Дик Френсис
Часу в восьмом вечера 14 августа 1855 года, когда из перелеска неожиданно появились два всадника на отличных мустангах, на левом берегу Гумбольдт-ривер прогремел выстрел.
И похоронные венки делала, подумалось мне, но вслух, конечно, этого не сказал.
Судя по дороге, которой ехали всадники, они направились к Утаху, миновав Карсонскую долину.
Одеты всадники были по-европейски: охотничьи куртки, перетянутые широкими кожаными поясами, за поясами — два револьвера, топорик, патронташ и длинный нож, так называемый бычий язык, перешедший по наследству от Старого Света. На левом боку — кавалерийская сабля.
— Спасибо, сэр, но мистер Стюарт может отвечать сам.
Штаны из оленьей кожи плотно облегали их мощные крепкие ноги, мягкие сапоги с громадными шпорами доходили до самых колен.
Мексиканские широкополые шляпы, украшенные золотым шнуром, спасали их от дневного зноя и ночной сырости.
— Уверен, что не может.
У каждого всадника было также по кентуккийской винтовке. К седлу прикреплен аркан.
Вооруженные таким образом молодые люди, рослые и сильные, могли бы смело вступить в борьбу с пятнадцатью бродягами, с некоторых пор грабившими эту местность.
Инспектор переключил внимание на меня.
Старшему из путешественников было на вид лет тридцать, второму — немного меньше.
Обоих отмечала мужская красота в сочетании с редким умом. Лица их выражали твердость и в то же время беспредельную доброту. Загорелые, бородатые, они тем не менее отличались от простых охотников и переселенцев, то и дело встречавшихся в пустыне, ибо принадлежали к так называемому высшему обществу.
— Он слишком подавлен, понимаете?
Молодые люди были французами.
Того, что постарше, звали Фрэнсис де Вердьер, точнее, он сам себя так называл.
— Вы врач, сэр?
В Америке это принято. Там можно придумать себе не только имя, но и титул.
Вопрос вежливый, но в нем чувствовалась издевка. Я покачал головой. Он взглянул на Дональда, поджал губы и опять передвинул взгляд на меня: прошелся по моим джинсам, выцветшей синей куртке, желтовато-коричневой водолазке, походным бутсам…
Второго путешественника звали Гастон Дюфальга.
Вердьера чаще всего называли доктором, а Дюфальга капитаном. Хотя оснований для этого не было никаких.
— Очень хорошо, сэр. Ваше имя?
— Чарльз Тодд.
Репутация у молодых людей была не самая лучшая.
— Возраст?
Они прибыли в Сан-Франциско почти одновременно, довольно долго прожили там, совершенно случайно познакомились в одном доме, узнали друг в друге французов и подружились.
— Двадцать девять лет.
Как-то Дюфальга предложил Вердьеру съездить в Утах на Соленое озеро в столицу мормонов, и тот сразу же согласился.
— Род занятий?
— Художник.
Приготовления заняли не много времени, и уже через две недели молодые люди отправились в путь, взяв в проводники канадца-охотника.
Констебль невозмутимо записывал мои «подробности» в блокнот.
В тот вечер, когда мы их встретили после заката на берегу Гумбольдт-ривер, они находились в пути уже семнадцать дней.
Проводника с ними не было.
— Картины? — спросил инспектор.
Он указал им дорогу и на некоторое время оставил одних.
Вдруг Дюфальга придержал лошадь, привстал в стременах и с опаской огляделся.
— Да.
Не увидев ничего особенного, он обернулся к своему спутнику, ехавшему позади и наслаждавшемуся превосходной сигарой.
— Ну что, доктор?
— Что вы делали сегодня, сэр?
— Ничего, — ответил тот, окутанный клубами дыма, из-за чего невозможно было рассмотреть выражение его лица.
— Любезный Френсис, что-то не видно на дороге ни пеших, ни конных.
— Сел на поезд в Паддингтоне в два тридцать… От станции пришел сюда пешком.
— Это и хорошо, и плохо, мой добрый Гастон.
— Что вы хотите этим сказать?
— Цель приезда?
— Что я хочу сказать? — отозвался Френсис, стряхивая мизинцем пепел с сигары. — Я хочу сказать, что, если встретится друг, это хорошо, а если встретится враг — плохо.
— Нет цели. Бываю здесь один-два раза в год…
— Вы говорите, доктор, как пьяный оракул.
— Ничуть ни бывало, капитан, я знаю, что говорю. Вы ничего не видите, потому что нечего больше видеть.
— Что, хорошие друзья?
— А было что?
— Было, но мы опоздали. Занавес опущен. Подождем, пока его снова поднимут.
— Да.
— Еще загадка.
— О, любезный Гастон! Вы просто смешны!
Кивнул, вновь переключился на Дональда. Но теперь задавал вопросы терпеливо, без нажима.
— Хотел бы я знать, почему.
— В каком часу вы обычно добираетесь до дома в пятницу, сэр?
— Потому что легкомысленны.
— А где доказательства?
Дон отвечал бесцветным голосом:
— Доказательства есть неопровержимые. Вы не рассердитесь, если я их вам представлю?
— В пять. Около пяти.
— Говорите, — улыбаясь, ответил Дюфальга. — В пустыне не до обид.
— А сегодня?
— Это правда?
— Правда. Но я рассчитаюсь с вами, когда мы вернемся в цивилизованный мир.
— Как обычно. — Его лицо исказила гримаса боли. — Я увидел… что в дом… залезли… позвонил…
— Теперь я вижу, что вы говорите правду!
— Да, сэр. Вызов получили в шесть минут шестого. Позвонив, пошли в гостиную, чтобы посмотреть, что украдено?
— Говорите! Говорите же!
Дональд не ответил.
— Если бы вы хоть минуту поразмышляли, то не спрашивали бы, что именно мы не успели увидеть.
— Сержант увидел вас там, если помните.
— Значит, вы, Френсис, размышляете?
— Иногда, от нечего делать, любезный Гастон.
— Почему? — сокрушенно проговорил Дон. — Почему она вернулась домой?
— И каковы результаты, позвольте узнать?
— Два дня назад мы приметили впереди по обе стороны дороги следы индейцев.
— Надеюсь, мы это выясним, сэр.
— Прекрасно. Дальше!
— В конце леса двойной след шел метров на сто и вдруг оборвался.
Пытливым вопросам, казалось, не будет конца, но, по-моему, все они привели лишь к тому, что Дональд совсем расклеился.
— Совершенно верно. Что же это, по-вашему, значит?
— Это значит, что краснокожие устроили засаду и в любую минуту могут расправиться с нами.
К своему стыду, я проголодался. Думал о желанном обеде, вспоминалась Регина, бросавшая в кастрюлю все подряд, — но радовавшая в конце концов изысканным блюдом. Улыбчивая Регина с шапкой темных волос. Игривая болтушка, ненавидящая насилие.
— Пожалуй, вы правы! Но где именно засада? Вокруг голая степь, ни деревца, ни оврага, ни пригорка. Это было бы безумием с их стороны. А они люди благоразумные.
Настало время, когда ее тело погрузили в машину и увезли. Дональд не прореагировал. Вероятно, подумал я, его разум старается отгородиться от невыносимого, и нельзя осуждать за это.
— Плохо вы их знаете, любезный друг! Они найдут, где укрыться.
Наконец инспектор поднялся, распрямляя затекшие от долгого сиденья на табуретке ноги и спину. Он сказал, что оставит констебля подежурить в доме на ночь, а сам вернется утром. Дональд отрешенно кивнул, видимо, не слушая, что ему говорят, и когда полиция уже отбыла, все еще сидел на стуле, не в силах двинуться с места.
— Это невозможно!
— Пойдем, — сказал я ему, — ляжем спать.
— Я тоже так думаю, но, поверьте, они все могут,
Взяв за руку, помог подняться и повел вверх по лестнице. Он не упирался, послушно шел.
— Я готов согласиться, если вам так угодно.
— Благодарю тысячу раз, не хотите ли сигару?
В спальне, которую занимали они с Региной, царил полный разгром, но комната, приготовленная для меня, где стояли две кровати, была нетронутой. Он повалился на постель, не раздеваясь, закрыл глаза руками и с невероятной болью задал вопрос, который задают все, кого постигло несчастье.
— С удовольствием!
— Почему? Почему это случилось именно с нами?
Доктор достал прехорошенькую сигарочницу из гуаяквильской соломы, открыл и протянул другу.
Всю неделю провел с Дональдом. За это время получили ответы на многие вопросы, но не на этот.
— Пожалуйста!
Капитан взял сигару, закурил и спросил:
Легче всего было ответить, почему Регина раньше времени вернулась домой. В последние недели в ее отношениях с подругой нарастало раздражение.
— Как же нам быть?
— Надо остановиться. Здесь место открытое: вокруг все просматривается, и врагу трудно будет напасть на нас.
Оно вылилось в ссору, что и вынудило тут же уехать. Выехала где-то в половине третьего и, вероятно, отправилась прямым ходом домой, поскольку установлено, что к пяти была уже мертва, по крайней мере, часа два.
— Вы правы. При нас нет багажа, а ночи холодные. К тому же я смертельно голоден.
— Я тоже. Но другого выхода нет. Да и лошадям надо дать отдых.
Эту информацию в полуофициальных выражениях инспектор сообщил Дональду днем в субботу. Тот вышел в осенний сад и заплакал.
— По крайней мере, проводник нас догонит.
— Да, — засмеялся доктор, — если не отправился назад в Сан-Франциско.
Инспектор тихо прошел на кухню, остановился рядом со мной, глядя на Дональда, стоявшего среда яблонь с опущенной головой. Фамилия инспектора была Фрост[1], что как нельзя лучше соответствовало его хладнокровному характеру.
— Неужели он способен на такую подлость?
— Хотел бы узнать у вас об отношениях мистера и миссис Стюарт.
— А почему бы и нет? Весьма выгодное для него дельце.
— Что именно хотели бы узнать?
— Допустим, проводник наш — канадец.
— Ну и что? Вы им верите?
— Они ладили?
— Верю всем, кто честен.
— Все это предрассудки, дорогой друг. Своего рода иллюзии.
— Разве сами не видите?
Путешественники спешились, расседлали лошадей, привязали к воткнутому в землю колу, расстелили одеяла и рассыпали на них маис. Лошади принялись усердно есть.
Пока капитан собирал для костра сухие ветки, листья и бизоновый навоз, доктор приготовил оружие.
Ответил после небольшой паузы:
Вскоре запылал костер. Друзья сели и закурили сигары, поскольку есть было нечего.
— Скудная пища! — заметил капитан, выпустив облако дыма.
— Степень эмоциональности при выражении горя не всегда соответствует интенсивности любви.
— Счастье — понятие относительное, — ответил доктор со смехом, — и наше нынешнее положение — тому доказательство. Утолить голод нам нечем, зато можно заглушить его табаком.
— Всегда так разговариваете?
— Куда все-таки подевался наш проводник?
На его лице мелькнула тень улыбки.
— Говорю же я вам: улетел назад в Сан-Франциско. Недаром он носит прозвище Желтая птица.
— Я цитирую книгу по психологии.
— Я такого не допускаю.
— Напрасно.
— Ваша книга — чушь.
— Наш проводник — человек честный и за все золото Нового Света не совершит такого поступка.
— Дорогой друг! У соотечественников Санчо-Пансо на каждое слово есть поговорка. Особенно они любят одну, которую я вам советую принять к сведению.
— Что же это за поговорка?
Опасная чушь. До конца их медового месяца было очень далеко.
— Самое правильное — всегда и во всем сомневаться. Что вы на это скажете?
— Никогда не слышал ничего более нелепого. Желтая птица не может…
— Это после трех-то лет?
Его прервал прогремевший поблизости выстрел. И сразу же в свете луны с воинственными криками показалось человек двадцать.
Друзья мигом вскочили, схватили ружья и, став друг к другу спиной, решили драться не на жизнь, а на смерть.
— А почему бы и нет?
Раздался еще один выстрел.
— Это Желтая птица, — сказал капитан, — я узнал звук винтовки.
— Я тоже, — откликнулся доктор, — хорошо, что мы не накрыли стол, все равно не успели бы поесть.
Он пожал плечами, не ответил. Я перестал смотреть на Дональда, отвернулся от-окна и сказал:
— Видите, он не вернулся в Сан-Франциско, — заметил капитан.
— Наверное, сбился с дороги, — пошутил доктор, — но не будем отвлекаться, негодяи приближаются…
— Есть ли шансы вернуть что-нибудь из украденного?
Индейцы ползли, как настоящие змеи.
— Прицелились? — спросил капитан.
— Очень небольшие. Когда речь идет об антиквариате, вещи сразу оказываются где-нибудь на полпути к Америке… В последние годы совершены сотни подобных ограблений. Мало что удалось вернуть.
— Прицелился, а вы?
— И я прицелился.
— Воры-знатоки?
— Стреляем?
Два выстрела грянули одновременно.
— Судя по отчетам тюремных библиотек, больше всего читают книги по антиквариату. Грызут науку голубчики…
С неприятельской стороны донеслись вопли, и индейцы ринулись мстить за товарищей.
— Хотите кофе? — предложил я.
Друзья отстреливались из револьверов.
Схватка была короткая, но ужасная.
Когда патроны кончились, друзья пустили в ход приклады. Вдруг индейцы стали разбегаться.
Посмотрел на часы, поднял брови, но согласился. Пока возился с чашками, он сидел на табуретке — человек лет сорока в поношенном костюме, с редкими светлыми волосами.
Человек, похожий на демона, верхом на коне ворвался в самую гущу нападающих, стреляя обеими руками из двух пистолетов.
— Ну-ка, ударим дружно! — ликуя, крикнул капитан.
— Кого ударим? — хладнокровно отозвался доктор.
— Вы женаты? — спросил он.
И в самом деле ударять было некого. Краснокожих и след простыл.
— Вовремя вы поспели, Желтая птица! — вскричал капитан, дружески пожимая руку охотника.
— Я сразу все понял, когда услышал стрельбу, — как ни в чем не бывало ответил канадец.
— Нет.
— Мы не надеялись вас снова увидеть, — вырвалось у капитана.
— Почему? — удивился канадец.
— Влюблены были в миссис Стюарт?
— Не знаю, право, — смутился капитан, — доктор думал, вы сбились с дороги, да мало ли что? Ведь компаса у вас нет!
— Я сбился с дороги? — вскричал охотник со смехом. — Вы шутите. Не может быть, капитан, чтобы доктор такое подумал!
— Конечно, он шутит. Кстати, привели лошака?
— Все варианты проверяете?
— Он-то, проклятый, меня и задержал: пока я рассматривал следы бродяг на дороге, он сбросил вьюки и дал тягу.
— Следы индейцев, — поправил доктор.
— Не спросишь — не узнаешь.
— Бродяг, сударь, — повторил охотник, — неужели вы думаете, что на вас напали одни краснокожие?
— Судя по одежде, это были индейцы!
Я поставил на стол сахарницу, бутылку с молоком, чашки с кофе.
— Ошибаетесь, сударь, — возразил канадец, покачав головой, — одежда ничего не значит, вы скоро убедитесь в этом. Но хватит спорить! Давайте устроимся на ночь. Да и поесть вам надо.
— Когда навещали их в последний раз?
— Мы просто умираем с голоду, — ответил, смеясь, капитан. —Перестрелка нас окончательно вымотала.
— В марте. Еще до отъезда в Австралию.
— Тогда к делу!
С лошака быстро сняли поклажу, поставили палатки, стали варить на костре еду, и вскоре приступили к ужину с завидным аппетитом, разыгравшемся за полсуток голодания.
— В Австралию?
Только они поели, как со стороны реки донесся легкий шум. Все трое насторожились, французы потянулись к оружию, лежавшему рядом.
Желтая птица знаком их остановил и зашептал: