Теперь мы будем продолжать наш рассказ с того места, где остановились в конце первой главы. Впоследствии, когда это будет нужно, мы не забудем сообщить нашему читателю, как и почему, полтора года спустя по выходе «Надежды» из Кадиса, дон Торрибио приютился в глухой, забытой деревеньке нижней Калифорнии, путешествуя на коне, как какой-нибудь местный ранчеро17 , после того как он объездил чуть ли не всю Мексику.

… Жанна не поняла тем более. Какой странный парень! Не поняла она и того, почему вступилась за Сабурова. Это произошло инстинктивно. Сабуров мягкий, безвольный человек, а этот Игорь…

С кладбища они шли втроем. У ворот Жанна с удивлением отметила, что Игорь погрузил деревянный ящик в багажник своих «Жигулей». Зачем он ему?

Она не могла понять, понравился ей Игорь или же не понравился. Кроме волнения, которое ее охватило, было что-то еще. Поет хорошо, то, о чем поет, понимает, и Лару терпеть не может. Значит, союзник. Но меж тем он был близок к Сабине. Причем близок так, как ей не хотелось бы.

ГЛАВА IV. Какова была благодарность дона Мануэля

Расстались они прохладно. Некоторое время «Жигули» держались за серебристым «Фордом», но потом отстали. Сабуров поспешил оторваться. По лицу его Жанна догадывалась: расстроен. И опять они молчали. Всю обратную дорогу.

Возле дома они увидели большой костер. Там, где костров отродясь не разводили. Для шашлыков и барбекю на участке было отведено специальное место, у беседки. В гостиной же был камин. Пользовались им редко, но бумаги, которые сейчас горели, можно было сжечь и там. Бумаги?!

Дон Торрибио знал из разговоров, что дон Мануэль со своей семьей намеревался отправиться в Сан-Диего-дель-Рио, где он рассчитывал найти возможность сесть на другое судно, которое согласилось бы доставить его в Акапулько, откуда он думал добраться до Мехико. Проделать все это путешествие на «Лафайете» нечего было и думать: капитан объявил, что его бриг не может уйти в море ранее чем по прошествии месяца или даже двух. Поэтому дон Мануэль просил выгрузить свои вещи и багаж и щедро расплатился с капитаном.

Костыли сами собой выпали из ее рук. Довольно ломать комедию! Игры окончились. Противник сделал свой ход первым. Жанна решительно шагнула туда, к огню. Боли не чувствовала. Да, Лара не захотела воспользоваться камином. Она устроила настоящую демонстрацию. Сожжение бумаг покойной Сабины. В огонь полетели старые альбомы, дневники, черновики… В русалочьих глазах Лары светилось откровенное торжество. Она ликовала. Это страшно: так ликовать, сжигая чью-то душу! Как же надо было испугаться, чтобы уничтожить такое сокровище! Забыть о собственной выгоде! И это Лара, жадная до денег! Жанна проворно нагнулась и вытащила из огня обгоревшую тетрадь. Опомнился и Сабуров. Кинулся к огню, стал спасать бумаги. Первым делом схватился за фотографии. Лицо его было жалким, губы дрожали. А Лара смотрела только на Жанну. Удивление в ее глазах сменилось презрением.

В Сан-Диего-дель-Рио был отправлен нарочный, чтобы узнать, стоят ли там суда. Несколько дней спустя, посланный возвратился и объявил, что Сан-Диего-дель-Рио — незначительное местечко, в которое заходят исключительно контрабандисты, и что там сесть на судно нет никакой возможности. Известие это, по-видимому, очень опечалило дона Мануэля. Положение становилось затруднительным, не мог же он, в самом деле, засесть безвыходно на столь продолжительное время в этой глухой деревушке?!

— Так, так, так… — протянула она. — Оказывается, мы ломаем комедию! Ты не только шпионка, но и комедиантка! Дрянь! Ну, все! Мое терпением кончилось!!!

Дон Торрибио посоветовал ему отправиться сухим путем в Сонору и сесть на корабль в Гуаймасе; это значило сделать сто с небольшим миль; не спеша, это путешествие можно было совершить без особых затруднений и при сравнительно благоприятных условиях. После кое-каких возражений, сделанных просто для формы, дон Мануэль решил последовать совету молодого человека и, не теряя времени, отдал приказание купить мулов, нагонять arrieros (погонщиков для мулов) и разыскивать надежного проводника.

Однажды утром, придя в церковный дом, дон Торрибио заметил необычайный беспорядок, а дон Мануэль объявил ему, что на следующий день он уезжает.

Это известие, сообщенное ему так просто и естественно, как нечто такое, что для него должно было быть совершенно безразлично, так поразило молодого человека, что он насилу удержался на ногах, прислонившись к стене, бледный, как полотно. Боль, причиненная ему этим известием, была так нестерпима, что одно мгновение он думал, что должен умереть.

Несчастный молодой человек, как безумный, выбежал в сад. В маленькой рощице зонтичных пальм он опустился на скамью, закрыл лицо руками и дал волю слезам. Сколько времени он так плакал — никто не мог сказать. Быть может, несколько минут, а может, несколько часов; время идет так медленно, когда на душе тяжело, а у дона Торрибио было очень тяжело на душе. Вдруг он почувствовал, что чья-то нежная рука тихо и осторожно опустилась на его плечо; он вздрогнул и поднял голову.

Перед ним стояла донья Санта, прекрасная как всегда, но бледная, взволнованная, с полными слез глазами.

Глава 3

Вероятно, лицо молодого человека в эту минуту выражало страшную муку, потому что при взгляде на него она даже отступила назад, и горестное удивление отразилось в ее чертах.

«А ТУ СОБАКУ КТО-ТО ИЗ ЖИТЕЛЕЙ ПОСЕЛКА ПОТОМ ПРИСТРЕЛИЛ…»

— Бедный, бедный дон Торрибио! — прошептала она голосом жалостным и нежным, как пение.

Сабуров был потрясен. Он прекрасно знал Лару. Знал не один год. А теперь выходит, что не знал. Та Лара не совершала диких, бессмысленных поступков. «Сто раз отмерь, один раз отрежь» — вот ее жизненное кредо. Полная противоположность Сабине, которая кидалась в авантюры, очертя голову. Почему он и оказался у Лары в постели: захотел удобства и покоя. И мести. Смешно сказать! За четырнадцать лет ни разу не изменил жене! Причем знал наверняка: Маша ему изменяет. Врать она неумела. Стоило спросить в лоб: «Было?» И она кивнула бы: «Да. Прости». Она не раз говорила смеясь: «Занятная вещь! Чехов сказал — Короленко хороший писатель, а был бы еще лучше, если бы хоть раз изменил своей жене. Ха-ха! А знаешь, он прав! Не Короленко, Чехов. Ха-ха! Настоящий поэт и супружеская верность — вещи несовместимые».

— Как! Вам известно мое имя?! — воскликнул он.

И он бесился. Что за чушь? При чем тут Чехов? При чем Короленко? «Дети подземелья». Да, в школе проходили. Было. Но при чем тут его жена? Чушь! Он изо всех сил делал вид, что это происходит только в ее фантазиях: измены. Но, глядя на Игоря, неизменно мучился: вот здесь, в моей гостиной, сидит ее любовник. Знаю это почти наверняка и молчу. Не понимаю. Ладно, ее первая и единственная любовь. Тот — мужик, с ним все понятно. Но этот? Игрушка? Тридцать лет, и все Игорек! Они слишком много времени проводят вместе. Записывают альбомы. Если мужчина и женщина так долго работают вдвоем над одним проектом, то ситуация, когда недалеко и до интимной близости, рано или поздно возникнет. А в момент, когда работа завершена, когда пришла удача, они с ликованием заключают друг друга в объятия. Дружеские, но потом возникает желание расслабиться. Глоток шампанского «за удачу», сигарета, легкое головокружение, и губы сами собой соединились. Представить, что Игорь целует его жену… Да по его глазам и так все понятно. Голова, как подсолнух, разворачивается вослед дневному светилу, во взгляде обожание. Но она? Если быть объективным, то Игорек — красивый парень. Что-то в нем есть. Но как быть с великой любовью Сабины? С цельностью ее натуры? Неужели она делала это назло ему? Не Чехову же. И не Короленко. При чем здесь они? Дурацкая фраза. Жена повторяет ее слишком уж часто. Словно хочет себя оправдать.

— Я знаю все, — сказала она тихо, — и, быть может, знаю это не одна, — прибавила она со вздохом. — Я угадала вас прежде даже, чем я узнала, кто вы. Я расспросила о вас Педро Гутьерреса, а он, не имея причины скрывать, сказал мне все.

В конце концов, он не выдержал. Все произошло буднично и просто. Дети ушли на день рождения в соседний коттедж, Сабина уехала по делам. Повез ее Игорь. Александра Антоновна взяла выходной. Сабуров с Ларой остались вдвоем в огромном доме. Наступил вечер. Лара немного злилась: она предпочитала быть в курсе всех дел Сабины. Он тоже нервничал.

— Можете вы простить меня? — грустно спросил молодой человек.

Сначала они сидели в гостиной. Мужчина, обиженный на свою жену, и женщина, обиженная на жизнь. Должно быть, лицо у него было таким несчастным, что Лара подвинулась вплотную, погладила по руке и сказала:

— Ну, ну, успокойся. Это ненадолго.

— Простить что? — сказала она с очаровательной улыбкой, несмотря на то, что слезы все еще стояли у нее в глазах. — Простить за то, что вы спасли нам жизнь, и жизнь всех дорогих и близких мне людей, рискуя вашей собственной жизнью?! Мало того, я от всей души простила вам это ваше инкогнито, причины которого для меня понятны, но, кроме того, я еще благодарна вам… быть может, даже больше, чем бы мне следовало! — добавила она чуть слышно.

Ненадолго что? Игорь? А кто следующий? Что еще надо сделать поэту, чтобы стать настоящим? Последнее время она стала позволять себе в постели такие вещи, что он терялся. Нельзя же так себя выдавать! Словно напрашивалась на вопрос: откуда? С кем ты это делала? Кто тебя научил? У него до Маши женщин не было, подобной опытности в делах постельных набраться было не от кого.

— О! — воскликнул он с неизъяснимым волнением. — За это слово…

Хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Осталась только глубокая обида, которую он не в силах был скрыть от Лары. А у той было звериное чутье. Это сейчас он понял: Лара просто воспользовалась моментом. Ей так же, как и ему, хотелось отомстить Сабине. За свое унижение. Лара всегда считала, что она красивее, умнее, талантливее. Просто не повезло.

Не было шампанского, не было сигареты и удачи, за которую надо бы выпить, не было тоже. Но их губы сами собой соединились. Поцелуем, в котором горечи было больше, чем сладострастия. Даже на губах стало горько.

— Ш-ш! — поспешно сказала она. — Я могу пробыть здесь с вами всего одну минуту: за мной следят, подсматривают. Может быть, меня и теперь уже разыскивают. Но когда я увидала ваше отчаяние, мне сделалось так больно, так тяжело, что я решилась повидать вас в последний раз и сказать вам: не унывайте, надейтесь, дон Торрибио! Тех, кого люди разлучают, Бог может соединить; верьте, надейтесь, будущее наше… Ваше, хотела ясказать, — поправилась она, вся покраснев. Чтобы скрыть свое замешательство, она поспешно стала снимать с шеи золотую цепочку с привешенной к ней голубой бархатной, шитой золотом ладанкой и, вложив ее в руку молодого человека, прошептала:

— Я… я не могу здесь… — хрипло сказал он.

— Это последний подарок моей покойной матери; я дала клятву никогда не расставаться с этой ладанкой; но возьмите ее и храните в память обо мне; может быть, вы когда-нибудь вернете мне ее. Прощайте, дон Торрибио!

— Поднимемся ко мне в комнату. Сережа, тебе надо расслабиться…

И он пошел покорно, словно жертвенный ягненок на заклание. И мстительно подумал о жене: «Вот теперь ты поймешь, как это больно…»

— Нет, нет! — воскликнул молодой человек, покрывая ее руки поцелуями. — Не говорите мне «прощайте», а — «до свидания»!

За первым разом неизбежно следует второй, если выпадает второй такой вечер. Можно убить его с приятностью. Ты мне — я тебе. Мы в расчете, дорогая. Должна же быть справедливость? В конце концов, утешаться в объятиях Лары вошло у него в привычку. Как женщина она ему не нравилась. Лара никогда не теряла головы. Он не мог отделаться от мысли, что даже когда глаза ее закрыты, Лара за ним подсматривает. Чтобы понять, как и от чего он теряет над собой контроль. Лара не догадывалась, что при Сабине он выполняет такую же роль, как она при нем. Что он, в свою очередь, пытается понять, как удержать жену от измен, как стать лучшим. Они с Ларой не подходили друг другу.

Если бы жена не умерла, неизвестно, чем бы все это закончилось. Теперь Лара уничтожала саму память о ненавистной ей женщине. Он понял: его любовница Сабину ненавидела. Так сильно, что ему до этого было далеко, ох, как далеко!

— Ну, до свидания! — и она упорхнула, как птичка.

Он смотрел на догоравший огонь и в отчаянии пытался услышать свой колокол. Что же он наделал?! Как мог так поступить с Машей?! Но колокол молчал. Более того, горела и рушилась колокольня, на которой он находился. Лара больше не скрывала своих чувств. Дневники Сабины уничтожены, ему удалось спасти только несколько фотографий.

На следующее утро дон Мануэль с семейством пустился в путь к Гуаймасу.

Оторвав взгляд от затухающего костра, Жанна не выдержала и закричала:

Дон Торрибио предложил дону Мануэлю сопровождать его день или два и, получив согласие, вновь почувствовал себя вполне счастливым, ибо мог еще некоторое время не расставаться с любимой; молча, степенно он ехал подле ее отца.

— Ненавижу тебя! Ненавижу! Убью тебя! Убью!

Кроме управляющихся с мулами arrieros, дона Мануэля сопровождал проводник, хорошо знающий местность, и двадцать специально нанятых для охраны дюжих парней. Таким образом, путникам нечего было опасаться нападения пограничных бродяг и бандитов, какими кишат все саванны Соноры.

Сабуров схватил ее за руку и притянул к себе — тише, девочка, успокойся. И тут только сообразил: девочка отбросила в сторону костыли! Она пошла, сама! Лара же торжествующе сказала:

— Вот видишь?! Видишь?! Какая же дрянь! Мало того что она врала! Она мне угрожает!

Первые два дня пути прошли без особенных приключений. Дон Торрибио за эти два дня не раз сумел найти случай перекинуться наедине несколькими словами с доньей Сан-той. Ладанку ее он с благоговением носил на груди и был счастлив, потому что теперь в нем жила надежда.

— Пойдем, поговорим, — негромко сказал Сабуров, отстранив Жанну, и направился к дому. На второй этаж они поднимались, стараясь не касаться друг друга. Сабуров плотно прикрыл дверь и, едва сдерживаясь, старался высказать то, что думал о сложившейся ситуации. Он так и не научился выяснять отношения. А надо бы устроить ей сцену. Это не ее дом. Ничто в этом доме Ларе не принадлежит.

Однажды молодая девушка успела шепнуть ему:

Лара выслушала внимательно, не перебивая, а потом напомнила:

— Не ищите меня в Мехико! Очень возможно, что мы совсем не поедем туда; мы поселимся в Соноре, но только я не знаю, где именно!

— Я ведь тебе не чужая. Сколько раз за последнее время ты был со мной, а сколько с ней?

Дон Торрибио не знал еще, как он сможет воспользоваться этими сведениями. Каждая минута рядом с любимой была так драгоценна, а грядущая разлука так страшна, что он старался не думать о будущем.

— При чем здесь…

Проводник был старый, опытный охотник, проведший большую часть жизни в лесах Соноры и знавший лучше, чем кто-либо, жизнь прерии.

— Ты любил меня, не ее.

По-видимому, дон Мануэль относился к нему с большим уважением. Но когда пришло время искать место для ночлега, он, не слушая возражений проводника, приказал располагаться в довольно глубоком овраге близ светлого широкого и быстрого ручья.

— Да с чего ты взяла?! Разве я тебе когда-нибудь говорил о любви?!

— Ах так? Ты просто со мной расслаблялся? Развлекался? Использовал меня? А теперь что? Найдешь девочку помоложе? Не выйдет! Не на такую нарвался!

Избранное доном Мануэлем место показалось небезопасным и дону Торрибио. Он заметил среди бесчисленных следов, запечатлевшихся в мягком береговом песке, свежий след, показавшийся ему весьма подозрительным. Как видно, здесь был водопой хищников, обитателей этих лесов. Он тотчас же сообщил свои наблюдения проводнику, а тот, основательно исследовав почву, признал опасения молодого человека справедливым и снова попытался убедить дона Мануэля уйти из ложбины. Но тот лишь высмеял их страхи, которые ему казались очень забавными, и кончил заявлением, что теперь уже поздно искать другого места для ночлега; что караван достаточно многолюден и при том прекрасно вооружен, и звери, если только таковые существуют здесь на самом деле, а не в одном воображении проводника, конечно, почуют присутствие людей и не посмеют приблизиться к лагерю, а отправятся искать счастья в другом месте.

— Да я уже понял.

— А раз понял, то пойми и другое: я хочу занять место Сабины.

Вообще, дон Мануэль был одарен изрядной долей упорства и уверял, что знает пампасы не хуже всякого природного охотника, если только не лучше, а раз он решил что-либо, то не было никакой возможности заставить его изменить решение: ни доказательства, ни просьбы, ни увещания на него не действовали. Видя это, проводник, волей неволей принужден был отступиться.

— То есть ты хочешь, чтобы я на тебе женился?

— Я исполнил свой долг и предупредил сеньора, — сказал он, — а там, да будет воля Божия!

— И это тоже. Кроме того, я хочу на сцену. Я хочу петь.

Единственное исключение допустил дон Мануэль для дам: для них приказано было разбить палатку на значительном расстоянии от общего бивуака, так что они оказались совершенно обособленными в густой чаще деревьев.

— Петь?! — Он чуть не расхохотался. Лара хочет славы! Безголосая посредственность захотела примерить на голову лавровый венок! — А разве у тебя есть талант? Голос?

Такое странное распоряжение было верхом безумия со стороны дона Мануэля, если только не глупым и печальным фанфаронством.

— Талант? Голос? Подумаешь, ценность! У меня, конечно, голос не такой сильный, как у Сабины, но современная звукозаписывающая аппаратура может из него кое-что сделать. Это глупая Сабина пела только вживую, не жалела себя. Вот и сломалась. А мне и фанерка сойдет.

Дело могло окончиться катастрофой. Дон Торрибио, помнивший об ягуарах, за которыми он так долго гнался до встречи своей с Гутьерресом и знакомства с доньей Сантой, решил не ложиться в эту ночь и усердно караулить у палатки, где спала любимая девушка.

— Что-то я не понял…

Поужинали; затем поговорили немного о событиях дня и о предположениях на завтра, после чего дон Мануэль проводил своих дам и сына до их ставки; весело пожелав им покойной ночи, он вернулся к общему бивуаку и тотчас же улегся спать в особом шалаше, нарочно приготовленном для него, предоставив проводнику и страже заботиться об общей безопасности.

— Я хочу получить свое. У меня остались связи. Думаю, что мой проект найдет поддержку у спонсоров. Лучшая подруга Сабины подхватывает упавшее знамя. Отличная идея! Найдутся люди, которые за нее уцепятся. Пара громких скандалов, наш брак, печальная лав-стори на трех каналах, сейчас такие передачи в моде, и как итог — оглушительный успех. Мало ли брошенных жен знаменитых певцов, которые делают блестящую сольную карьеру? Хоть у одной из них есть голос? Есть слава бывшего мужа — этого достаточно! Но уже приелось. Ниша занята. А вот подруга покойной суперзвезды вкупе с ее мужем — это что-то новенькое, свеженькое. В наше время звезды зажигает черный пиар.

Тогда дон Торрибио встал со своего места и, не возбуждая ничьего подозрения, заявил, что он хочет сделать небольшой обход окрестности, после чего удалился от костра в сопровождении верного Пепе Ортиса, который, угадав его мысль, прошел за ним следом.

— Да ты с ума сошла! Чтобы я принял в этом участие?! Еще раз кинулся в омут?! Да я счастлив уже тем, что все это закончилось!

Идя рядом, братья тихо разговаривали, обсуждая предстоящий план действий, и незаметно углубились в самую чащу леса. Минут десять спустя, оба уже сидели в засаде немного впереди палатки, в густой чаще деревьев, которые их совершенно скрывали от глаз.

— А я нет, — отрезала Лара. — Я хочу, чтобы в этом доме вновь появилось телевидение, журналисты. Поверь, в отличие от Сабины я распоряжусь всем этим с умом.

— Нет, Лара. Нет.

Ночь была великолепная: все небо искрилось алмазными звездами, легкий, едва заметный ветерок пробегал по верхушкам деревьев, таинственно перешептывавшихся между собой. Кругом царили торжественная тишина и спокойствие ночи, привычный слух охотников ловил временами лишь слабый, шелест или хруст сухой ветки где-то вдали. То были тревожные предзнаменования: они предупреждали о том, что звери уже покинули свои логовища в глубине лесов и вышли искать добычи.

— Тебе некуда деваться. Нас слишком многое связывает. Я ведь знаю, что на самом деле произошло там, на переезде. У нас с тобой общая тайна, дорогой.

Прошло несколько часов, но до сих пор ничто еще не нарушало спокойствия охотников. Издали видели они огни костров главного бивуака, постепенно затухавшие, так как их уже не старались поддерживать.

— По-моему, ты больна, — заметил Сабуров.

Близилось утро. Дон Торрибио начинал уже думать, что все обойдется благополучно. Братья собирались вернуться на бивуак и поспать час — другой, как вдруг невдалеке послышалось глухое, протяжное рычание, на которое тотчас же отозвалось другое такое же — немного подальше. Спустя несколько мгновений из чащи появился великолепный ягуар; еще один вышел и стал подле него, а следом большими прыжками выскочили из кустов двое других, значительно меньше первых. Таким образом, охотникам предстояло сразиться с целой семьей ягуаров. Дело было нешуточное.

— Да, больна, — согласно кивнула Лара. — Эта болезнь называется зависть. Вот уже много лет я мучаюсь… Думаешь, я любила своего жениха, когда выходила замуж? Он же был чуть ли не в два раза старше, толстый, лысый. Но — москвич, двухкомнатная квартира, машина, престижная работа, загранкомандировки. Ну кто еще из моих подруг так удачно вышел замуж? Но мне было мало. Я все время оглядывалась на других. Кто лучше одет? У кого дороже машина? Кто сумел достать то, чего не сумела достать я? Сколько бы я ни имела, мне всегда было мало. Мало, мало, мало… Мой муж был старый, толстый, а другие жили с молодыми и красивыми. Завела любовника. Опять не то. Теперь стало казаться, что других любят больше, чем меня. Утешалась тем, что живу в свое удовольствие. И вот — Сабина. То есть Маша. В одной комнате жили, вместе сахар у соседей стреляли — чаю попить было не с чем. Почти десять лет я думала, что ей до меня далеко. Что я процветаю, а она бедствует. Я не верила, что у нее получится. Не раз говорила ей об этом, мы ведь перезванивались. Думала, что она сдастся, отступит. Представляешь, что я должна была чувствовать, когда она стала знаменитостью? Я готова была ее убить! Но правильно говорят: не можешь задушить своего врага — обними. И ты… Разве ты ненавидел ее меньше, чем я? Не притворяйся!

Два больших ягуара казались встревоженными; они с шумом втягивали в себя воздух, очевидно, чуя что-то непривычное. Недоверчивоуставившись надвойную палатку, ноне осмеливаясь, однако, еще приблизиться к ней, они стояли неподвижно. Так продолжалось две или три минуты; затем они медленно прилегли к земле, заложив назад уши, оскалив зубы и напряженно постукивая хвостами по земле. Очевидно, они готовились напасть на палатку.

Сабуров слушал и приходил в ужас. Лара всегда так восхищалась талантом его жены! Даже когда они стали любовниками, откровенных нападок на нее не позволяла. Ну случилось, бывает. Развода требовать? Господи! Да ей не выгоден был развод!

— Ты же сама меня не любишь, — покачал он головой.

В этот момент дон Торрибио заметил, что фрессада18, закрывавшая вход в палатку, тихонько приподнялась, и с ужасом увидел донью Санту, испуганно оглядывающуюся по сторонам: молодая девушка, пробужденная от сна протяжным ревом хищников, встала и захотела своими глазами убедиться, на сколько велика была грозившая всем опасность.

— Главное, чтобы нам было хорошо вместе. Чем я тебя не устраиваю? Ты сам этого захотел. И по-прежнему хочешь быть со мной.

При виде доньи Санты, ягуары громко зарычали, так что рев их, точно гром, раскатился по лесу, и, присев на задние лапы, приготовились к прыжку.

— Только не думай, что ты неотразимая женщина.

Расстояние, отделявшее их от девушки, было незначительным — в три прыжка ягуары схватили бы ее. Обезумев от ужаса, донья Санта упала на колени. Нельзя было медлить ни минуты.

— А что же тогда не отразил? — усмехнулась Лара.

— Да все ты понимаешь! Это было отчаяние! Просто отчаяние!

— На мою долю — самец, на твою — самка! — крикнул дон Торрибио брату.

— За то, что она тебе изменяла? А она изменяла. И как! — мстительно добавила Лара. — Этот ее Влад — нечто! Уж я-то знаю! Больше чем ты думаешь. А еще Игорек. Как-то раз…

При звуке человеческого голоса оба зверя вздрогнули, испустили громкий рев, еще страшнее первого, — и горящие зрачки их, точно раскаленные угли, обратились на охотников с выражением безграничной злобы и ярости.

— Замолчи!

В тот же момент прогремели два выстрела; дон Торрибио и Пепе Ортис, выскочив из своей засады, накинулись на ягуаров со своими большими охотничьими ножами. Но им уже ничего не оставалось делать: ягуары были мертвы. Оставалось только покончить с двумя молодыми зверями, что уже не представляло особой трудности.

— Что, больно? А мне не больно? Знать, что меня просто-напросто использовали? Так вот: ты на мне женишься. Знаешь, чем я занималась последнее время? Куда исчезала? Нашелся продюсер, которому мой проект показался интересным. Нам только надо будет по-быстренькому расписаться. Ну, скажем, к Новому году. Злопыхатели скажут, что, мол, ботинок еще не износили, в которых за гробом шли, но нам это на руку. Скандал — это интерес. Возникнут вопросы: как? почему так быстро? И на телеэкран выйдет передача. Кстати, у нее в начале января день рождения. К нему и приурочим.

Управившись с детенышами, дон Торрибио поспешил к донье Санте. Заливаясь слезами, она упала в его объятия.

— А может быть, ты деньгами возьмешь? — предложил он.

— Успокойтесь, сеньорита! — сказал он мягким, ласковым голосом. — Вы спасены; теперь вам ничто не грозит!

Лара откровенно рассмеялась:

— Да что мне с твоих денег? И потом: сколько ты мне дашь? А я хочу все! Нет, того, что есть, мало. Мы с тобой заработаем больше, гораздо больше! Я куплю тебе новую машину, еще одну. Я знаю, как ты любишь машины. Ну хочешь «Мерседес»?

— Спасена!.. Да! — прошептала она. — Все благодаря вам, дон Торрибио! — И вдруг, выпрямившись во весь рост, взглянула на своего спасителя с выражением странной решимости в лице и произнесла таким голосом, который невольно поразил молодого человека: — Эта жизнь, которую вы мне спасли дважды, вдвойне принадлежит вам, дон Торрибио! Клянусь вам, что, если я не смогу стать вашей, то не стану ничьей! — И лишилась чувств.

— Что-о?! Я не ребенок, чтобы покупать меня дорогими игрушками!! Ничего из того, что ты сказала, не будет! Я не допущу!

— Кстати, о детях. Подумай о них. Эля привязана ко мне больше, чем к покойной матери. Кто позаботится о девочке лучше меня?

Молодой человек внес ее в палатку, где ее мачеха и маленький братишка, обезумев от страха, громко рыдали, ломая руки.

— Эля…

В следующий момент охотники, то есть охранная стража, проводник и дон Мануэль, вбежали в палатку, не помня себя от тревоги. Дон Мануэль, казалось, был в ужасном отчаянии: он упрекал себя во всем случившемся.

Он прислушался. Кажется, дети вернулись. Сережа водил сестренку на детский праздник, в коттедж на окраине поселка. Да, дети — это серьезно.

Дон Торрибио подошел к нему и сказал:

— Мы договорим потом, — пробормотал он и направился к двери.

— Успокойтесь, сеньор, все обошлось благополучно! Никто не ранен, ваши дамы не пострадали: ягуары убиты.

— Тебе лучше поступить так, как советую я, — сказала вслед Лара.

Увы! Он не был в этом уверен! Но дети — это серьезно.

Дон Мануэль с минуту стоял, окаменев, не в силах произнести ни слова, затем воскликнул:

Влетев в гостиную, маленькая Эля первым делом спросила:

— Лоцман, как мне отблагодарить вас! — Он весь дрожал от волнения. — Помните одно, что бы ни случилось, я навсегда останусь вашим должником и вашим другом! — И он несколько раз крепко пожал руку молодого человека.

— А где Лара? Ой, там было так весело! Папа, ты знаешь…

После этого события нечего было и думать продолжать с рассветом путь: дамы, едва оправившись от ужасного потрясения, были еще так слабы и взволнованы, что не могли пуститься в дорогу. Им необходим был полнейший отдых, по крайней мере в течение нескольких часов. Для безопасности бивуак был перенесен на другое место. Обращение дона Мануэля к молодому человеку сразу заметно изменилось; холодный, сдержанный, порой даже надменный, он сделался теперь ласков, предупредителен и относился к нему, как к равному.

Она начала взахлеб рассказывать о детском празднике. Он слушал рассеянно, не перебивая.

— Отец, пожрать чего-нибудь есть? — спросил Сережа-младший, появляясь в дверях кухни. — От сладкого мутит, супа горячего хочу. И где все? Разогреть бы.

Тотчас после завтрака дон Мануэль предложил сигару дону Торрибио и, закурив сам, посоветовал дамам пойти отдохнуть, а молодого человека пригласил проехаться немного по лесу и кстати поохотиться, чем Бог пошлет.

Сабуров вспомнил, что Александра Антоновна отпросилась проведать внучку.

— Лара! — машинально крикнул он. И подумал — растет парень: стал нарочито грубоват, называет его не «папа», а «отец».

В сопровождении Пепе Ортиса и одного из людей, конвоировавших караван, наши охотники выехали верхами из лагеря и углубились в чащу леса. Охота началась почти с первых шагов; дичи было так много, что к полудню, когда нестерпимый зной принудил охотников остановиться их сумки были уже полны.

Последнее время все в доме кувырком. Александра Антоновна все чаще куда-то исчезает, Лара занята бредовой идеей. Жанна… А где Жанна?

Охотники спешились на прелестной прогалинке у светлого ручья; наемный провожатый был отослан с битой дичью в лагерь, только Пепе Ортис остался при охотниках, чтобы стеречь лошадей и охранять сон господ, если бы им вздумалось предаться сиесте19.

Она вышла из кухни, видимо, была в своей комнате. Туда, в бывшую кладовку, можно было пройти только через кухню. Поспешно сказала:

— Я сейчас разогрею.

Дон Мануэль уселся на траву и жестом пригласил дона Торрибио последовать его примеру.

— А как твои ноги?

С минуты их отъезда из лагеря они говорили лишь об охоте. Теперь же, оказавшись с глазу на глаз (Пепе Ортис растянулся на траве в некотором отдалении, чтобы не стеснять их своим присутствием), они могли разговаривать свободно.

— Лучше.

Девушка опиралась на палку, которую в просторечии называют «бадиком». Когда научилась обходиться без костылей? Лара что-то кричала о комедиантстве. Что за безумный день! Так было тихо, спокойно!

Раскурив сигару, дон Торрибио передал дону Мануэлю свою зажигалку мачеро, чтобы и он закурил. Мачеро этот был из чистого золота, замечательной художественной работы: дон Торрибио заплатил за него громадные деньги в Париже. Раскурив сигару, дон Мануэль принялся внимательно рассматривать эту прелестную вещицу и затем, возвращая ее молодому человеку, сказал:

…Поздно вечером, у себя в комнате, он попытался привести мысли в порядок. Фотографии, спасенные от огня, положил в прикроватную тумбу, где лежали письма покойной жены. Отправляясь на гастроли, в турне, продолжавшиеся порою месяц-два, безумная женщина никак не могла оставить его в покое. Ей мало было звонить чуть ли не каждый день. Забрасывала письмами, полными чепухи: когда встала, что ела на завтрак, что и где болит, какие идиоты, окружающие ее люди. Где только время находила! Должно быть, ночами писала, страдая бессонницей. И у Сабурова складывалось ощущение, что она никуда не уезжала, по-прежнему дома, в этой же комнате. Со своим вечным нытьем и проблемами. В молодости он ей отвечал. Такими же глупыми бесконечными письмами, полными чепухи. Но что это? На подушке — исписанный листок. Взял его и невольно вздрогнул, узнав почерк Маши. «Я помню, как однажды к нам в поселок…»



— Этот мачеро — редкая и ценная вещица и должен стоить очень дорого! Тут одного золота больше чем на пять унций. А какая тонкая работа! Теперь уже не делают таких вещей здесь в Мексике.

…Положив на подушку Сабурова исписанный непонятным летящим почерком листок, Жанна немного успокоилась. Мелкая, подлая месть, но все же. Стало немного легче. Сегодня она смогла подняться на второй этаж. Впервые в жизни. Великая сила — злость! Уж очень хотелось послушать, как они ругаются! Как Сабуров отчитывает Лару!

Оглядев его комнату, Жанна задумалась. Что же он за человек? Идеальный порядок, чистота. Мебели в комнате немного, она дорогая, но не вычурная. Кровать двуспальная, покрыта однотонным шелковым покрывалом. На ней они спали, Сабина и ее муж. На этой самой кровати… Она вдруг схватила подушку, прижала к лицу. Исписанный листок соскользнул на кровать. Подушка пахла одеколоном и еще чем-то сильным, мужским, пробивающимся сквозь запах парфюмерии. Она разволновалась. Бросила подушку в изголовье, положила на нее листок. И поспешно вышла из комнаты.

— Да, эта вещь не здешней работы: она куплена в Париже у знаменитого мастера и стоила десять унций — то есть восемьсот пятьдесят франков на французские деньги.

Потом она подслушивала под дверью комнаты Лары. Так вот в чем дело! Лара хочет не только Сабурова, но и славу великой певицы! И вдруг рядом раздались осторожные шаги. Жанна обернулась и увидела торжествующую Александру Антоновну.

— Т-с-с-с, — прижала та палец к губам. — Ругаются?

— Эге! — усмехнулся дон Мануэль. — Видно, лоцманство здесь, у берегов Калифорнии, дело прибыльное, если вы можете себе позволять такие дорогие прихоти.

И, не стесняясь Жанны, Александра Антоновна прислонила ухо к замочной скважине. Покачала головой.

— Вот стерва, а? Пойдем, Жанночка, я тебе спуститься помогу. Сейчас дети придут. Элька увидит, тут же наябедничает. — Она помогла девушке преодолеть ступеньки. Внизу, у портрета Сабины, Александра Антоновна задержалась.

— Я, право, не знаю, сеньор, насколько прибыльно лоцманское дело здесь, у берегов Калифорнии, или в каком-либо другом месте!

— Вот Сабиночка из гроба бы восстала? А?

— И что? — спросила Жанна.

— Как же так, когда вы сами лоцман?

— Захватчица. Стерва. — Александра Антоновна поджала губы. — А Сергей Васильевич будто слепой. Выгнал бы ее из дому — и дело с концом.

— Сам виноват!

— Я?! — воскликнул, смеясь, молодой человек. — Нет, я никогда им не был! Единственное судно, которое я проводил в качестве лоцмана, было то, на котором находились вы в качестве пассажира!

— Да что ты, деточка! Сергей Васильевич человек правильный. И из себя мужчина видный. Нравится он тебе?

— Ну… — неуверенно протянула Жанна.

— В таком случае, примите мои поздравления. Для первого раза вы прекрасно справились со своей задачей: без вас мы непременно все погибли бы!

— Ты присмотрись к нему. Внимательно присмотрись. Я гляжу, ты ходишь уже. Скоро без палки будешь обходиться. Приодеться бы тебе.

— Во что?

— После Сабины много чего осталось. Весь шкаф тряпками увешан, а которые так ни разу и не надела. Купит — и в шкаф. Только коротковаты тебе будут ее вещи.

— Не знаю, сеньор. Во всяком случае, я очень счастлив, что случай помог мне оказать вам услугу.

— Сабина была маленького роста? — удивилась Жанна.

— Не то чтобы очень уж маленького. Выше, конечно, чем эта стерва. Но не с тобой сравнить. Что ж… Кое-что тебе подойдет. Помогу. Только, деточка, уж и ты не забудь потом.

— Скажите прямо, спасти нам жизнь, сеньор! — любезно поправил его дон Мануэль. — Но вы говорите о случае, — разве вы не житель этой деревушки?

— Что не забыть?

— Доброты моей. Стерва-то мне чужая. Амы с тобой будто родные теперь стали? Согласна?

— Я? — беспечно и весело отвечал дон Торрибио. — Нет! Я такой же чужой человек в этой стране и такой же путешественник, как и вы! Гроза загнала меня тогда в тот пуэбло всего за несколько часов до прихода туда вашего судна!

— Да. Спасибо вам.

— Что ж, пока и «спасиба» хватит. А там посмотрим. Я вижу, ты не злая и не жадная. Нравишься ты мне, деточка.

— Помогите мне волосы покрасить, — неожиданно попросила Жанна.

Некоторое время длилось молчание: дон Мануэль размышлял о чем-то.

— К чему это? Свои у тебя уж больно хороши. Экие светленькие, да курчавенькие спереди-то.

— День рождения у меня скоро. Через две недели.

Дон Торрибио с легкостью перенес этот допрос: ему нечего было скрывать. После всего, что случилось, инкогнито мешало ему завязать с доном Мануэлем близкие отношения.

— Ох-ох-ох! Сколь же годочков?

— Двадцать.

— Двадца-ать! Ну, в самый раз. Замуж тебе пора. Только волосы свои побереги.

— Нет, — упрямо возразила Жанна. — Мне краска нужна. Для волос. И косметика. Неудобно у Лары просить.

— А к чему просить? Пошла бы да взяла. Добра-то полно. У стервы. Сабиночка себе столько не позволяла. И не красилась столько. А стерва чуть с кровати поднимется — и к зеркалу. Сергей Васильевич и польстился на бесовское. Но ты, деточка, не горюй. Стерва-то Сабининым брезгует. Как стояло все, так и стоит. Принесу я тебе. Заметит кто, не заметит, с меня спрос не велик. Выбросила за ненадобностью, да и дело с концом.

— Хорошая вы, — вздохнула Жанна. Ее фантазия мигом нарисовала волшебное преображение. Новое платье. Платье Сабины. Ее косметика. Быть может, ее духи. Не забыть бы про духи! А Александра Антоновна меж тем говорила:

— Я понимаю: каждому, значит, свое. Кто песни поет, кто полы моет. Но простыми людьми брезговать нельзя. Мы, простые люди, и себе цену знаем, и тем, кто на иномарках ездит. Нам помочь не зазорно. Сабиночка, царствие ей небесное, выросла в деревне. Мы с мужем-то напротив жили. Дорогу только перейти. Помогали, чем могли. Сабиночка, бывало, забежит, так я ей то пирожок, то ватрушку с пылу с жару. «Спасибо, говорит, тетя Шура». Так со «спасиба» все у нас и началось. Муж-то помер давно, а хозяйство я на дочку оставила. Внучка моя болеет, ножка у ней сохнет. Да… Сабиночка-то вспоминала частенько мои пирожки. И здесь я их пекла. И Сабиночку учила.

— А почему вы ее Сабиной зовете? — удивилась Жанна.

— А как?

— Ну, раз вы по соседству жили, какая она вам Сабина? Маша же!

— Маша? А ведь и верно! Ишь ты! Машей, значит, надо звать? То-то я… — Александра Антоновна осеклась. Потом заторопилась: — Ты Сергею Васильевичу не говори пока, что я здесь. И стерве. Дело у меня. Тайное. Дети придут — так ты еду разогрей. Все, что надо, в холодильнике. Стерва спустится — помоги на стол накрыть. А я через черный ход выйду. Как все внизу будут, так наверх поднимусь.

— А зачем?— удивилась Жанна.

— Дело у меня. Стерва-то как с утра кричала. Ну ничего! Я ей задам! Тс-с-с… Дети, кажись, возвращаются. Ты пока иди к себе, а я через веранду да к черному ходу.

Жанна постояла, прислушиваясь, и пошла в свою комнату.

…Утром следующего дня она все приглядывалась к Сабурову. Как отреагировал на послание с того света? Понял ли, кто принес листок в его комнату? Но лицо у Сабурова было непроницаемое. Спасенные из огня бумаги Жанна спрятала в своей комнате. Телефон Влада выучила наизусть. Память у нее всегда была цепкая.

Александра Антоновна тайком сунула ей косметичку, где кроме помады и теней был флакончик духов. На флаконе было что-то написано не по-русски. Два слова. Списав их на бумажку, Жанна подсунула ее в обед Сабурову.

— Сергей Васильевич, что это означает?

— Ангел огня, — буркнул он, потом спохватился: — А зачем тебе? Языками решила заняться?

— Да, — соврала Жанна.

— Что ж, это неплохо. Потребуется помощь — обращайся.

Жанна уткнулась в свою тарелку.

А вечером в доме появился Игорь. С гитарой и с деревянным ящиком, который он тут же поставил в центре гостиной, прямо на дорогой ковер. Сабуров вздохнул, но ничего не сказал. Лара, которая только что привезла Элю с занятий бальными танцами, проходя на кухню, задержалась и с иронией спросила:

— Что сие символизирует?

— Мебель, — коротко ответил Игорь.

Взглянув на него, Жанна подумала: «Ангел огня».

— Тебе что, мебели не хватает? — усмехнулась Лара.

— Так это твоя мебель, — ответил Ангел огня. — Мне признать, что это верх совершенства? Она же отвратительна! Как и все, что ты делаешь!

«Игорек, Игорек», — покачал головой Сабуров, а Лара разозлилась:

— Хам! А еще сын интеллигентных родителей! Папа профессор, мама заслуженный деятель культуры! А сынок болтается без дела, хотя и в институт его пристроили, и кормят с ложечки, и баю-бай на ночь поют. Не в коня корм! Может, ты подкидыш?

— Это ты кукушкино дитя, — разозлился Игорь. — Попала правдами и неправдами в чужое гнездо и давай наводить свои порядки! Скоро всех отсюда выпихнешь!

— И еще она чужие вещи сжигает, — вмешалась в разговор Жанна. — Бумаги из кладовки зачем уничтожила?

— Как это уничтожила? — удивился Игорь.

— А так, — отрезала Лара. — Запомни: если не мне, то никому. Я тебя предупреждала? Не поможешь мне с аранжировками и с протекцией, сожгу все. Я знаю, что у тебя влиятельные друзья. Раз пришел сюда — значит, согласился. Согласился, ведь?

— Слушай, у тебя совесть есть? — нахмурился Игорь.

— И это еще не все, — торжествовала Лара. — Ты кое о чем забыл, дорогой! У близкого тебе человека есть семья. Жена. Ты понял? Жена!

— При чем здесь это? — растерянно спросил Игорь.

— А при том. Раньше мне нужен был он, а теперь ты. Если ты не захотел в свое время на него повлиять, то, может, он теперь попробует? Ему до светлой памяти Сабины, что до фонаря. Светит, но не греет. Отыграем все в другую сторону.

— Постойте, постойте, — опомнился наконец Сабуров. — О чем, собственно, речь?

— Игорек знает, — таинственно ответила Лара.

Ангел огня зло сказал:

— Все это в твоих фантазиях! И не мечтай, чтобы я тебе помог из-за такой глупости! Все равно никто тебе не поверит!

— Да что ты? — с иронией приподняла брови Лара. — А как еще объяснить ваши отношения с Сабиной? Думаешь, она не бывала откровенной с близкой подругой? Не припомнишь, в каких позах вы занимались любовью? Я могу…

— Замолчи! — не выдержал Сабуров. — Да как ты смеешь?! Девочки бы постеснялась!

— Ах, да, — притворно вздохнула Лара. — Я совсем забыла, что среди нас есть дети. Как-то в голову не пришло, что до двадцати лет можно в наше время сохранить чистоту и невинность. Разве что в инвалидном кресле.

Жанна чуть не расплакалась. Да как она может! Бить в самое больное! Захотелось в горло вцепиться этой женщине. И пальцы сжать так, чтобы она замолчала навсегда. Собака!

— Я тебя убью! — крикнула она.

— Замучаешься, — равнодушно бросила Лара. — Чтоб ты знала, у меня есть пистолет. Это всех касается. Только не думайте, что я кого-то боюсь! Кого бояться? Калека, неудачник и импотент! Вот вы все у меня где! — Лара сжала кулачок.

— А ты, Сережа, вспомни, как погибла твоя жена. Девочку ты заставил замолчать, но меня…

— Замолчи! — во второй раз не выдержал Сабуров.

— Что вы имеете в виду? — с удивлением спросил Ангел огня.

— Ах да, среди нас есть и непосвященные! — обрадовалась Лара. — Так что, Сережа, расскажем трогательную историю о чудесном выздоровлении Жанны? Почему она появилась в этом доме? Почему ты благотворительностью вдруг начал заниматься? До сорока лет обходился без этого, даже в церковь не заглядывал, милостыни ни разу не подал, а тут вдруг проняло! Увидел девочку в инвалидном кресле на переезде и проникся! В память о Сабине! Ха-ха!

— Ты, Игорь, понимаешь, что Лара — женщина с фантазией, — пожал плечами Сабуров, обращаясь к Ангелу огня.

— Ну разумеется, Сергей Васильевич, — согласился тот, — уж кому как не мне это понимать!

— Понимать вы можете, как вам будет угодно, но делать будете так, как я скажу! — отчеканила Лара. — Пойду займусь ужином, детей надо накормить, а то эта мерзавка совсем разленилась! Ничего! И на нее у меня найдется управа! В бумагах Сабины я обнаружила интереснейшую запись. Хотела зачитать вслух, да повода не нашлось. Хорошо бы сделать это за праздничным столом, в торжественной обстановке. Вас, господа, ждет еще много сюрпризов! А то вы питаете иллюзии по поводу друг друга. Я — стерва, а вы белые и пушистые. Хотите такими остаться — играйте по моим правилам. А нет, так все в вас будут пальцем тыкать. И еще. Чтобы этой мерзости я своем доме больше не видела! — Лара ткнула пальцем по направлению к деревянному ящику, добавив: — А то тоже полетит в огонь!

Она скрылась в дверях кухни. В гостиной повисла напряженная пауза. Всем было неловко.

— У меня день рождения через две недели, — сказала Жанна, чтобы хоть как-то сгладить неловкость.

Сабуров невольно вздрогнул:

— Вот вам и повод!

— Будет скандал, Сергей Васильевич, — тихо сказал Игорь.

Жанне вновь захотелось расплакаться. Заметив, какое несчастное у нее лицо, Сабуров поспешно сказал:

— Конечно, мы это отпразднуем! Только без детей. У Эли новогодняя елка в школе, соседский мальчик учится в том же классе. Думаю, они не откажутся ее захватить. На всякий случай с ними отправится Сережа-младший. Если будет скандал, то к возвращению детей утихнет. Не хочется, чтобы они все видели. В доме и так ненормальная обстановка с августа месяца. И вообще, пора это прекращать.

— Так мне приходить или нет? — спросил Игорь.

— Да! — поспешно ответила Жанна.

— Ну, раз именинница приглашает, разумеется, приходи! — усмехнулся Сабуров. — Днем, часика в два.

Потом они пили чай. Лара в гостиной больше не появилась. Детей покормила на кухне, потом они разошлись по своим комнатам, а она ушла к себе. Жанне хотелось, чтобы Игорь увидел ее в благоприятном свете. Она старалась изо всех сил. Когда он собрался уходить, она проводила его до машины.

— Ну, пока, — кивнул Ангел огня. — Рад, что мы познакомились.

— Я тоже, — тихо сказала она.

На крыльцо вышел Сабуров и заботливо спросил:

— Жанна, ты не перестаралась? Надеюсь, Олег Николаевич тебя вразумит. Он сказал, что уж на день рождения приедет обязательно. Соскучилась?

— Да. Конечно! — кивнула она.

Сабуров вдруг погрустнел и с тихим вздохом сказал:

— Пойдем в дом, холодно. Не лето.

— Сергей Васильевич, а сколько Игорю лет? — спросила Жанна, когда они вернулись в гостиную.

— Игорьку? Ну года тридцать два, тридцать три. Я не уточнял.

— Не может быть! — удивилась Жанна. — Я думала лет двадцать пять! Он такой… такой… И он вас на «вы» называет! А ведь вам…

— Мне сорок, — спокойно сказал Сабуров и, заметив, что Жанна всерьез огорчилась, рассмеялся: — Что, много? Не переживай так! Это я должен переживать! А что касается Игорька… Единственный ребенок, избалованный мальчик из хорошей семьи. Зачем ему взрослеть?

— Лара намекала на то, что он и Сабина… Он… Словом… — Она густо покраснела.

— Ты поменьше слушай Лару!

— А бывает так, что всем кажется, будто мужчина и женщина любовники, а на самом деле ничего такого нет? — замирая, спросила она.

— Что ж. Все бывает.

— А почему Лара назвала его импотентом?

Сабуров рассмеялся.

— Лара — это Лара. Для нее всякий, кто ее отверг, — импотент. Она считает, будто одной ее красоты достаточно, чтобы мужчина загорелся страстью. И вовек не потухал. Считает — переспала с ним, значит, получила со всеми потрохами.

— А разве не так? — осторожно спросила Жанна.

— Видишь ли, девочка, это разговор серьезный, взрослый. А ты еще не выросла. Ты еще даже не ученица, а приготовишка. Тебе не понять. Одно запомни: делая ставку на свое тело, ты запросто можешь проиграть душу. Черт! Глупость сказал! На патетику потянуло! С чего бы?

— Мне понравилось.

— Да? Что ж… — Сабуров еле слышно вздохнул и добавил: — Мужчины вовсе не такие животные, как женщины о них думают. Конечно, они любят ласку, заботу, любят, когда их хорошо кормят и не заставляют много работать. Но поддаться страсти настолько, чтобы потерять голову… Ну не можешь ты быть с этим человеком, так есть и другие! Конечно, каждый считает себя каким-то особенным. Неповторимым. И потом очень удивляется, когда узнает, что, в сущности, у всех все одинаково. И кто-то может его заменить, а потом он, в свою очередь, заменит кого-то. Понятно?

— Нет, — честно сказала Жанна.