарищами, так как составляли ничтожное меньшинство, но горячо поддержали его предложение.
— Капитан прав, — говорили одни, — если ему все сразу будут трубить в уши тысячи глупостей, то как же он поймет, что, собственно, нам нужно.
– Не думаю, что это хорошая идея.
— Нужно и его положение принять во внимание, — успокаивали своих более ретивых товарищей другие. — Ну как же он может сделать то, что нам надо, если мы ясно не объясним ему, в чем состоят наши требования.
– Просто встретиться. Я не буду ругать и обвинять тебя. Давай просто пообедаем.
Но и сами требования несколько изменились к этому моменту. Уже не было разговора о том, чтобы отнять власть у капитана. Все признавали его своим вожаком, надо было только сформулировать остальные пожелания.
– Могу себе представить.
После долгих перекуров, которым не было конца и в течение которых единодушие бунтовщиков не раз грозило нарушиться и привести к образованию нескольких враждующих групп, был выбран один солдат, уполномоченный говорить от имени всех.