А дядя Миша уже ставил чайник и, усмехаясь, глядя хитро на Сашу, сказал:

— Куда же мы едем? — спросил дон Мигель.

— А воду-то я оттуда и беру, откуда ты пить мальчонке запретил… Фома ты неверующий, одно слово!

— К Кутонепи, — ответил Курумилла.

Через десять минут они уже выбрались из города и ехали по открытой степи.

— Она ж холодная, простудиться мог, — покраснел художник. — А мне отвечать за него перед дедом…

— Да не того ты боялся, я ж говорю, Фома… Ты за желудок его побоялся, что вода эта — грязная, стоялая, а там, глупый ты человек, и святой родник, целебный… А перед дедом чего отвечать — за него самого отвечать придется, потому как — все мы упертые, души у нас огрубели, и собственные грехи нам стали в радость. Тяжко идти человеку, а он на Бога ропщет, не на себя. И грехи свои продолжает лелеять, пестовать, так свыкся с ними, что и расстаться не может. Смешные мы люди.

ГЛАВА XXV. Встреча

— Ты только пропаганду-то свою религиозную не разводи, — рассмеялся художник. — Все равно — сколько со мной бьешься, а никак не обратишь.

Доехав до того места, где тропинка раздваивалась, Курумилла остановился. Двое всадников последовали его примеру.

— Ну, — развел руками дядя Миша. — Я и не могу обратить никого, не святой. Обращает только Господь, а если тебя не обратил — значит, пока не видит в тебе готовности и ума понять и принять Истину. А мальчика Он уже к себе приблизил, так что…

— Вот ваша дорога, — сказал вождь арауканов. — В конце этой тропинки вы увидите костер Кутонепи, а я должен с вами здесь расстаться.

Он долго и ласково смотрел на Сашу, потом тихо добавил:

С этими словами Курумилла повернул лошадь и ускакал в противоположную сторону, махнув им рукой на прощанье.

— Наши с тобой слова все пустые, Он ему сам все скажет, и за руку возьмет, и отведет туда, куда нужно. Мы же с тобой — только проводники, помощники, чтобы не дать бесам заблудить мальчонку, запутать, чтобы беду отвести.

Оставшись одни, генерал и дон Мигель придержали лошадей и поехали дальше легким галопом.

Он дотронулся мягко до его руки.

Всадники так были погружены в свои мысли, что почти целых полчаса ехали рядом, не обменявшись ни одним словом. Вдруг на повороте тропинки, в тридцати шагах от них, они увидели всадника, стоявшего посреди дороги и как бы умышленно преградившего им путь.

Потом они пили травяной чай — удивительный, вкусный. Саша, глядя, как горит в печке огонь, окончательно сомлел, почувствовал, как слипаются глаза, а дядя Миша понял это и поднялся:

— Э, братишка, ты совсем сейчас заснешь, со стула свалишься, упадешь, а нам тебя потом собирай да в постель неси! Пойдем-ка с Богом простимся и — спать…

Дон Мигель и генерал инстинктивно сунули руки в седельные кобуры.

Они были пусты.

— Да не трогай ты его, пускай спит, сам и помолишься за него…

— Что делать? — спросил асиендадо своего спутника.

— А когда я ем, он насыщается? — засмеялся дядя Миша. — Ничего, пусть привыкает потихоньку. А то вот тебе — и поговорить в трудную минуту не с кем бывает, небо твое пустынное, одинокое, и некого на помощь позвать…

— Ба! Ехать вперед… Мы только что избавились от гораздо большей опасности, чего же нам бояться теперь? Я и мысли не допускаю, чтобы этот таинственный незнакомец, который стоит перед нами, как конная статуя, намерен был причинить нам зло.

— Я в людей верю и их на помощь позову.

— На все воля Божья! — прошептал дон Мигель и пришпорил лошадь.

— Людей? А, ну конечно, в кого же и верить еще, как не в людей, — усмехнулся дядя Миша. — «Видеши бо во гробе брата своего бесславна и безобразна». В кого и верить, вот придет он к тебе и окажет всяческую посильную помощь в тяжелый твой миг… А если таково твое несчастье, что человек этот самый, даже самый чудесный, замечательный, безгрешный, — тебе помочь не сможет, а совсем другая тебе будет нужна помощь-то? К кому будешь адресоваться? К тарелке летающей с зеленым гуманоидом, что ли? Или Зевса начнешь призывать?

Шагах в десяти от незнакомца всадники ловко осадили лошадей.

— Добрый вечер, кабальеро, — дружеским тоном крикнул им незнакомец.

— Да хоть и Зевса, человек свободен…

— Добрый вечер! — отвечали в один голос дон Мигель и генерал Ибаньес.

— Ну, вот и сиди со своей придуманной свободой, только не спрашивай, почему у тебя вместо монастыря одни каменья получаются, — улыбнулся дядя Миша. — Или у зевсов своих спроси, может, ответят они тебе…

— Приветствую вас, дон Мигель Сарате, — продолжал незнакомец, — и вас также, генерал Ибаньес. Я очень рад, что вы целы и невредимы вырвались из когтей генерала Вентуры, который, если бы только это зависело от него, наверняка не выпустил бы вас живыми.

Саша испугался, что этот их спор перерастет в ссору, но — кажется, эти двое, несмотря на то что спорили яростно и неистово, были друг к другу привязаны искренне, и чувствовали друг друга лучше и тоньше, чем это можно было выразить словесно.

— Кабальеро, — отвечал дон Мигель, — благодарю вас за ваше доброе пожелание, но вы доставили бы мне большее удовольствие, если бы сняли маску.

Потом была его первая молитва — и он до сих пор помнит это ощущение — сначала трудно, и слова непонятные, и то, что говорит дядя Миша, непонятно, а по щекам вдруг начинают течь слезы, и из темноты в душе рождаются лучики света и надежды, а слезы все сильнее, потом вдруг начинаешь понимать слова и что это про тебя, и спать уже не хочется…

— Господа, вы сильно разочаруетесь, когда я сниму маску, потому что вы меня совсем не знаете. Не сердитесь же на меня за то, что я не исполню вашего желания, и знайте, что я самый искренний ваш друг.

— Помилуй нас, Господи, помилуй нас; всякаго бо ответа недоумеюще, сию Ти молитву яко Владыце грешнии приносим: помилуй нас, — говорил дядя Миша, а Саша не мог оторвать взгляда от глаз на бумажной иконе — таких внимательных, светлых, и ему казалось, что Тому, Кто на иконе, больно, и он, Саша, тоже виноват в этой боли, и было так невыносимо, так странно, так хотелось утонуть в этих глазах, успокоить, потому что Саша видел там Любовь, а Любовь была до этого момента — безответной. «Я ведь не знал…» — Господи, помилуй нас, на Тя бо уповахом; не прогневайся на ны зело, ниже помяни беззаконий наших, но призри и ныне яко благоутробен, и избави ны от враг наших; Ты бо еси Бог наш, и мы людие Твои, вси дела руку Твоею, и имя Твое призываем… Милосердия двери отверзи нам, благословенная Богородице, надеющиися на Тя да не погибнем, но да избавимся Тобою от бед: Ты бо еси спасение рода христианскаго, — продолжал молитвы дядя Миша, и, когда он кончил и посмотрел на Сашу, тот почувствовал, что сейчас произошло нечто важное, пока еще непонятное, что он сейчас сделал первый шаг, и шаг этот — не в пустоту. — Спаси, Господи, за молитвы, — серьезно сказал дядя Миша.

Оба мексиканца вежливо поклонились.

Незнакомец продолжал:

— Да это же вам спасибо, — смутился мальчик. — Я и не молился…

— Я знал наверняка, что, получив свободу, вы отправитесь к храброму французскому охотнику, поэтому я решил дождаться вас здесь, чтобы сообщить вам очень важное известие, близко касающееся вас.

— Я вас слушаю, кабальеро, — отвечал дон Мигель невольно начиная волноваться, — и заранее прошу вас принять мою искреннюю благодарность за ваш благородный поступок по отношению ко мне.

— Вы поблагодарите меня за это в свое время, дон Мигель… Теперь я только сообщаю вам важное известие, но впоследствии я надеюсь и помочь вам.

— Ты плакал, — сказал дядя Миша. — А слезы иной раз сильней слов. Куда больше — молитва… — И, вернувшись к себе прежнему, деловито сказал: — Ну, лампадку-то я тебе оставлю. Чтобы ангелу-хранителю тебя видно было. Спокойно спи, тут рядом место святое, святые мученики — наши лучшие заступники…

— Говорите, говорите, кабальеро! Ваши слова невольно возбуждают мое любопытство, и я горю нетерпением узнать новость, которую вы хотите сообщить мне.

Незнакомец печально покачал головой. Затем он снова заговорил:

Он ушел, тихонечко затворив за собой дверь. Саша довольно долго не мог заснуть. Как в тумане, слышал обрывки их беседы, хотя они и старались приглушить голоса, иногда что-то долетало. Они спорили, и Саша обнаружил, что почему-то больше соглашается с дядей Мишей. Дядя Миша говорил как-то удивительно понятно и красиво и словно утешал Сашу. «Ни в телесном, ни в каком бы то ни было виде, — говорил художник, — данный человек нигде и никогда не повторится. По смерти его ожидает то же, что было до рождения, — небытие… С разрушением тела прекращается существование данной личности». А дядя Миша усмехнулся, заметил на это, что уже читал подобные глупости сто лет назад, в настольной книге атеиста, которая не может служить образцом мудрости. И добавил: «Вместо христианской веры в свое вечное бессмертие предлагается мрачная и безысходная вера в вечную смерть. От этой безысходности веет ужасным холодом. И чтобы человек не отчаялся окончательно, атеизм вместо идеи личного бессмертия предлагает ему какую-то жалкую пародию: „Человек продолжает свое существование в памяти людей, в книгах, творениях искусства, машинах, домах и других плодах своей жизни…“ Как не ужаснуться от этой диавольской философии и не поразиться величием христианства?!» — «Что же, по-твоему, смерть?» — спрашивал художник. «А нет ее, — сказал на то дядя Миша. — Нет. И бояться нечего. Как сказал Антоний Великий: „Смерти не следует бояться, ибо она есть бессмертие“.»

— Прошло уже целых два месяца, дон Мигель, с того времени, как вы арестованы благодаря предательству Красного Кедра и заключены в Санта-Фе. Много событий произошло за это время. Вечером в день вашего ареста, в тот самый момент, когда вы отдавали свое оружие, ваша дочь была похищена Красным Кедром.

Саше так понравилось, что он улыбнулся. Эти слова были связаны и с ним, и с матерью, и с монастырем. Он даже повторил тихонечко: «Смерть есть бессмертие». И мать его тоже жива, просто по-другому. А существовать в чьей-то памяти ему не хотелось. И если мама не писала книг и картин, что же она — должна была исчезнуть совсем? Нет, ему понятнее и ближе то, что говорит дядя Миша.

— Моя дочь! — вскричала асиендадо. — Что же делал в это время Валентин, которому я поручил ее и который поручился мне за нее?

Он хотел еще послушать, но, несмотря на сопротивление, он все-таки растворился во сне. Ему снились монастырь и мальчик его возраста, почему-то очень плохо говорящий по-русски, и старик, который единственный понимал этого странного мальчика, — они молились вдвоем на музыкальном, таинственном языке, и он не понимал ни слова, но откуда-то знал, что они молятся — за него.

— Валентин сделал все возможное для ее спасения, но что может сделать один против двадцати?

А потом старик вдруг обернулся и посмотрел на Сашу.

Дон Мигель печально опустил голову.

— Горевать не надо, — сказал он. — Твоя мама не умерла, а перешла в другой, вечный мир, ибо тело — из земли и в землю пойдет, а душа — от Бога, к Богу и пойдет. Эта наша жизнь временная и наполнена разными скорбями, и никто не может их избежать… Мама твоя теперь избавилась от всех земных скорбей и будет жить вечно в другом мире, где нет конца. И весь род человеческий, от Адама до Второго пришествия Спасителя на землю, пойдет туда.

— После бесполезных и долгих поисков одному человеку с чудесной помощью отца Серафима удалось ночью вырвать донну Клару из рук похитителей, но Красный Кедр узнал об этом каким-то непостижимым образом и снова похитил ее.



— О! Я отомщу ему за это! — скрежеща зубами от ярости, вскричал асиендадо.

Кофейня, в которой они решили поговорить, была местом достаточно странным и эклектичным. Казалось, хозяин просто разрывается между двумя своими пристрастиями — с одной стороны, стены были увешаны неплохими репродукциями Брейгеля и Гольбейна, в то же время присутствовали в оформлении некие нотки декаданса начала прошлого века. Лика всегда грустно улыбалась, когда слышала про век, в котором родилась, — «прошлый». Однако — что было поделать с этой юной самоуверенностью нового, только что родившегося тысячелетия? Она даже иногда переиначивала фразу: «Я полный хлам, мне двадцать пять» на: «Я полный хлам, я родилась в прошлом веке».

Глаза незнакомца метали молнии сквозь отверстия маски.

Располагалась кофейня в очень удачном месте — с одной стороны был музей. Рядом — буквально в двух шагах знаменитая своими нетрадиционными взглядами и одиозными выставками арт-галерея. С другой же стороны мирно и спокойно проживали традиционные художники — в доме на верхнем этаже располагались их мастерские. Чуть подальше находилось художественное училище, еще дальше — консерватория, еще дальше — музыкальное училище. Так что в этом кафе народу всегда было много, и народ в основном бывал творческо-элитарно-богемный. Может быть, поэтому владелец кофейни сделал ее такой, какими виделись ему кафе начала двадцатых годов прошлого века?

— На биваке Валентина вы увидите вашего сына и отца Серафима… Сегодня вечером Красный Кедр вместе с отрядом гамбусинос должен отправиться в степи Рио-Хилы на розыски золотой россыпи, о которой ему сообщил монах Амбросио.

На центральной стене было сделано целое панно, на котором грустный Пьеро и неприятная, похотливо-вычурная Коломбина застыли в неестественных позах, наблюдая за Арлекином, изогнувшимся в издевательском поклоне с высокомерной ухмылкой. Там же, возле стены, грустно стоял одинокий рояль — говорят, тут бывали вечера романса, поэты читали свои стихи, и, несомненно, было что-то еще интересное для неведомого хозяина… Судя по его увлечению началом прошлого века, тут могли проходить даже музыкально-спиритические утренники. Приходят люди попить кофе или горячего шоколаду — а Коломбина вдруг улыбается, подмигивает, скверным голосом начинает распевать: «Я ехала домой». И Пьеро ей подтягивает. Лика так себе эту картину живо представила, что ей на самом деле показалось, будто эта мерзкая Коломбина на нее как-то чересчур осмысленно и пристально посмотрела. И уголки губ приподнялись слегка — обнажились зубы, больше похожие на клыки, небольшие, белые, но очень острые.

— Брат Амбросио! — проговорил вне себя от удивления асиендадо.

— Да, ваш прежний капеллан. Он был шпионом скваттера, открыл ему все ваши планы и указал ему, как проникнуть в асиенду, чтобы похитить вашу дочь.

«До чего неприятное место, — подумала Лика. — Название тоже вычурное: „Декаданс“. „Давай вечером умрем весело, поиграем в декаданс“…» Она вздохнула. Надо было встретиться в обычной забегаловке на углу. Может, не такое престижное место, но там на стенах не рисуют готично-гламурных уродцев. Которые к тому же так невоспитанны, что пялятся на тебя, хотя это — совершенно неприлично.

— Хорошо! — прошептал глухим голосом дон Мигель. — Я не забуду этого.

Впрочем, к чести данного заведения, кофе тут был отличный. И маленькие пирожные — восхитительные, настоящие, украшенные взбитыми сливками. К тому же все было недорого, может быть, потому в основном тут клубилась молодежь и — интеллигентно-улыбчивые старушки. Наверное, истинные приверженцы декаданса подойдут позже, поскольку ночью умирать веселее и денег за это дерут больше.

— Какое странное место, — заметила Лика.

— Красный Кедр берет с собой вашу дочь в прерии.

Ей казалось, что Дима, хоть и старается выглядеть безмятежным, все-таки чем-то обеспокоен. Вот и сейчас — она словно вырвала его своим вопросом из плена собственных мыслей, он поднял глаза, посмотрел на нее — как будто соображал, кто она, откуда взялась, и — как они оба сюда попали. Но наверное, ей только казалось. Дима улыбнулся своей обычной насмешливой улыбкой и сказал, подражая голосом птице Додо из «Алисы»:

— Я последую за ним, хотя бы для этого мне пришлось пройти тысячу миль, — сказал твердым голосом дон Мигель. — Благодарю вас за то, что вы так подробно сообщили мне это. Но почему вы так сильно интересуетесь мною, хотя, как вы сами говорите, я даже не знаю вас?

— Это очень странное место!

— Позже вы узнаете, дон Мигель, а теперь, прежде чем проститься с вами, я хочу сказать вам еще одно слово.

Лика, не удержавшись, рассмеялась.

— Я вас слушаю, кабальеро.

— «Ну вот и славно, хоть кто-то под луной, таящей скорби будущего, не потерял способность веселиться», — проговорил Дима, и почему-то Лике почудилось, что это не цитата, что он на самом деле так думает… — Так вот, драгоценная моя Гликерия, — начал Дмитрий, — насколько я понял, вы чрезвычайно одарены Богом и природой, и, возможно, именно ваша помощь окажется бесценной. Да и тебе, Лик, заработок ведь нужен, так? На наших ставках далеко не уедешь, дальше собственной дачи не разбежишься… А есть люди, согласные трезво оценить наши дарования. То есть — не просто оценить, но и оплатить.

Она не понимала его. Смотрела и глупо улыбалась.

— Не говорите никому — ни французскому охотнику, ни вашему сыну о нашей встрече. Пусть эта тайна умрет в вашей груди. Когда вы приедете на Дальний Запад и найдете на одной из стоянок кусочек красного дерева с отпечатком лошадиной подковы, то встаньте в полночь и постарайтесь выйти из лагеря так, чтобы никто не следил за вами. Когда вы будете в ста шагах от лагеря, в густой и высокой траве, свистните три раза. Вам ответят точно таким же свистом, и тогда вы узнаете все, что вам нужно знать, но чего я не могу сообщить вам теперь.

— Лика, — позвал он ее тихонечко. — Я думаю, что сейчас я делаю тебе очень выгодное предложение. Человек, которому я хочу тебя порекомендовать, очень солидный, это фигура, фи-гу-ра, понимаешь? Он известен. И фирма у него солидная…

— Хорошо, благодарю вас еще раз. Я сделаю так, как вы говорите.

— Я уже слышала про его солидность, мне даже страшно, — остановила Лика. — То есть ты мне предлагаешь заняться подпольным, противозаконным бизнесом…

— Вы мне даете слово?

— Клянусь честью дворянина! — отвечал дон Мигель, снимая шляпу.

— Ли-ка! Каким противозаконным? Что ты придумываешь? Это же не черный антиквар, это известная фирма! И Борис Георгиевич человек знаменитый, да больше тебе скажу — он очень православный человек, в отличие от нас с тобой, а ты его записала в преступники! Просто он поднялся на антиквариате, мощно поднялся, кто спорит — ну, так дед его известный коллекционер… Вот я вас познакомлю, и ты сама убедишься — он замечательный человек! Лика, нам вообще повезло, что он решил открыть собственную реставрационную мастерскую! Там совсем другие перспективы!

— Я принимаю вашу клятву, прощайте.

Он говорил так убедительно и горячо, что Лика почти сдалась. «Может быть, ты и прав, — хотела уже сказать она. — Может быть. Я не знаю, почему я сейчас против твоего предложения. Я должна подумать».

— Прощайте!

— Но ты знаешь, откуда у него иконы? Вся эта его коллекция, на которой он поднялся, как ты выражаешься? Может быть, это иконы краденые? Из храмов?

Дима усмехнулся, взял сигарету, затянулся.

Незнакомец вонзил шпоры в бока лошади, ослабил поводья, и животное понеслось вперед, как бы подхваченное вихрем.

— Кажется, тут нельзя курить, — нахмурилась Лика. — Сейчас будет скандал.

— Не будет. Это кафе моего… знакомого. А по поводу икон, неправедно приобретенных… Лика, а ты сейчас в музее реставрируешь образ Архангела Михаила, да? А ты знаешь, откуда в музее появился этот образ?

Оба всадника долго следили за незнакомцем глазами, любуясь грацией и гибкостью его движений.

— Нет, — призналась Лика. — Но это музей. Тут же все принадлежит…

Наконец, когда лошадь и всадник исчезли вдали, дон Мигель, задумчиво опустив голову, поехал дальше. Потом он снова выпрямился и, обращаясь к генералу, проговорил:

— Кто может быть этот человек?

— Народу, ага, — перебил он и зло рассмеялся. — Поэтому все лежит в запасниках. Заметь, что богатства у нас так много, что даже не все успеваем учесть. Зато в храмах старинных икон ты найдешь мало. В основном — современная мазня, иной раз даже не соблюдающая канонов. Лика, ты сама говорила, что глаза у музейных икон пустые, больные, потому что им молиться надо, а они у нас — спрятаны от того самого народа! И ты думаешь, они все вот так к нам из экспедиций попадают? Нет, милая… Вот та икона с выцарапанными глазами — это, например, нам на реставрацию мужик из Сербии привез. Он ее из храма, разрушенного албанцами, «спас», проще говоря — украл он ее! И назад возвращать не собирается! Продаст потом тому же самому коллекционеру, антиквару, и — все дела! Да и сама музейная коллекция — присмотрись внимательнее, откуда там все это? Или ты не знаешь, что она создавалась в те самые первые годы советской власти, когда эти иконы, ковчеги-мощевики, кресты наперсные, кресты-мощевики… Лика, милая, как ты думаешь, откуда это все?

— Я знаю его не больше, чем вы, — отвечал его друг. — Но, клянусь вам, я последую за ним, хотя бы для этого мне пришлось обыскать все кусты и пещеры в пустыне.

— Как! — воскликнул дон Мигель. — Вы поедете со мной?

Она молчала. Она не знала, что ему ответить. По сути он был прав. Лика и сама часто думала, что в том, что икона находится в музее, есть что-то неправильное, нечестное, но разве там, у антиквара, который превращает это в бизнес, — не хуже?

— Неужели вы сомневались в этом, дон Мигель? Этим вы только оскорбили бы меня. Вам будет мало всех ваших друзей, чтобы отправиться на розыски вашей дочери и наказать по заслугам этого демона-скваттера, этого гринго. Нет, я не покину вас в такое время — это было бы величайшей подлостью. — прибавил он с улыбкой. — Для меня, пожалуй, будет даже лучше, если правительство позабудет немного о моем существовании.

— Дорогая моя Лика, я тебе сейчас процитирую совсем не собственную мысль, а ты подумай над этими словами, ладно?

— Благодарю вас, друг мой, — отвечал асиендадо, протягивая руку, — я знаю, как вы преданы мне и меня может только радовать это новое доказательство вашей дружбы…

Он наклонился к ней совсем близко и, глядя в глаза, сказал, четко проговаривая каждое слово:

— Которое вы, конечно, и принимаете? — перебил его генерал.

— «Помещение и удержание иконы в музее — это кощунственное деяние, когда у священного отнимается его сакральный статус. И более того — здесь священное уничтожается и унижается под предлогом того, что в музее ему будет лучше — уютнее и теплее». Это не мои слова, Лика. Поверь мне, нет особенной разницы между тем же музеем и коллекцией антиквара. Впрочем, я бы сказал, есть. У антиквара условия содержания икон лучше, чем в нашем хранилище. Так что — думай, Лика. Пока время есть…

— От всего сердца, — отвечал дон Мигель. — Помощь такой твердой руки и мужественного сердца могут оказать мне громадную услугу при моих грустных обстоятельствах.

— Сколько? — спросила Лика.

— Отлично! Итак, мы покончили с этим вопросом… Мы поедем вместе! И, клянусь вам, мы освободим донну Клару.

— Неделю, — развел он руками. — Он собирается сделать свой музей. Так что — не такой он плохой, как видишь. Не лишен благородства.

— Дай Бог! — прошептал грустно асиендадо.

Через четверть часа они подъезжали уже к лагерю Искателя Следов.

«Если б был не лишен, отдал бы в храмы эти иконы», — усмехнулась она про себя.

— Хорошо, я подумаю, — кивнула тихо.

ГЛАВА XXVI. Красный Кедр

«Может быть, Дима действительно — прав. „Священное уничтожается и унижается“. Я ведь и сама это чувствую. Так — в самом деле, какая разница, где это происходит?»

Валентин не более четверти часа тому назад узнал от Единорога о результатах его переговоров с губернатором Санта-Фе и об освобождении пленников и с нетерпением ожидал их прибытия. Завидев их издали, он вместе с доном Пабло и миссионером поспешил к ним навстречу, тем более, что всадники тоже уже заметили их и во весь опор летели к ним.

Краски вечера потускнели. Словно кто-то их смазал. Осталась только горечь — странная такая, как будто тебя обманули. А еще она первый раз посмотрела на Диму без симпатии. Как-то он сейчас стал ей неприятен. Она даже заметила, что, когда он улыбается, у него один уголок губ поднимается вверх, а второй опускается вниз и улыбка получается пренебрежительная. «Странное место, тут все кажется хуже, как будто невидимый художник наносит нарочно мазки, придающие нормальным человеческим лицам уродливые черты. Призванный разрушить красоту… Где я слышала эти слова? Откуда они? Призванный. Откуда? Из ада. Все просто. И Дима виноват лишь в том, что привел меня сюда. А у меня сейчас — какое лицо? Да в принципе — не в нем дело. Как бы до души этот мазила не дотронулся своей бездарной кистью…»

Но если в голову пришли такие мысли, значит, дотронулся.

Свидание отца с сыном и Валентина с его друзьями было очень трогательным.

Нет, она это опять придумывает. Она подняла глаза — Дима смотрел на нее, слегка улыбаясь. «Точно мысли мои подслушал», — пришло ей в голову. И повторила:

Беседа их, которая продолжалась несколько часов, всецело была посвящена обсуждению двукратного дерзкого похищения молодой девушки и тех мер, которые следовало предпринять для ее освобождения.

— За неделю я что-нибудь решу.

Отец Серафим хотел вместе с Единорогом проникнуть в селения команчей и надеялся встретиться со своими друзьями в прериях.

Вечером вернулся Курумилла. Араукан весь был в пыли, обильный пот струился по его лицу.

Он кивнул:

Валентин не задал индейцу ни одного вопроса до тех пор, пока тот не отдохнул немного, и только тогда он, положив руку на плечо, спросил:

— Подумай… И… Знаешь, я так думаю, что о моем предложении лучше пока ни с кем не говорить. То есть — не обсуждать это, понимаешь?

—Ну?

— Вообще-то я и не собиралась, — сказала Лика и почувствовала себя совсем плохо. Еще и обидел ее непонятно за что… Что за тайны мадридского двора?

— Курумилла видел их, — отвечал ульмен.

Дима понял, что она обижена, и постарался исправить положение:

— Хорошо! А много их?

— Лик, просто этот проект в стадии разработки, и пока еще…

— Десять раз столько, сколько у меня пальцев на обеих руках, и еще десять человек.

— Дима, — холодно прервала она его. — Я все поняла. Поверь мне, я никому не скажу об этом… таинственном проекте. И давай больше не будем. Я обещаю, я подумаю. И… мне уже пора. Знаешь, время позднее, мама будет волноваться, так что — пока!

— Карамба! — вскричал Валентин. — Неужели их так много? Нам будет очень трудно справиться с ними.

Она поднялась.

— И все они смелые охотники, — прибавил вождь.

— Подожди, я провожу тебя…

— А вы узнали, когда они отправляются?

— Не надо.

— Сегодня вечером, когда взойдет молодой месяц.

— Нет, я обещал.

«Да не надо мне исполнения обещаний!» — хотелось крикнуть ей. Но она посмотрела на него и развела руками — что с ним поделаешь, ему очень важно это обещание выполнить.

— Я понимаю их план, — проговорил охотник, — они хотят ночью перейти брод дель-Торо.

Лицо у Димы было несчастным, растерянным, обиженным. Лика ощутила вину — ну зачем она так, в самом деле? Он ведь прав, так и есть все. В конце концов — какая разница, где работать? Здесь, в музее — а откуда в музее иконы? И — ладно иконы, но ковчежцы-мощевики? Они — откуда? Хотя она почему-то все равно не могла сейчас представить себе, как это она, Лика, вдруг пойдет работать на крутолобого новорусского успешного антиквара — фу, нет, она даже вздрагивает, морщится от отвращения… При одной лишь мысли. Сколько бы он ей ни заплатил.

Курумилла утвердительно кивнул головой.

Но Димка тут точно ни при чем — он же хотел ей, Лике, помочь. Так что — зря она на него обиделась. Откуда ему было знать, что Лика так к этому предложению отнесется?

— Они придумали хорошо, — продолжал Валентин, — потому что, раз они переправятся через дель-Торо, они будут в пустыне, где им нечего уже будет бояться или, по крайней мере, они так думают. Да, как это ни досадно, а приходится сознаться, что негодяй Красный Кедр все-таки очень умный человек и умеет все предвидеть и обо всем позаботиться… Ну, да на этот раз ему придется иметь дело с людьми, которые не хуже его знают все эти штуки… Я беру это дело на себя и надеюсь, что с Божьей помощью я выиграю у него партию.

Они вышли на улицу — уже потемневшую, насупившуюся, как казалось Лике, переносившей по своей привычке собственные переживания на окружающее пространство, остановились у входа — Димка пытался отыскать перчатки, потом хлопнул по карманам — забыл…

— Что же теперь нам делать? — спросил дон Мигель.

— Подождешь меня? Я, кажется, их там оставил…

— Спать, — ответил Валентин. — У нас еще много времени впереди, и поэтому самое лучшее, что мы можем сделать теперь, это лечь спать. Собираясь вести борьбу с Красным Кедром в пустыне, мы особенно должны заботиться о своем здоровье. Поэтому необходимо дать отдых и душе, и телу.

Он снова исчез в кафе — Лике ничего не оставалось, как остаться у входа, наблюдая за ним через стеклянную витрину-окно.

Курумилла встал и через минуту вернулся с двумя винтовками, пистолетами и ножами.

А раньше тут было маленькое, уютное кафе рядом с булочной, в которую ездили со всего города, потому что тут был самый свежий и вкусный хлеб, вспомнила она. И — еще тут продавали необыкновенной красоты торты… Один раз она видела огромный торт, украшенный бледно-желтыми розами, а посередине была маленькая фигурка балерины. Лика долго-долго стояла, затаив дыхание, потому что ей казалось — еще мгновение, и эта сказочная воздушная фигурка оживет. Ах, какое это было чудесное время — Лика даже помнила чудесный сдобный запах из своего детства — каждый раз, когда они с мамой ездили в детский театр или в цирк, она обязательно тащила маму сюда, чтобы — пройти мимо, втянуть в себя запах праздника, и — оставить в себе на подольше…

— У моих братьев нет оружия, — сказал он, складывая свою ношу к ногам мексиканцев.

Последние горячо поблагодарили его. Предусмотрительность индейца, который позаботился обо всем, давала им возможность смело отправиться в пустыню.

Булочная эта была старинная, принадлежала до революции какому-то купцу. Потом ее конфисковали, и вот теперь — булочную снова забрал какой-то частник, только вот сделал из нее бестолковую кофейню с аляповатым интерьером, теперь тут больше не пахнет Ликиным детством, и Лика сама выросла настолько, что вернуться в детство никогда не сможет. Да и города, в котором Лика росла, тоже вообще-то больше не было. И мира. И это грустно, конечно, но, как говорила мама: «Если ты ничего не можешь исправить, Лика, самое правильное будет — с этим смириться и принять как неизбежность. Даже если ты не хочешь, чтобы это происходило. Просто — так будет легче тебе самой».

Через несколько минут все они уже спали глубоким сном.

И то, что сейчас ты стоишь тут, рядом с этой глупой витриной, смотришь туда — девочка со спичками, — а Димы все нет, а тебе хочется сейчас оказаться дома и не торчать тут, на темной улице, тоже — своего рода неизбежность. Глупо как… Она начала разглядывать людей там, за стеклом, люди были похожи на аквариумных рыбок, такие же беззвучные, попыталась увидеть аквариумную рыбку-Диму, пропавшего в поисках утраченных перчаток, и ей показалось, что она его видит — там, в самой глубине кафе, только никакие перчатки он не искал, а стоял и разговаривал с кем-то, забыв, что тут, на улице, его ждет Лика.

Воспользуемся их сном и возвратимся к Красному Кедру.

Она попыталась рассмотреть, с кем он разговаривает.

Разбив стекло, бандит одним прыжком проник в комнату.

И почти разглядела серый костюм, красный шарф, но остальное размывалось, рассыпалось, не желало принимать формы — один абрис, ничего больше, тень…

Донна Клара в испуге вскочила с постели и пронзительно вскрикнула, увидев неумолимого врага, неожиданно появившегося перед ней.

Самым странным было то, что рядом с ними сидела женщина, и Лика отчетливо видела ее — даже ровный ряд искусственных зубов, когда женщина смеялась, а вот того, с кем разговаривал сейчас Дима, — она не могла рассмотреть.

— Молчать! — прошипел угрожающим голосом Красный Кедр, замахиваясь на нее кинжалом, — если только вы крикнете еще раз, я вас зарежу.

Тень. Просто расплывчатая тень.

Бандит завернул несчастную девушку в ребосо, лежавшее на постели, взвалил ее на плечи и через окно спустился со своей ношей на улицу.

Но эта тень смотрела на нее, Лику. Пристально. И Лика чувствовала это, — немного усмехаясь, пытаясь проникнуть в Ликины мысли, понять ее получше.

Здесь к нему подошли его сообщники, и все направились к ранчо Койота.

Ей от взгляда тени было зябко и жутко, как будто она сама становилась такой же расплывчатой и зыбкой, она отвела взгляд, постаралась отойти от окна подальше, попыталась раствориться в темноте — а не в этой тени.

Дорогой бандиты не встретили никого.

На лбу выступили холодные капельки пота, Лике стало жарко, она даже набрала снега в ладони, прикоснулась к обжигающему холоду. «Что это, — спросила она себя, — что со мной? Я же большая девочка, я уже давно не придумывала самой себе страшилки, что со мной сейчас? Как тогда, в подвале, когда я прикоснулась к иконе…» Все кружилось у нее перед глазами, где-то смеялась женщина, ей показалось, что она сейчас упадет, а смех был таким громким, что хотелось закрыть уши ладонями, исчезнуть отсюда…

Гарот отворил дверь, зажег свечу, и похитители вошли в дом, заперев дверь на засов.

— Что с вами? Вам плохо?

Красный Кедр отнес полубесчувственную донну Клару в комнату, положил на кровать, вышел в залу и запер за собой дверь.

Она замотала головой — уходите, пожалуйста, не трогайте меня, это сейчас пройдет, — хотела сказать она.

— Ну, — весело сказал он, — дело сделано, овечка опять в овчарне. Верно я говорю, преподобный отче? Будем надеяться, что на этот раз она уже не ускользнет от нас.

— Подождите, я сейчас вызову «скорую»…

Монах улыбнулся.

— Нет, — смогла прошептать она одними губами. — Не надо. Со мной такое случается, это ерунда.

— По-моему, нам надо как можно скорее уходить отсюда, — сказал он.

— Ну, тогда прислонитесь вот тут, к стене…

— Почему?

— Потому что они знают теперь это местечко и, наверное, скоро снова явятся сюда.

Она послушалась его, все еще не открывая глаз, позволила ему отвести себя куда-то — только чтобы не было видно витрины этого проклятого кафе, этой тени за стеклом.

Скваттер пожал плечами.

Когда она открыла глаза, она не сразу узнала его — просто лицо показалось знакомым, она даже нахмурилась — откуда она его знает, где видела…

— Слушайте, брат Амбросио, — сказал он, делая на своем лице гримасу, долженствовавшую изображать улыбку, — я наверняка могу сказать вам, что, несмотря на всю свою подлость, вы умрете в шкуре дурака, если только раньше с вас не сдерут эту шкуру с живого, в чем нет ничего невозможного.

Монах вздрогнул: веселость Красного Кедра имела ту особенность, что в этом настроении он был еще более ужасен, чем в гневе.

— Вы в порядке? — спросил он.

Скваттер сел на скамью и, повернувшись к гамбусино, грубым голосом крикнул ему:

— Водки!

Лика заметила, что у него удивительно грустные и одинокие глаза. А еще в его глазах живет что-то тяжелое. Или — ей сейчас все кажется таким? Ожидание? Смирение перед неизбежной бедой?

Гарот налил кружку мескаля и поставил ее на стол перед Красным Кедром.

Он вздрогнул, посмотрел на нее внимательнее.

Последний поднес кружку ко рту и пил до тех пор, пока у него не захватило дыхание.

— Да, спасибо, — сказала Лика. — У меня иногда начинается…

Она оборвала себя на полуслове, поправилась:

— Гм! — проговорил он, щелкая языком. — Хорошая это штука, когда тебе жарко и хочется пить. Ну, а теперь слушайте, что я вам буду говорить и, если вам дорога собственная шкура, советую вам исполнить все именно так, как я вам скажу.

— Начинает кружиться голова. Наверное, это оттого, что я мало бываю на свежем воздухе и дышу красками.

Слушатели в ответ молча наклонили головы.

— Я тоже мало бываю на свежем воздухе, — неожиданно улыбнулся он. — И тоже дышу красками…

— Ты, Натан, — продолжал скваттер, — пойдешь со мной. Тебе незачем оставаться здесь, тогда как ты очень нужен в Серро-Прието, где стоят лагерем наши товарищи.

Ей понравилась его улыбка, она была легкой, искренней, и она вспомнила, где его видела. Ну конечно. Она входила в музей, а он — выходил оттуда.

— Я пойду вместе с вами, — послушно отвечал молодой человек.

Она хотела даже напомнить ему, что они уже встречались, но он оглянулся и вдруг очень быстро, как будто испугавшись чего-то, проговорил:

— Простите, мне пора…

— Хорошо. Ну, а теперь вы двое зарубите себе на носу следующее. Нашим врагам даже и в голову не придет, что я сделал такую, по их мнению, глупость и привел пленницу опять сюда. Они ни за что не догадаются об этом, и поэтому можете быть уверены, что вас никто здесь не потревожит. Завтра, как только взойдет луна, вы заставите маленькую дурочку надеть индейскую одежду, посадите ее на лошадь и отправитесь ко мне в Серро-Прието. Как только вы приедете, мы сейчас же тронемся в путь.

И ушел. Так быстро, что она даже не успела его поблагодарить — даже крикнуть ему «Спасибо!» не успела… Только пожала плечами недоуменно.

— Хорошо, — отвечал брат Амбросио, — мы постараемся.

— Прости, — услышала она за спиной. — Я задержался… А… ты почему здесь? И с кем ты разговаривала? Мы же договаривались, что ты подождешь меня у дверей, я волновался, когда тебя там не оказалось…

— Смотрите и помните, что иначе я не дам ни одного квартильо за вашу проклятую шкуру, преподобный отец.

Дима говорил все это, а сам напряженно всматривался в темноту, точно пытался разглядеть там кого-то.

Закончив разговор этими любезными словами, скваттер схватил кружку мескаля, залпом допил ее и бросил через всю комнату в угол, где она разбилась вдребезги. Это доставило очень большое удовольствие бандиту.

— А ты… — начал он неуверенно. — Ты тут была одна?

— Ну, а теперь прощайте!.. Завтра увидимся! — сказал он. — Пойдем, Натан.

— Одна, — почему-то сказала она. — А с кем я тут могла быть? Просто там мне стало нехорошо. Я ушла сюда — здесь тихо и спокойно.

— До свиданья! — ответили ему монах и гамбусино.

— Значит, мне показалось… Что ты разговаривала с кем-то… Понимаешь, я ищу одного человека. И никак не могу найти, у него телефон не отвечает, и дверь он не открывает, и… Ладно, это мои проблемы. Вот мне и мерещится в каждом прохожем он, потому что мне очень нужно с ним поговорить, объяснить ему… Но — зачем я говорю тебе это?

Скваттер и его сын вышли из ранчо и молча пошли рядом. Невеселые мысли теснились у них в голове.

— Не знаю, — честно призналась Лика. — Наверное, тебя это очень беспокоит.

Скоро они вышли из города. Ночь была темная, но эта темнота, по-видимому, нисколько не смущала скваттеров, которые и ночью умели так же хорошо ориентироваться, как днем.

— Да, мне в самом деле очень нужно с ним поговорить, — сказал он в пространство, даже не ей, а ускользнувшему, растворившемуся в темноте силуэту. — Очень нужно…

Так шли они довольно долго, закинув винтовки за плечи и не обмениваясь ни одним словом, в то же время чутко прислушиваясь ко всякому шороху и пристально вглядываясь в окружавший их мрак.



Дед позволил себе умереть, когда Саша закончил художественное училище.

Вдруг они услышали шаги человека, идущего навстречу.

Началось все в день Сашиного рождения. Дед подарил ему видеокамеру, и Саша был совершенно счастлив. Он снимал всех, особенно деда. На следующий день было решено отправиться в гости к дяде Мише, и первый раз за много месяцев дед, до этого и слышать не хотевший о таких дальних поездках, неожиданно согласился.

Скваттеры взялись за винтовки, так как еще не знали, кого им посылает судьба.

В ту минуту, когда в ночной тиши раздалось щелканье взводимых курков, послышался и голос приближавшегося человека, хотя его все еще не было видно.

Дело было летом, а то лето было удивительным — нежарким, ласковым, теплым. Было решено поехать к дяде Мише вдвоем, на этот раз без художника — у него в ту пору были собственные проблемы, но — об этом позже…

— Пусть мои братья не стреляют: они убьют друга.

Последнее время дед стал задумчивым, Саше иногда казалось, что он настолько погружается в собственные мысли и ощущения, что почти не слышит его. А еще однажды он застал деда плачущим. Дед сидел, обхватив голову руками, перед ним стояла «черная Мадонна», как Саша называл странную икону, и плакал. Саша был готов поклясться в этом. Он позвал его испуганно, дед вздрогнул, но взял себя в руки и, когда обернулся на Сашин зов, уже улыбался. И был спокоен.

Слова эти были произнесены на языке апачей, хорошо знакомом скваттерам.

Они старались не говорить об этом — дед был мужественным человеком и предпочитал прятать от внука свои переживания.

— Это индеец, — проговорил Натан.

Они долго ехали, потом — шли по лесу, Саше казалось, что дед повеселел. Он даже смеялся и счастливо вдыхал полной грудью запахи только родившейся, дерзко верящей в бессмертие зелени.

— Неужели ты думаешь, что я не узнал его? — грубо возразил Красный Кедр, затем он ответил на том же языке: — В пустыне ночью нет друзей. Пусть мой брат сойдет с дороги, иначе я убью его, как койота.

— Как хорошо-то, Саша, — сказал он. — Какое место…

— Так вот как встречает Людоед того, кого Станапат, великий сашем апачей, посылает ему в проводники? В таком случае, прощайте, я ухожу.

— А ты не хотел сюда ехать, — проворчал Саша, и, вспомнив о камере, поспешил заснять деда у старой сосны — огромной, с неохватным стволом. Дед рядом с ней был маленький, улыбающийся, и — Саше вдруг показалось, что он весь светлый. Такой светлый, точно это уже и не дед. А — душа одна… Вот и светится так, что страшно. Он почему-то так испугался, что перестал снимать. Дед посмотрел на него с удивлением, хотел спросить, что случилось — но, как казалось Саше теперь, сам это понял и промолчал. Только в глазах мелькнуло и погасло это знание — что он скоро уйдет.

— Подождите минуту, by God! — крикнул индейцу скваттер, опуская винтовку и подавая знак сыну последовать его примеру. — Я ведь не знал, кто вы такой… Идите смело, брат, не бойтесь ничего, я давно уже жду вас.

Тогда Саша еще не понимал, что происходит — просто почему-то кольнуло в сердце предчувствие неминуемой грядущей разлуки. Но он не хотел в это верить — в тот момент ему казалось, что все изменится, откуда может появиться темнота в светлый день? В такой светлый, в такой радостный день?

Индеец подошел. Он был одет и раскрашен как апачский воин, одним словом, он был так хорошо переодет, что даже сам Валентин не узнал бы в нем своего друга Орлиное Перо, вождя корасов, так мастерски изменившего свою наружность.

Они шли по лесу, разговаривали, дед впервые за эти годы рассказывал ему о своем детстве, каждый рассказ начиная со слов: «Когда я был мальчиком», — и по мечтательной и счастливой улыбке его Саша догадывался, что — тогда дед был счастлив. Тогда дед еще не знал, что в этом мире много странного, непонятного и страшного. Тогда он был — Сашей.

Красный Кедр, обрадованный приходом проводника, оказал ему самый радушный прием.

Они прошли уже большую часть пути, немного устали и решили передохнуть возле руин монастыря — тем более что Саша взял с собой этюдник.

Скваттер давно уже знал Станапата, великого сашема одного из самых свирепых индейских племен, бродящих по безграничным пустыням Рио-Хилы, и с которым мы скоро познакомимся.

— Вот, сейчас ты увидишь его, — сказал он деду со счастливым вздохом — наконец он покажет ему это чудо, то, что волновало его и — что до этого момента дед видел только в его, Сашином, воплощении. Когда он обернулся, он замер.

Задав несколько вопросов, на которые Орлиное Перо отвечал без всякого замешательства, Красный Кедр убедился, что перед ним действительно тот самый человек, которого вождь апачей обещал прислать ему, и, отбросив в сторону всякую осторожность, дружески стал разговаривать с ним, расспрашивая о некоторых знакомых ему воинах.

Дед стоял, слегка склонив голову. Он не смотрел на эти руины — он словно был частью их. Это было так странно и фантастично, что Саша снова схватился за камеру — он должен был это запечатлеть… Человек, стоящий рядом с руинами. Часть их. Часть — вечности…

— Как зовут моего брата? — спросил скваттер в заключение.

Он поднял камеру — но ему вдруг показалось, что так нельзя, это — как святотатство, что сейчас с дедом происходит что-то важное, незримое для него и — непонятное ему. Он подошел ближе — дед шептал, Саша прислушался, пытаясь расслышать слова. Дед читал стихи Теннисона.

— «И кто я, в сущности, такой?.. Ребенок, плачущий впотьмах…»

— Каменное сердце, — отвечал Орлиное Перо.

— Дед, — позвал он.

Тот стоял, словно не слыша его, погруженный в свои мысли. Саша дотронулся до его руки, снова спросил:

— Хорошо, — сказал скваттер, — у моего брата хорошее имя, он, должно быть, знаменитый воин в своем племени.

— Ты что? Что с тобой, дед?

Индеец молча наклонил голову.

Он словно очнулся, едва улыбнувшись, посмотрел на Сашу, проговорил:

Через несколько часов трое пешеходов прибыли наконец в лагерь гамбусинос, занимавших грозную позицию на вершине скалы под названием Серро-Прието.