— А между тем все объясняется очень просто. Кроме этой асиенды и дома, в котором вы живете, построенных людьми, вероятно имевшими свои причины вести строительство таким образом, во всей Америке, быть может, не найдется ни одного дома с подвалами. Разумеется, дон Хесус не мог предполагать, чтобы два купленных им дома составляли исключение из общего правила. Ему было естественнее думать, что они заканчиваются в нескольких футах от поверхности земли, насколько этого требует фундамент.

— Я не подумал об этом, хотя, конечно, все очень просто.

— Итак, продолжаю объяснение: эти подвалы имеют двенадцать футов высоты, в них ведут тридцать пять ступеней, что можно определить средним числом в пятнадцать футов… Пятнадцать, двенадцать да двадцать пять составляют в итоге пятьдесят два фута! Залп батареи в пятьдесят орудий не может быть услышан на поверхности земли с такой глубины, особенно при наличии пустых пространств, которые, как вам известно, отлично поглощают звук.

— Ваше превосходное объяснение вполне успокоило меня, вождь, а теперь открывайте скорее дверь, мне так хочется видеть моих добрых друзей.

Хосе надавил на пружину, и дверь распахнулась.

Удивительное зрелище, не лишенное мрачного величия, представилось изумленным взорам Береговых братьев.

В громадной зале с высокими сводами, освещенной смоляными факелами, воткнутыми в железные руки, которые выступали из стены на определенном расстоянии одна от другой, волновалась и кишела толпа людей с грязными лицами и взорами хищных птиц. Вооруженные с ног до головы, они были одеты в жалкие лохмотья, в которых, казалось, было больше дыр, чем ткани.

Это были буканьеры Олоне. Одни играли в кости на опрокинутых бочках, другие пили, третьи, наконец, и в довольно большом числе, спали крепким сном, растянувшись на земле, нисколько не обращая внимания на адский содом вокруг от говора, споров и смеха товарищей.

У стола в богатой одежде сидел Олоне. Перед ним стояли жбан и оловянный кубок. Откинувшись на спинку стула, вытянув ноги, с трубкой в зубах, скрестив на груди руки, знаменитый авантюрист со спокойным достоинством наблюдал за этой оргией.

Над головами пестрой толпы под сводами черными клубами с рыжеватым отливом стлался дым от факелов.

Это была настоящая картина Жака Калло, гравированная Альбрехтом Дюрером; никогда, однако, этим двум гениальным художникам, если бы они жили в описываемое нами время, не удалось передать такой своеобразной сцены на меди или полотне, и с досады они сломали бы резцы, карандаши и кисти; даже Сальватор Роза не создал бы ничего подобного.

Лоран с минуту наблюдал за этой сценой с неподдельным участием, в котором сам не мог дать себе отчета, потом переступил через порог. Вместе со своими спутниками он стал пробираться через толпу игроков и пьющих, до того занятых собственным делом, что ничего не видели вокруг, и наконец подошел к Олоне. Весь погруженный в созерцание клубов дыма, поднимавшегося из его трубки к потолку, буканьер не заметил прихода товарищей.

Лоран тихо опустил руку на его плечо.

Как ни легко было прикосновение, оно мгновенно прервало глубокую задумчивость наблюдателя.

С быстротой ягуара он вскочил и обернулся, держа по пистолету в каждой руке.

— Да ты что, брат! На кого это ты так напустился?! — вскричал Лоран.

— Гром и молния! Это ты, брат! — И Олоне захохотал во все горло. — Как я рад тебя видеть!

— Здравствуй, Олоне.

— Э-э! И ты, Мигель, старый дружище! Добро пожаловать! И Шелковинка тут, и Хосе! Чертовы рога! Это же просто праздник какой-то!.. Садитесь и потолкуем за трубкой и стаканом доброго вина. Мне надо передать тебе кое-что, Лоран.

— И мне тоже, — с улыбкой ответил тот.

— Эй! Вино, стаканы! Живо, гром и молния! Какой-то малый с болезненным бледным лицом, худой — как говорится, одна кожа да кости — поспешил подать на стол все, чего требовал хозяин.

— На, выпей, постная рожа, это тебе полезно, — сказал Олоне, подавая ему полный до краев стакан.

Поблагодарив улыбкой, смахивающей на болезненную гримасу, слуга залпом осушил стакан и отошел, вытирая рот тыльной стороной руки.

— Этому бедняге не суждено, по-видимому, долго мыкаться по белу свету, — заметил Лоран с состраданием.

— И не говори, — согласился Олоне, пожав плечами, — он и теперь полумертвый. Кажется, он из какого-то богатого семейства в Гаскони; его захватили вербовщики и силой отправили сюда. Он создан быть буканьером, как я — папой. Курица сильнее его. К тому же ему посчастливилось тотчас по прибытии в эти места схватить лихорадку, от которой он и теперь еще не может отвязаться. Он тих и скромен, как девушка, предан нам, как собака, и храбрости необычайной.

— В его положении нечего бояться смерти, она для него скорее облегчение.

— Отчасти дело в этом; но, кроме того, он дворянин, его фамилия де Марсен или что-то в этом роде.

— Зачем же ты купил его, такого больного?

— По доброте. Мне стало жаль его. Когда бедного малого выставили на продажу вместе с другими, я заметил, что к нему присматривается Красивая Голова, а ты знаешь, что он не слывет нежным к своим работникам. Вот мне и захотелось спасти этого парня, которого он, безусловно, угробил бы через две недели.

— Ты хорошо поступил, Олоне, я узнаю тебя в этом.

— А что прикажешь делать? Ведь я тоже был продан в неволю и не забываю этого.

— Правда; ты принадлежал Монбару.

— Именно.

— Но тебе не следовало брать с собой беднягу при такой его слабости.

— О-о! Видно, что ты совсем не знаешь его. Он ни за что не хотел отставать от меня; кроме того, он сказал мне слова, которые тронули меня своей искренностью.

— Какие?

— «Дайте мне съехать с вами на берег, — сказал он, — может, мне и удастся схватить пулю, ведь лучше умереть так, чем от лихорадки».

— И ты согласился?

— А что сделал бы ты на моем месте?

— То же, что и ты. Бедняга!

— Твое здоровье, брат, и хватит об этом.

— Твое здоровье! А ведь замечательно встретиться после расставания, при котором не знаешь, увидишься ли опять в этой жизни.

— Поверь, старый товарищ, моя радость не меньше твоей.

— Знаю, и от этого мне еще веселее… Но здесь от гама ничего не слышно; постой, я мигом всех угомоню.

Олоне взял свисток, который носил на шее на золотой цепочке, и пронзительно свистнул.

Мгновенно в зале водворилась мертвая тишина.

— Ну-ка, живо спать! — крикнул Олоне зычным голосом. — Уже поздно, а завтра с рассветом подъем по тревоге. Да и мне нужно переговорить в тишине с Лораном и Мигелем Баском. Марсен, читай молитву.

Береговые братья тотчас стали на колени и благоговейно повторяли за данником слова молитвы, потом легли вповалку и через пять минут уже храпели, словно трубы органа.

— Вот мы и избавились от них, — сказал Олоне, возвращаясь к своему месту у стола, — теперь поговорим.

— Охотно.

— Предупреждаю, любезный друг, что Монбар отдал меня под твою команду, я твой лейтенант.

— Монбар не мог доставить мне большего удовольствия, завтра я сам поблагодарю его… Так о чем пойдет речь?

— Я и сам толком ничего не знаю, адмирал никому не хочет ничего говорить, кроме тебя, что и справедливо, раз экспедицией командуешь ты. Впрочем, не беспокойся, я уверен, что дело предстоит жаркое.

— Почему ты так думаешь?

— Видишь ли, я знаю Монбара как свои пять пальцев, потому что долго служил ему; как ни крути, а мне его замашки известны вдоль и поперек. Когда он говорит мне что-нибудь, я тотчас смекаю, в чем дело. Итак, когда он грызет ногти, можно быть вполне уверенным, что дело будет о-го-го какое жаркое!

— То есть, разговаривая с тобой, он грыз ногти?

— Постоянно. Вот тогда я и сказал себе: видно, пляска будет на славу.

— Твоими бы устами да мед пить!

— К тому же я сообразил, что Монбар не стал бы отвлекать тебя от твоих дел из-за пустяков… Хорошо тут жить?

— Жаловаться не могу, живу отлично.

— Скажите на милость, экий неженка! Тем лучше, тысяча чертей! Я хотел бы уже быть там!.. А что делает Тихий Ветерок?

— Нельзя сказать, что сильно занят в настоящую минуту.

— Дело не в работе, — я думаю, он скучает до смерти: земля ему не по душе, он истый моряк. Итак, завтра ты увидишься с адмиралом.

— В девять часов утра. Как только я вернусь, я немедленно передам тебе весь наш разговор с ним.

— Это хорошо.

— Может случиться, что я получу приказание действовать немедленно.

— Не беспокойся, я буду готов.

— Во всяком случае у тебя будет время на подготовку: раньше ночи я ни под каким видом не соглашусь вывести отсюда наших людей.

— Это будет лучше; так мы сумеем без опаски покинуть наше убежище, нас никто не увидит, и мы не выдадим нашего присутствия в случайной стычке.

— Скажите, вождь, — обратился Лоран к индейцу, — куда ведет выход из этого подземелья?

— Их несколько, капитан, — ответил Хосе. — Тот, которым воспользовались мы, примыкает почти к самому устью Сан-Хуана, кроме этого есть еще два, один из которых оканчивается в пятидесяти шагах от дороги из Чагреса в Панаму.

— О-о! Если предчувствие не обманывает меня, я думаю, мы выйдем этим путем.

— Я тоже так думаю! — весело вскричал Олоне, потирая руки.

— Сеньоры, — сказал Хосе, — позвольте вам заметить, что ночь на исходе и пора бы уже отдохнуть.

— Очень приятно! — засмеялся Олоне. — Хосе лелеет нас, как нежных молоденьких девушек, даже посылает нас спать, прости Господи!

— На рассвете капитан Лоран должен быть уже в дороге.

— Правда… Еще последний стаканчик — и доброй ночи! Вот уж я со своими людьми поскучаю весь завтрашний день.

— Позвольте мне дать вам совет, капитан.

— Еще бы, друг Хосе, — все ваши советы превосходны!

— Вы, наверное, заметили, когда шли сюда, поленницу в двадцати шагах от входа?

— Разумеется, заметил, и что же из этого?

— Послушайте меня и велите каждому из ваших людей обтесать и заострить с одного конца по пятнадцать кольев толщиной с руку и длиной футов в десять. Таким образом у нас окажется четыре тысячи пятьсот кольев, которые в данную минуту могут нам очень даже пригодиться.

— Понимаю вашу мысль и нахожу ее отличной… только не на спине же прикажете людям тащить с собой эти колья?

— Зачем же? Чего не в состоянии сделать люди, то могут вьючные животные. Завтра вечером сюда приведут двадцать мулов, чтобы перевезти колья, куда вы скажете.

— Если так, то мы все сделаем в лучшем виде! Работа эта простая, и мои молодцы, по крайней мере, с пользой проведут день.

Олоне налил всем вина, взял в руки свой стакан и поднял его.

— За успех нашей экспедиции и предстоящей операции! — провозгласил он.

Другие подхватили тост, чокнулись стаканами и осушили их до дна.

— До свидания, брат, завтра увидимся, — сказал Олоне, протягивая Лорану руку.

Потом он пожал руку Мигелю Баску и Хосе.

— Доброй ночи, брат, — ответили флибустьеры.

— Ах! — спохватился вдруг Олоне. — Мне же надо расставить несколько часовых.

— Не трудитесь, капитан, — возразил индеец с веселой улыбкой, — я уже поставил своих.

— Раз так, я пошел спать.

Перекинувшись с товарищами еще несколькими словами, Олоне закутался в свой плащ и растянулся на соломе. Лоран со своими спутниками покинул залу вслед за проводником.

Не успели они затворить за собой дверь, как уже Олоне храпел напропалую.

Возвращались тем же путем, что и пришли. После бесконечных поворотов — теперь уже в обратную сторону — флибустьеры добрались наконец до верхнего этажа асиенды.

Они вернулись в занимаемую ими комнату ровно после трех часов отсутствия.

Все в комнате находилось в том же виде, как они оставили, никто не пытался проникнуть сюда в их отсутствие.

— Вы позволите мне войти к вам на минуту? — спросил Хосе. — Признаться, я не прочь перевести дух.

— Входите, входите, мой друг, меня вовсе не клонит ко сну. Если вы хотите, мы можем побеседовать.

— Решено, зайду.

Индеец вошел в комнату и сел, но проход в стене оставил открытым.

— Что это ты? — спросил Лоран у Мигеля, который также сел у стены.

— Как видите, сажусь поджидать, когда вам наконец-то заблагорассудится лечь.

— Ты с ума сошел, старый дружище, никакой надобности в тебе у меня сейчас нет. Да ты посмотри, у тебя же глаза слипаются!

— Говоря по правде, смерть как спать хочется. Я сознаюсь в этом без зазрения совести.

— Иди ложись, старина, завтра тебе надо быть бодрым и свежим, как розан.

— Вы не рассердитесь на меня?

— В уме ли ты? Ступай, говорю, и возьми с собой бедного мальчика, ведь он спит стоя, точно цапля.

— Ей-Богу, вы просто из железа сделаны! Вас ничем не сломить.

— Полно, ты шутишь! Я пятнадцатью годами моложе тебя, вот и вся штука! Ступай ложись, дружище, и выспись хорошенько. Спокойной ночи!

— Что ж, если вы позволяете, я пойду. За мной, мальчуган! И флибустьер увел Юлиана, который давно уже клевал носом, в смежную комнату, где для них были приготовлены две кровати.

Спустя несколько минут громкий храп удостоверил Лорана, что его товарищи на всех парусах плыли к пленительной и цветистой стране грез.

Тогда он обратился к индейцу.

— Теперь я весь к вашим услугам, любезный друг, — сказал он. — Говорите, я готов выслушать, что вы хотите мне сообщить.

— Почему вы думаете, что я хочу сообщить вас что-то?

— Я хитрая лисица, вождь, меня трудно провести. Такой человек, как вы, ничего не делает без повода; когда же ему приходится искать предлог, он всегда находит самый невероятный из всех.

— Вы, стало быть, не верите в мою усталость, как мне казалось, весьма естественную?

— Нисколько, как не чувствую ни малейшей усталости и сам. Мигель сказал правду, а он знаток по этой части: мы с вами железные, ничто не может нас сломить.

— Видно, от вас действительно ничего не скроешь.

— Наконец-то вы это поняли, и, надеюсь, в будущем у нас с вами не возникнет недоразумений… Говорите же, чего вы от меня хотите?

— Увести вас с собой.

— Далеко?

— Всего на несколько шагов отсюда.

— Значит, в этом же доме?

— Даже на этом же этаже.

— К кому вы меня ведете?

— Я дал слово не говорить вам этого.

— Черт возьми! Какая-то тайна!

— Да, если хотите.

— Можете ли вы мне сказать, по крайней мере, к мужчине я должен идти или к даме?

— Не исключено, что вы встретитесь с дамой, хотя поведу я вас к мужчине.

— Гм! Вы сильно возбуждаете мое любопытство. Можете ли вы хоть намекнуть на причину такого позднего посещения?

— Ни в коем случае.

— А почему, любезный друг?

— Потому что сам этого не знаю.

— Однако какие-то заключения для себя вы, вероятно, уже сделали? — заметил Лоран с тонкой улыбкой.

— Ровно никаких, капитан.

— Но это невозможно!

— Однако это так.

— И вы ничего не знаете?

— Решительно ничего, честное слово.

— Я верю вам, друг мой, но что же все-таки случилось?

— Обстоятельство самое незначительное: лицо, о котором идет речь, просило меня привести вас к нему; это лицо из числа тех немногих, которым я ни в чем не могу отказать. Итак, я дал слово, вот и все.

— Странно.

— Я должен прибавить, что получил приказание, как только введу вас, тотчас уйти и ждать снаружи в потайном коридоре.

— Ничего не понимаю.

— Да и я не больше вашего, но за одно поручусь.

— А именно?

— Что вы не подвергаетесь никакой опасности.

— Уж не думаете ли вы, любезный друг, что я подозреваю вас в намерении поймать меня в ловушку?

— Нет, я не то хотел сказать.

— Что же тогда?

— Я убедился, что против вас не замышляется ничего дурного.

— Да какое мне дело, хоть бы и замышлялось! — вскричал Лоран, гордо вскинув голову. — Разве я не в силах защищаться?

— Осторожность никогда не помешает. Я дорожу жизнью не больше вашего, капитан, но раз уж приносишь ее в жертву, надо, по крайней мере, чтоб жертва эта имела цену и служила нашим целям. Хоть я ибедный невежественный индеец, однако, поверьте, был бы в отчаянии умереть глупо, дать убить себя под кустом, как бешеную собаку, или из-за угла, в расставленной мне гнусной ловушке.

— Суждение ваше совершенно справедливо, друг мой, я вполне разделяю ваше мнение: ничего не может быть нелепее глупой смерти.

— Так вы согласны идти со мной в комнату того, кто вас зовет?

— Да уж придется, черт побери, раз вы дали слово!

— Благодарю вас, капитан.

— Не скрою, однако, от вас, что таинственность эта мне неприятна, сам не знаю почему.

— Если так, тогда проще всего не ходить; я скажу, что вы не согласились…

— И останетесь при этом пустым хвастуном, человеком, который дает слово, не зная, в состоянии ли сдержать его. Этого я не могу допустить, любезный мой Хосе. Идем!

— Вы хорошо все обдумали?

— Я никогда не передумываю, любезный вождь, я принимаю или отвергаю предложение — вот и все. Я согласился и готов следовать за вами. Ступайте вперед.

— Тогда идем.

Они вышли, но на этот раз Хосе задвинул за Собой подвижную доску.

Они шли коридором около четверти часа, потом повернули направо, поднялись на несколько ступеней, сделали еще с десяток шагов; наконец Хосе остановился.

— Здесь, — сказал он.

— Не долго же мы шли. Но что я должен буду делать, когда захочу вернуться?

— Не беспокойтесь, меня предупредят.

— Прекрасно. Тогда войдем. — Индеец стукнул три раза в стену и снова отодвинул подвижную доску.

— Ступайте, — шепнул он Лорану. Капитан храбро шагнул внутрь. Доска за ним мгновенно опустилась.

Индеец, как и предупредил флибустьера, остался стоять снаружи.

ГЛАВА IX. Две встречи, которых Прекрасный Лоран никак не ожидал



Несколько мгновений капитан Лоран оставался неподвижен у порога потайной двери. Он слышал, как за ним тихо опустилась доска, прикрывающая отверстие, в которое он прошел, однако, предупрежденный краснокожим, что должен войти один, он нисколько не смутился одиночества, к которому был подготовлен. Гордо выпрямившись и высоко подняв голову, он осматривался вокруг, чтобы, если возможно, разобраться, где очутился.

Нередко внимательное изучение места, куда попадешь случайно, дает возможность догадаться, с какого рода людьми предстоит иметь дело, и через ряд последовательных выводов почти всегда можно дойти до верного заключения об их вкусах, привычках, о том, чего следует опасаться или на что надеяться.

В данном случае изучение обстановки не представляло ни малейшего затруднения.

Комната была длинная и узкая, вся обшитая дубовыми филенками резной работы редкой красоты; богатая библиотека занимала целиком одну стену. Освещалась комната четырьмя сводчатыми окнами с цветными витражами, где изображались предметы духовного содержания, точно в церкви; тяжелые занавеси из плотной коричневой материи были на каждом окне; на стенах висели шесть больших картин из жизни святого Августина.

Эти картины неизвестных мастеров, не лишенные художественного достоинства, отличались несколько наивной манерой живописи, мрачной и сухой, свойственной кисти большей части испанских живописцев эпохи Возрождения.

Между двумя окнами, под громадным распятием, окруженным всеми принадлежностями страдания Христова, был дубовый аналой для моления; в одном из углов стояла скромная кровать с тощим тюфяком, волосяной подушкой и шерстяным одеялом. По всей комнате были расставлены стулья, табуретки и кресла; массивный стол, заваленный книгами и разными рукописями, занимал середину комнаты.

Стоявшая в угловой нише Мадонна с младенцем Иисусом на руках, в венке из белых роз, драпированная золотой парчой, казалась гением-хранителем этого мирного убежища. Перед ней горело с десяток тоненьких свечей длиной с руку, насаженных на железные шипы. Ниша эта могла задергиваться занавеской.

Серебряная лампа в три рожка свисала с потолка над столом на высоте двух футов и распространяла приятный полусвет в этой комнате, очень похожей на келью. Кроме тайного входа в ней имелись две створчатые двери в противоположной стене.

— Уж не нахожусь ли я у почтенного отца Санчеса, капеллана асиенды? — пробормотал про себя Лоран. — Я не прочь наконец-то познакомиться с этим святым мужем, даже лица которого мне пока что не удалось рассмотреть. Звук его голоса всегда вызывает во мне невольный трепет, точно отдаленное воспоминание чего-то слышанного в детстве. Какое в этом правдоподобие! — грустно заключил он, покачав головой.

Спустя минуту он прибавил:

— Да что ж это, я один здесь, что ли? Куда подевался почтенный капеллан?

Эти слова будто имели силу вызывать духов, потому что дверь внезапно отворилась и на ее пороге появился отец Санчес.

Капюшон его коричневой рясы был опущен на лицо; он скрестил руки у пояса так, что их не было видно под широкими рукавами.

С минуту он оставался неподвижен, потом подошел к столу и, поклонившись посетителю, произнес своим звучным голосом:

— Добро пожаловать, граф! Признаться, я ожидал вашего прихода с нетерпением и беспокойством.

— Почему, святой отец? — спросил молодой человек, ответив на поклон.

— Я опасался, что вы не согласитесь навестить меня в столь поздний час ночи, а поговорить с вами я очень хотел.

— Прежде всего, святой отец, — возразил молодой человек, улыбаясь, — надо вам признаться, что я вовсе не знал, куда меня ведут.

— Правда, я запретил Хосе говорить.

— Позвольте заметить вам, что вы были неправы.

— Быть может, граф, но, говоря между нами, военные не питают большого уважения к духовным лицам, и я опасался, что вы не придете.

— Правда, я военный, преподобный отец, — перебил с живостью капитан, — но всегда уважал духовных лиц; кроме того, вы напоминаете мне одного человека, который принимал участие в моем воспитании и к которому я сохранил в душе глубокую преданность. Память о его доброте, запечатленная неизгладимыми чертами в моем сердце, была бы лучшим ходатайством за вас.

— Простите, граф, — сказал отец Санчес с чувством, которое тщетно силился скрыть, — благодарю вас за благосклонные слова… Не угодно ли вам сесть? — прибавил он, подвигая кресло. — Так удобнее разговаривать, а я должен сообщить вам много важного.

Капитан слегка отстранил предложенное кресло.

— Святой отец, — сказал он с почтительным поклоном, — я стою перед вами с непокрытой головой и не пряча лица. Вы знаете, кто я. Вас я еще не видел ни разу и даже не знаю, действительно ли передо мной находится преподобный отец Санчес, капеллан асиенды дель-Райо? Не окажете ли вы мне чести откинуть ваш капюшон, чтобы я мог удостовериться, действительно ли вы то лицо, за которое выдаете себя?

— Разве моя ряса не говорит, кто я?

— У нас, военных, есть поговорка, немного пошлая, правда, но тем не менее справедливая: «Не всяк тот монах, на ком клобук».

— Не стану теперь обсуждать с вами этот вопрос, граф, ограничусь лишь замечанием, что часто лучше скрываются с открытым лицом, чем под маской.

— Что вы хотите сказать, отец капеллан?

— Не более того, что говорю, граф. Если бы я в свою очередь спросил вас, действительно ли вы граф де Кастель-Морено, кто знает, не испытывали бы вы затруднения при ответе.

Лоран прикусил губу и вспыхнул от гнева при таком неожиданном и метком выпаде.

— Все здесь знают меня под этим именем, — ответил он уклончиво.

— Здесь — бесспорно, — многозначительно заметил монах, — а в других местах?

— То есть как «в других местах»?

— Ну, в Европе… в Испании, например, на Санто-Доминго, на Тортуге и не знаю где еще, разве вы известны под этим именем?

— Подобные слова, произнесенные таким тоном, требуют немедленного объяснения! — вскричал молодой человек, гордо вскинув голову.

— Какое объяснение могу я дать, граф? Вы как будто сомневаетесь во мне, я — в вас… мы квиты. Я только хотел показать вам, что спрашивать всегда легко, но отвечать подчас бывает очень трудно.

— Не уклоняйтесь от прямого ответа, преподобный отец, говорите открыто, как подобает человеку честному. Не я разыскивал вас, вы сами изъявили желание говорить со мной; следовательно, вы и должны подать пример откровенности.

— Я согласен с этим, граф, вы правы. Если же я подам вам, как вы говорите, пример откровенности, вы последуете ему?

— Не будем тратить времени на пустые слова, преподобный отец: вы знаете меня, я в этом убежден. Вы даже могли открыть причину, которая привела меня в эти края. Как видите, я вижу вас насквозь, и оспаривать это — напрасный труд.

— Сознаюсь, что…

— Я угадал, верно? Простите, преподобный отец, я человек военный и привык к краткости. Странное положение, в котором я нахожусь, требует величайшей осторожности; я не могу согласиться погубить или даже подвергнуть риску очень важные интересы, которые поставил себе целью жизни.

— Месть, хотите вы сказать, — тихо произнес монах.

— Быть может, и месть, — продолжал Лоран с легким содроганием. — Вы видите, что я молод, можете строить предположения о моем тщеславии и легкомыслии, но это заблуждение с вашей стороны, отец мой. Горе рано старит человеческое сердце, а я смолоду узнал, что значит страдать. Мне двадцать восемь лет, но в душе я чувствую себя пятидесятилетним. Я не знаю вас, не знаю, кто вы, однако угадываю, не понимая причины, что вы принимаете во мне участие. Тем не менее, пока мы будем в нынешних отношениях, наш разговор ни к чему не приведет, так как обмен мыслями между нами невозможен. Итак, остановимся на этом и позвольте мне уйти. Я убежден, что вы не желаете мне зла, и даже не требую от вас слова хранить мою тайну, которую вы открыли Бог весть каким образом. Прощайте, отец мой, да хранит вас Господь!

— Постойте! — с живостью воскликнул монах. — Так расставаться нельзя. Я долго ждал минуты свидания и не могу потерять вас опять. Вы требуете, чтобы я открылся вам?

Пусть будет по-вашему. Смотрите, граф, враг ли перед вами!

Быстрым движением монах откинул капюшон, и свет упал прямо на его спокойное и прекрасное лицо, слегка бледное от внутреннего волнения.

— Вы?! Это вы, отец мой?! — страшным голосом вскричал Лоран. — Сердце не обмануло меня! О, Господь должен был послать мне эту неизъяснимую радость после всей скорби, которую мне довелось вывести!

— Возлюбленный сын мой! — воскликнул монах голосом, в котором слышались слезы. — Наконец-то!

Он раскрыл объятия, и молодой человек упал к нему на грудь.

Долгое время провели они таким образом, сердце к сердцу, безмолвно проливая слезы.

В эту минуту незнакомая дама в трауре и в длинном креповом покрывале, с бледным, как у покойницы, лицом, но с чертами замечательной красоты, остановилась у двери и с безграничной нежностью смотрела на происходившую сцену, не думая удерживать слезы, струившиеся по ее щекам.

Лоран опустился в кресло, монах сел рядом, взяв его за руку.

— Милое дитя, — сказал старик с чувством, которое так и рвалось наружу, — я не могу насмотреться на тебя, не могу налюбоваться; ты именно такой, каким представляла мне тебя память сердца: прекрасный, гордый, храбрый…

— Отец мой, зачем вы так долго скрывались от меня? Я был бы счастлив знать, что вы поблизости, говорить о моей матери, святой страдалице, которая теперь на небесах молится за своего сына, о бедном дедушке, также сраженном горем!

— А твоего отца, дитя, ты разве вспоминать не хочешь? Молодой человек вскочил, смертельно побледнев, грозно нахмурив брови, стиснув зубы и бросая вокруг огненные взоры, точно ангел-мститель.

— Отец! — вскричал он нечеловеческим голосом. — Господи! Разве был у меня когда-нибудь отец?! Я ненавижу это чудовище, которое из гнусного расчета хладнокровно стало палачом целого семейства! Хотел бы я видеть его сраженным, дрожащим у моих ног, молящим о пощаде со следами стыда и раскаяния, и с наслаждением погружать ему в грудь кинжал, медленно, чтобы подольше продлить его муки!

— О сын мой! — скорбно воскликнул монах.

Но Лоран в порыве холодного гнева, который был вдвое сильнее оттого, что долго сдерживался, продолжал, не заметив этого восклицания:

— К несчастью, он для меня недосягаем; но если он вне моей власти, то я покараю его в его единоплеменниках! Клянусь в неумолимой ненависти к корыстным и кровожадным испанцам, которые стали убийцами целого рода! Клянусь вести войну с низкими палачами без жалости, без отдыха и пощады! При свете пожаров, которые поглотят их города, при криках отчаяния их жен и детей, умерщвленных без милосердия, я начертаю кровавыми и огненными буквами эту месть всему народу, раболепному соучастнику презренного, который отрекся от меня… меня, своего сына!..

Неистовый гнев молодого человека походил на сумасшествие. В эту минуту его пламенная душа вся выливалась наружу, страсть прорывала все плотины, воздвигнутые благоразумием; гордый капитан превращался в какого-то бесноватого, в демона.

— О Боже мой! — прошептал монах с унынием бессилия. — Что делать? Как заставить его очнуться?

Но вдруг Лоран провел рукой по влажному лбу, его губы дрогнули от горькой улыбки, и тихим, почти детским голосом, который поражал резким переходом от недавнего неистовства, он сказал:

— Простите, отец мой, я не прав, что увлекся, но совладать с собой не имел сил. Ради Бога, не говорите мне больше о чудовище, которое называете моим отцом; никогда не упоминайте о нем, если не хотите свести меня с ума. Только два страшных чувства во мне и сохранились: ненависть и месть! Они гложут мне сердце денно и нощно.

Внезапно он почувствовал на плече руку, и нежный голос шепнул ему на ухо:

— А любовь?

Лоран вздрогнул и быстро оглянулся. Женщина, о которой мы упоминали выше, стояла перед ним бледная и улыбающаяся.

— Боже мой! — пробормотал он, закрывая руками лицо. — Это сон или я помешался? Такое сходство…

— Ты ошибаешься только наполовину, дитя, — нежно продолжала дама, заставив его опустить руки и поглядеть ей прямо в лицо, — я сестра твоей матери.

— Вы?! — вскричал он. — Вы живы! О-о! /

Душевное потрясение было слишком сильно, оно сломило могучую натуру. Молодой человек пошатнулся, точно пьяный, машинально протянул руки вперед как бы для того, чтобы удержаться, и вдруг рухнул наземь, точно сломанный яростным порывом урагана дуб.

Он лишился чувств.

Очнулся он уже на кровати отца Санчеса; трое лиц вокруг него с напряженным вниманием ждали, когда он откроет глаза.

Сперва он ничего не помнил, как часто бывает в подобных случаях.

— Гром и молния! — пробормотал он. — Что это со мной? Я совсем разбит. Уж не упал ли я? Эй, Мигель, Шелковинка, вставайте, сони!..

Вдруг взгляд его остановился на Хосе.

— А-а, это вы, друг мой, — с усилием произнес он. — Теперь помню. Помню! — вскричал он душераздирающим голосом и закрыл лицо руками.

Он зарыдал.

Отец Санчес приложил палец к губам, прося всех соблюдать тишину.

Прошло около четверти часа.

— Эй, капитан! — вдруг окликнул Лорана индеец, предварительно переглянувшись с монахом. — Вы не забыли, что вас ожидает Монбар?

При этом имени нервное содрогание потрясло все тело молодого человека; страшным усилием воли он поборол свою скорбь и вскочил на ноги.

— Монбар! — вскричал он. — Я готов!

— Но ведь вам известно, что это мы должны отправиться к нему, — возразил проповедник.

— Да, да, любезный Хосе, мы немедленно отправляемся. Тут его взгляд упал на монаха и даму, которые стояли на коленях у его изголовья.

— О, как вы заставили меня страдать, — скорбно прошептал он. Но благодарю Бога за великую радость, что увидел вас, тогда как — увы! — давно уже считал умершими.

— Господь сжалился над нами, — грустно улыбнулась дама.

— Итак, я не ошибся? — продолжал Лоран. — Сведения, сообщенные мне незнакомым почерком, были верны?

— Это я писал, — пояснил монах. — Я также дал клятву отыскать несчастную сестру вашей бедной матери, увы, еще более достойную сожаления, потому что она была жива и находилась во власти гнусного похитителя.

— О, я убью этого человека! — глухим голосом пробормотал Лоран. — Останьтесь, Хосе, не уходите, друг мой, — прибавил он, обращаясь к индейцу, скромно отошедшему в сторону. — От вас у меня не может быть тайн… Продолжайте, отец мой.

— Увы, бедное дитя! Когда мне наконец удалось разыскать несчастную, было уже поздно спасать ее. Презренный похититель насильно вступил с ней в брак, она стала матерью. Не имея возможности спасти ее, я посвятил себя ей навек и больше уже не расставался. Напрасно ее муж старался избавиться от меня: ни просьбы, ни угрозы, ничто не помогло; я владел его тайной, он был в моих руках.

— Почему же вы раньше не предупредили меня? — с укоризной проговорил Лоран.

Монах уныло покачал головой.