Там находился генерал. Он был один.

Офицер, толкнув канадца внутрь, удалился и закрыл за собой дверь.

Канадец сделал два или три шага вперед, почтительно поклонился генералу и ждал, когда тот к нему обратится.

Дон Лопес, в полной форме и со шляпой на голове, заложив руки за фалды своего платья, взволнованно шагал по салону с опущенной головой и нахмуренными бровями.

— Гм! Этот храбрый офицер, кажется, не в очень хорошем настроении сегодня утром, — подумал канадец. — Вчера вечером он мне больше нравился.

После нескольких минут молчания, генерал подошел к Оливье, остановился перед ним и посмотрел на него с угрожающим видом.

— А! А! — вскричал он, — вот и вы, сеньор picaro.

Вместо ответа канадец с удивлением осмотрелся.

— Чего вы ищете? — грубо спросил его генерал.

— Я ищу, ваша милость, того — отвечал тот спокойно, — к кому ваше превосходительство обращается в таких выражениях.

— А! А! — сказал тот. — Ты забавляешься. Увидим, долго ли ты выдержишь эту роль.

— Ваше превосходительство, — сказал серьезно охотник, — я не играю никакой роли. Нередко человек, пользуясь своей властью, обращается с другими, как кошка с мышью, — так вы поступаете со мной. Кто бы ни был этот человек, он поступает дурно, так как направляет свою силу на того, кто не может ему ответить.

Генерал продолжил свою нервную прогулку по комнате, но почти тотчас же вернулся к канадцу.

— Слушай, — сказал он грозным голосом, — когда я тебя увидел, ты произвел на меня хорошее впечатление. Твой отказ бежать, когда ты мог ожидать только виселицы, доказывает твою храбрость. Я нуждаюсь в таких людях! Хочешь мне служить? Ты не пожалеешь об этом.

Канадец выпрямился.

— На этот раз ваше превосходительство, — спросил он, — делает мне честь серьезно говорить?

— Да, серьезно, и жду ответа!

— Вот этот ответ, ваша милость. Я не убежал вчера, во-первых, потому, что спасаются только виновные, а я не принадлежу к ним, во-вторых, заключенный вами в тюрьму в момент дурного расположения духа, я хочу, чтобы, по справедливости, посадивший меня в заключение и освободил от него. Я помог бежать своему товарищу, чтобы показать, что если бы я хотел, то легко бы мог освободиться с ним вместе. Вы сказали, что я храбрый, это правда. Причина проста: мне нечего терять, а, следовательно, не о чем и жалеть. На мой взгляд жизнь не настолько выгодна, чтобы с ней трудно было расстаться. Вы предложили мне поступить к вам на службу. Я отказываюсь.

— А! — произнес генерал, кусая губы.

— Да, по двум причинам.

— Посмотрим.

— Хорошо! Первая: я на некоторое время соединился с вашими врагами, а дав слово, честный человек не может взять его обратно. Вторая причина, может быть, более важна. Однако, я должен вам ее сказать: если бы я и был свободен, то не стал бы вам служить, не из-за вас лично, ваше превосходительство, а из-за дела, которое вы защищаете, из-за абсолютизма: я по природе фанатичный поборник свободы.

— Очень хорошо, ты — философ. Знаешь, какая будет мораль из всего этого?

— Нет, ваше превосходительство, не знаю.

— Ты сейчас же будешь вздернут на виселицу.

— Вы думаете? — отвечал канадец, делая шаг вперед.

— Ты скоро убедишься в этом! — отвечал с насмешкой генерал.

Он подошел к столу, чтобы позвонить, но канадец прыжком тигра бросился к нему, опрокинул и, прежде чем застигнутый врасплох генерал успел настолько овладеть собой, чтобы защититься или позвать на помощь, он был крепко связан и ему старательно был заткнут рот.

С присутствием духа, которое могла дать единственно только полная приключений жизнь, которую он вел до сих пор, канадец, усмирив своего пленника, подошел к дверям и запер их.

Уверившись, таким образом, что ему не помешают, по крайней мере, некоторое время, канадец взял несколько связок бумаг, разбросанных по столу, бережно спрятал их в карманы, захватил пару богато украшенных пистолетов, осмотрел их и убедившись, что они заряжены, засунул за пояс. Затем он вернулся к пленнику, внимательно следившему за всеми его движениями.

— Теперь мы вдвоем, ваше превосходительство, — сказал он играя ножом. — Дайте честное слово благородного человека, что вы не закричите и не будете звать на помощь, и я немедленно выну кляп. Впрочем, замечу, что мы заперты, и прежде чем солдаты или слуги откроют двери, я вас убью. Ну, что скажете вы на мое предложение?

Генерал знаком показал, что принимает его.

Канадец сейчас же вынул кляп из его рта. Он сделал даже более: на руках отнес пленника в кресло и удобно усадил там.

— Вот так, — сказал он, — мы теперь можем поболтать! Видите, ваше превосходительство, вы не ошиблись на мой счет: я, по вашему собственному выражению, отчаянный негодяй.

— Да, — отвечал генерал с глухим гневом, — я поступил, как болван. Чего требуешь ты от меня теперь, когда я в твоих руках?

— Я не требую ничего, ваше превосходительство, а только желаю свободы.

Генерал думал с минуту.

— Нет! — сказал он, наконец, яростно. — Я не дам тебе ее. Убей меня, если хочешь, негодный!

— В добрый час! Вы храбрец. Ваше превосходительство, я вас не убью: я вовсе не убийца. Я хотел вам просто дать урок, чтобы вы научились уважать права людей. Теперь я перережу ваши узы.

— Ты не посмеешь! — вырвалось у генерала.

— Почему же? — спросил канадец.

— Потому, что знаешь хорошо, что освободившись…

— Освободившись, ваше превосходительство, вы поступите, как вам будет угодно, что до этого? Разве я не заявил, что не дорожу своей жизнью?

Генерал посмотрел на него.

— Тогда исполни свое обещание! — сказал он.

— Сию минуту, ваше превосходительство!

Действительно, с величайшим хладнокровием канадец развязал веревки, которыми так старательно скрутил генерала.

— А! — вскричал тот, вскакивая. — Теперь мы посмотрим!

— Подождите, ваше превосходительство, — сказал ему миролюбиво канадец, — двери еще не открыты.

Эта безумная и беспечная смелость смутила генерала, и в первый раз в жизни, может быть, сердце этого человека забилось чувством, незнакомым ему до сих пор.

— Хорошо, — сказал он, — открой!

Канадец не заставил повторять приказания и с таким же спокойным видом, какое он сохранял во все продолжение этой сцены, снял задвижку.

Генерал позвонил.

— Сейчас же оседланную лошадь! — сказал он вошедшему служителю. Потом, вернувшись к Клари, произнес: — уезжай, уезжай, не оглядываясь назад! Спеши, пока я не отменил данного приказания, так как я скоро, вероятно, раскаюсь в своей слабости.

— Я думаю, ваше превосходительство! — отвечал канадец с особенной улыбкой.

И, почтительно раскланявшись, он вышел.

Генерал с минуту думал.

— Какой странный характер! — произнес он.

Он сел в кресло, чтобы привести в порядок свои мысли, спутанные этими необычайными событиями. Его глаза случайно упали на стол.

— О! — вскричал он, гневно вскакивая, — мои бумаги!

Но напрасно пустились в погоню за охотником. Он в точности исполнил совет генерала и, пришпорив лошадь, помчался во весь дух.

Глава XXIX. Раненый

Клари до крайности понукал лошадь, и она, казалось, пожирала пространство.

После почти часовой езды он надеялся, что достаточно далеко оставил своих врагов и преследователей, так что можно было умерить аллюр коня, который начинал уставать и которого он не хотел бесполезно губить.

Было около двух часов утра, день был великолепный. Просидев в заключении около двадцати четырех часов, канадец вдыхал воздух полной грудью и бросал кругом восхищенные взоры: так отрадно ему было пользоваться свободой и снова видеть воду и деревья.

Таким образом ехал он, беспечный и довольный, смеясь сыгранной с генералом шутке и радуясь своему счастливому избавлению, как вдруг заметил небольшой отрад всадников, несущихся ему навстречу.

В первый момент канадец почувствовал беспокойство, но, подумав, успокоился, так как это не могли быть его преследователи.

Он продолжал двигаться вперед, не замедляя и не убыстряя хода коня, чтобы не возбудить у встреченных всадников подозрения, которые могли бы причинить ему нежелательные затруднения.

Но проехав около десяти минут, он радостно вскрикнул и помчался галопом к путешественникам.

Он узнал в двух всадниках, находившихся во главе отряда, графа Мельгозу и Диего Лопеса.

— Да будет благословлен бог! — вскричал граф, заметив его. — Я опасался приехать слишком поздно.

— Это, вероятно, и случилось бы, — отвечал канадец, — если бы я не постарался сам. Но каким образом очутились вы здесь?

— Да ведь я обещал присоединиться сегодня к вам в Леон-Викарио?

— Действительно, теперь я понимаю.

— Я намеревался выехать, когда спадет жара, но сегодня утром Диего Лопес примчался, как сумасшедший, в гасиенду с известием, что генерал Карденас заключил вас вчера в тюрьму, чтобы сегодня повесить. Теперь я понимаю, что этот простофиля Диего Лопес поддался распущенной в городе, не знаю с какой целью, клевете. Я счастлив, так как был бы неутешен в случае вашей смерти.

— Сеньор граф, — отвечал канадец, с чувством сжимая руку пеона. — Диего Лопес не поддался обману. Все, что он вам рассказал — самая чистая правда.

— Кто же вас освободил?

— Я.

— Однако?

— Честное слово. Когда я увидел, что никто не приходит мне на помощь, я постарался освободиться сам, и вы видите, что мне это удалось.

— О! — сказал граф, — пожалуйста, посвятите меня во все подробности происшедшего.

— Я лучшего не желаю, но этот рассказ затянется, вероятно, надолго, а, по понятным причинам, я не особенно желаю оставаться на таком коротком расстоянии от Леон-Викарио.

— Это не помешает, сеньор, — отвечал граф. — Скажите, куда вы намерены ехать, и я провожу вас несколько миль.

— Принимаю ваше милостивое предложение с величайшим удовольствием. Я возвращаюсь в гасиенду дель Барио, чтобы дать отчет о доверенном мне деле. Я думаю, что никакое серьезное препятствие не помешает вам проводить меня по этому пути.

— Никакое, тем более, что я не поеду настолько далеко, чтобы рисковать нарваться на неприятности.

Граф поворотил своих провожатых, и маленький отряд, увеличившийся на одного человека, помчался галопом.

— Э! — сказал вдруг граф, взглянув на лошадь канадца. — Я сильно ошибусь, если этот конь не из конюшен генерала Карденаса.

— Вы не ошибаетесь, это действительно так.

— Каким же образом очутился он под вами?

— Это относится к рассказу, который я вам обещал.

— Начинайте же его, ради бога! Я умираю от нетерпения.

— Слушайте, сеньор граф. Только позвольте, пожалуйста, моему товарищу, Диего Лопесу, быть с нами. Он сделал для меня слишком много хорошего за время нашего короткого знакомства, чтобы я отказал ему в этой легкой награде.

Граф с удовольствием согласился исполнить просьбу канадца и сделал знак Диего Лопесу, который с радостью поспешил поравняться с Оливье Клари.

Тогда канадец начал свой рассказ со всеми подробностями и вполне откровенно с того времени, когда он расстался с графом в гасиенде, и до того, как он встретил его по дороге в Леон-Викарио.

Граф выслушал правдивый рассказ канадца с самым серьезным вниманием, причем на его лице иногда отражались волновавшие его чувства, а когда Оливье закончил, то он несколько раз покачал головой.

— Вы были более счастливы, чем благоразумны, — сказал он, — и способ, которым вы завоевали себе свободу, поистине чудесен. Во всем, что вы рассказали мне, есть одна вещь, которая меня шокирует и которую я не одобряю. Это помощь, оказанная вами краснокожему. Индейцы — это настоящий бич для всех пограничных жителей. Выпустить одного из них, которого удалось поймать, значит освободить дикого зверя.

— Правда, сеньор! Но что поделаешь! Я долго жил среди краснокожих, часто сражался с ними и при случае убивал их без малейшего сожаления. Но я не понимаю, как можно отнимать у них единственное достояние — свободу. К тому же, в этом случае было старое знакомство, так как племя, к которому он принадлежит, оказало мне большие услуги. Подвернулся случай расплатиться, я это и сделал.

— Да, вы правы: бродячая жизнь дала вам право так рассуждать!

Канадец повернулся тогда к Диего Лопесу, чтобы поблагодарить его за все, что он пытался для него сделать, и уверить, что хотя он и не воспользовался его советами, но все-таки выражает за них самую большую признательность.

Разговаривая и галопируя, они проехали ущелье, где несколько дней тому назад подверглись нападению индейцев, и готовы были выехать на обширную равнину, чтобы пересечь ее и достичь берегов озера. Вдруг канадец заметил на довольно большом расстоянии впереди тело спящего или, вернее, лежащего под тенью огромного сумаха человека, который укрывался там, по-видимому, от палящих лучей солнца.

— Вот человек, плохо знакомый с пустыней — посмотрите! — сказал охотник, протягивая руку. — Этот индивидуум расположился на краю дороги, чтобы первый встречный мог убить его и ограбить. Я знаю много мест, где он не долго бы так оставался, не будучи убит и скальпирован каким-нибудь индейским бродягой.

— У него нет лошади, — заметил Диего Лопес. — Это необыкновенно в стране, где самый бедный пеон владеет своим конем.

— Правда, — согласился канадец. Потом, через минуту прибавил. — Я очень опасаюсь, чтобы наш спящий не оказался просто трупом.

— Я уведомлю сеньора графа! — отвечал пеон, повертывая коня и приближаясь к своему господину.

Тот выслушал донесение слуги с некоторым удивлением, так как уже давно не слыхал об убийствах на дороге, очень часто посещаемой путешественниками. Однако он пришпорил лошадь и подъехал к канадцу.

— Что думаете вы об этом? — спросил он.

— Ничего хорошего, — отвечал тот. — Однако, я думаю, что нам надо лучше изучить дело. Если вы позволите, я поеду вперед и разузнаю, что же там такое.

— Мы поедем вместе, — сказал граф, — и если этот труп скрывает западню, то мы, по крайней мере, откроем ее.

— Поедем же, с помощью бога! — отвечал канадец, натягивая повод своего коня, помчавшегося, как ветер. Остальные всадники последовали его примеру.

Скоро они достигли сумаха. Человек не шевелился.

Граф и охотник сошли с лошадей, приблизились к неподвижно распростертому телу и наклонились.

— Это белый! — сказал канадец.

— Да, — подтвердил граф после внимательного осмотра, — я его узнаю. Его имя — дон Мельхиор: я видел его в гасиенде дель Барио во время последнего своего визита. Дон Аннибал де Сальдибар очень привязан к нему. Как произошло, что этот человек находится здесь и в таком несчастном положении?

— На этот вопрос он один мог бы ответить. Посмотрим прежде, жив он или мертв.

Как все лесные бродяги, которых случайности скитальческой жизни подвергают каждую минуту риску получить рану, канадец обладал некоторыми практическими сведениями по медицине, или, вернее, по хирургии. Он наклонился над бедным молодым человеком, приподнял его одной рукой и поддерживал в сидячем положении, а другой рукой приставил к его устам блестящий клинок своего ножа.

Через минуту он взглянул на него: сталь слегка потускнела.

— Слава богу! — вскричал он. — Он не умер, он только в обмороке.

— Бедный мальчик, кажется, не очень здоров! — заметил граф.

— Правда, но он молод, крепок, и пока душа держится в теле, есть надежда. Диего Лопес, дайте мне свою фляжку, если в ней осталось немного водки.

— Она еще полна! — отвечал пеон, протягивая фляжку канадцу.

Тот смешал воду и водку на листе и с ловкостью, какую в нем трудно было подозревать, начал растирать жидкостью виски, грудь и живот раненого. Потом он просунул между его зубами острие своего ножа, открыл насильно рот и влил несколько капель ликера, в то время как Диего Лопес продолжал растирание, а граф поддерживал молодого человека в сидячем положении.

Почти четверть часа эти заботы не производили, по-видимому, никакого действия на раненого. Однако, канадец не отказался от надежды оживить его, а, напротив, удвоил усилия и скоро мог поздравить себя с успехом, так как молодой человек совершил легкое движение.

— Да будет благословлен бог! — радостно вскричал граф. — Он приходит в сознание!

— Да, — сказал канадец, — вот он и очнулся.

Действительно, дон Мельхиор, сделав несколько судорожных жестов, слегка приоткрыл глаза, но, ослепленный солнечными лучами, сейчас же опять закрыл их.

— Мужайтесь! — сказал ему канадец. — Мужайтесь, товарищ! Близ вас — друзья!

Молодой человек при звуке этого голоса, казалось, совершенно пришел в себя, и его бледные щеки слабо покраснели. Он открыл глаза, бросил вокруг удивленный взгляд и, сделав усилие, произнес тихим и почти невнятным голосом:

— Индейцы!.. Индейцы!.. Спасите донну Диану, спасите! Спасите донну Эмилию!

И, утомленный, он упал без чувств на руки графа.

Тот тихо положил его на землю и быстро встал.

— Диего Лопес, — сказал он, — устрой, как можно скорее, носилки. Этого молодого человека надо перенести ко мне!

— Почему не в гасиенду дель Барио? — заметил канадец.

— Нет, — отвечал граф, качая головой, — в этом деле есть вопросы, которые мы должны разъяснить. Не будем поступать легкомысленно, чтобы не причинить слишком сильного горя человеку, и без того уже много страдавшему. Я надеюсь, вы будете нас сопровождать, сеньор?

— Конечно, если вы желаете этого!

— Я прошу, кабальеро!

Глава XXX. Донна Эмилия

Как мы уже сказали, Олень обнаружил тропинку, протоптанную антилопами и тянувшуюся со дна пропасти и до самой поверхности. Индейский вождь поспешил воспользоваться этой дорожкой. Теперь, хладнокровно поразмыслив обо всем происшедшем, он внутренне проклинал свое безумие, побудившее его спуститься в бездну, вместо того, чтобы поддержать своих воинов и уничтожить их суеверный страх к двум пленницам, особенно к донне Эмилии.

По мере своего приближения к тому месту, где остались воины, Олень все яснее слышал крики, и беспокойство его росло. Он торопился, рискуя оступиться и полететь в пропасть.

Действительно, едва показался он на поверхности, как двое из его воинов бросились к нему с криками радости.

— Иди же! Иди! — кричали они. — Если не хочешь, чтобы все погибло!

Олень, не теряя времени на расспросы, поспешно бросился за ними на вершину холма.

Вот что случилось за время его долгого отсутствия.

Обе женщины были перенесены на вершину холма и осторожно уложены перед огнем на шкурах.

Донна Эмилия, хотя и сильно разбитая падением, скоро пришла в себя. Под влиянием волнующих ее чувств она, вместо того чтобы примириться с обстоятельствами, обрела, казалось, мужество вновь.

Первым делом она оглянулась кругом и рассмотрела физиономии окружающих ее людей, чтобы определить, в чьи руки она попала.

В первый момент, обманутая европейским костюмом некоторых из ее похитителей, она думала, что это подонки общества, бродяги, открыто кочующие во время восстаний и занимающиеся грабежом. Такие люди уже несколько лет как появились в Мексике. Они не признавали другого знамени, кроме своего, и вели войну на свой риск, служа обеим сторонам или, вернее, вредя обеим своей низостью, варварством и хищностью.

Иногда эти негодяи, не чувствуя себя достаточно сильными, соединялись с индейцами и вместе опустошали земли.

Туземцы и испанцы пытались положить конец хищничеству этих шаек, не признающих ни веры, ни закона, вешая и безжалостно расстреливая их. Но все было тщетно! Число их не только не уменьшалось, а, казалось, все возрастало. Особенно за последнее время они стали страшны, и дерзость их не имела границ.

Но второй, более спокойный взгляд обнаружил, что она ошиблась, и что люди, принятые ею за европейцев, были просто переодетыми индейцами.

Это открытие удвоило ее мужество: она верила в свое влияние на дикую натуру этих людей и надеялась справиться с ними.

Впрочем, поведение индейцев подтверждало ее надежды: они трепетали перед ней, перед одним ее взглядом. Даже те, которые чаще находились среди белых и которых Олень заставил одеть европейский костюм, держались на почтительном расстоянии от обеих женщин.

Донна Эмилия поднялась, и никто из присутствующих не помешал ей. Она подошла к дочери, села рядом с ней и, подняв ее прекрасную, побледневшую от страдания головку, тихо положила ее на колени. Минуту она с нежностью смотрела на нее, затем, откинув рукой длинные пряди белокурых волос, обрамлявших прекрасное лицо, покрыла его поцелуями, произнося тихим голосом с невыразимо нежным оттенком:

— О, моя обожаемая дочь, я одна виновата в этом ужасном несчастье. Прости меня! Прости меня!

Две горячие слезы упали на лоб молодой девушки.

Она слабо открыла глаза.

— Мама! — произнесла она мелодичным и приятным детским голосом. — Мама! О, мама, я страдаю!

— Увы! Бедняжка, — сказала донна Эмилия, — я также страдаю. Но что для меня страдания, если бы ты была в безопасности! Я привыкла страдать за тебя, увы!..

Она замолчала, и глухой вздох вылетел из ее груди.

Молодая девушка возразила:

— Мужайся, мама! Может быть, не все потеряно и есть еще надежда!

— Надежда! Бедное дитя! Да, — отвечала она с горечью, — надежда, что эти люди сжалятся и быстро убьют нас, вместо того, чтобы мучить.

— Но, — сказала донна Диана, к которой возвращались силы и мужество, — дон Мельхиор не в плену, он убежал.

— Дона Мельхиора, дочь моя, я видела павшим под ударами одного из свирепых людей, окруживших нас.

— Он умер! — вскричала Диана с криком ужаса и отчаяния.

— Нет! Нет! — поспешила уверить ее мать, испуганная таким горем. — Надеюсь, что нет! Может быть, ему удалось бежать.

— О нет! Я не верю вам, мама. Он, должно быть, умер, так как его нет здесь: никогда дон Мельхиор не согласился бы убежать и покинуть нас.

— Но он бежал за помощью, дитя, а это возможно. Что сделал бы он один против всех этих людей в нашу защиту? Ничего! Он погиб бы без пользы и для себя, и для нас. Его бегство, напротив, — а я действительно думаю, что ему удалось бежать, — подает нам надежду.

Молодая девушка с сомнительным видом покачала головой.

— Вы хотите ободрить меня, мама, — отвечала она, — спасибо, но этого и не требуется: я сильна и сумею без жалоб перенести страдания, посланные судьбой.

— Хорошо, дочь моя, я счастлива слышать это от тебя. Встань. Эти люди уважают только стоическое мужество осужденного, смеющегося над мучениями. Не подадим им вида в нашей слабости, только с гордо поднятой головой можем мы внушить им уважение.

Молодая девушка послушно поднялась.

— Увы! — произнесла она. — Я не такая, как вы, мама: я не стою на высоте своего мужества.

— Предоставь мне говорить с этими свирепыми людьми. Страх, который я так долго внушала им, не исчез еще совершенно. Может быть, мне удастся достичь успеха.

— Дай бог! — сказала молодая девушка, складывая с мольбой руки и подымая их к небу.

Тогда донна Эмилия приблизилась к индейцам, которые, стоя на почтительном расстоянии, с плохо скрытым беспокойством следили за ее движениями.

Произошла единственная в своем роде сцена. По мере приближения донны Эмилии, индейцы отступали, не разрывая, однако, круга.

Наконец, один из них, более смелый, остановился, опустил на землю ложе своего карабина, взглянул на приближающуюся женщину и решился заговорить на дурном испанском языке.

— Чего хочет бледнолицая женщина? — сказал он. — Зачем не остается она у огня? Ночь свежа, и для чужестранки лучше оставаться там, где поместили ее воины.

— Кто ты, носящий платье цивилизованных людей и лицо дикого краснокожего? — спросила она высокомерно. — По какому праву обращаешься ты ко мне, когда я с тобой не говорила? Если ты имеешь некоторое влияние на этих людей, то прикажи им освободить проход, пока мое терпение не истощилось.

— Воины не должны этого делать, им приказано удержать здесь двух бледнолицых до прибытия вождя.

Донна Эмилия презрительно улыбнулась.

— Разве вы не знаете, кто я? — сказала она. — Ваконда со мной. Он внушил мне эти слова. Бойтесь моего гнева!

— Ваконда любит индейцев, — отвечал боязливо краснокожий, — он не захочет причинить им зла.

Воины слушали этот разговор с интересом, хотя и не смели принять в нем участие.

Донна Эмилия знаком подозвала к себе дочь. Та повиновалась и неверными шагами подошла к матери.

— Мужайся! — сказала ей донна Эмилия.

Потом она выпрямилась, ее черты приняли выражение непередаваемого величия, а глаза, казалось, метали молнии, и произнесла:

— Приказываю пропустить меня, так надо, я этого хочу!

Она сделала несколько шагов вперед.

Индейцы отступили, не размыкая цепи.

— Вы отказываетесь? — спросила она, окидывая властным взглядом присутствующих.

Никто не отвечал.

— Хорошо, — сказала она со странным выражением. — Узнайте же могущество Царицы Саванн.

Быстрым, как мысль, движением она вынула из-за пазухи пузырек и выплеснула его содержимое на индейца, неподвижно стоявшего в двух шагах от нее.

Краснокожий испустил страшный крик, поднес руки к лицу и, упав на землю, скорчился в ужасных страданиях.

Команчи были испуганы: хотя они хорошо заметили жест донны Эмилии, но флакон был слишком мал, чтобы они могли его рассмотреть. Не зная, чему приписать падение своего товарища, они вернулись к прежним суеверным страхам. Они наклонились над раненым: у него все лицо было страшно обожжено. Краснокожие с криком ужаса бросились бежать во всех направлениях, преследуя одну цель: спрятаться от взгляда этого странного существа, одно движение которого причиняет смерть.

— Иди, иди, дочь моя! — вскричала донна Эмилия.

И увлекая Диану, машинально следовавшую за ней, она пустилась бежать к тому месту, где находились индейские лошади.

Чудо, совершенное донной Эмилией, объяснялось очень просто. Рискуя постоянно попасть в руки индейцев, она носила при себе флакон серной кислоты, предназначенной, вероятно, для самоубийства в том случае, если бы краснокожие взяли ее в плен и по своему обычаю стали мучить. Желание спасти дочь заставило ее прибегнуть к этому средству. Опыт должен был удаться, и он действительно удался.

Обе женщины быстро спустились с холма, оставив несчастного индейца испускать вопли, и подошли к лошадям. С решимостью, какую можно было ожидать только от такой экзальтированной особы, как донна Эмилия, она выбрала двух лошадей, на одну усадила дочь, а на другую села сама.

— Слава богу! — вскричала она с безумной радостью. — Мы спасены!

— Не совсем еще! — отвечал мрачный, как погребальное эхо, голос.

Несколько человек вышло из кустов, схватили лошадей и остановили их в ту самую минуту, как донна Эмилия уже пустила их вперед.

Этими людьми, появившимися так внезапно к несчастью двух беглянок, были Олень и воины, отправившиеся на его поиски.

Перейдя вдруг от взрыва радости к последней степени отчаяния, донна Эмилия и ее дочь находились в ужасном состоянии.

Но испанская гордость восстала против малодушия и героическим усилием победила горе, раздиравшее их сердце.

Понимая, что всякая попытка к бегству бесполезна, если вообще возможна, донна Эмилия отказалась от борьбы. Окинув своих врагов взглядом ненависти, клокотавшей в ее груди, она решительно спустилась с седла и, подойдя к дочери, оставшейся безучастной с устремленными вдаль глазами, поставила ее рядом с собой. Потом, взяв под руку бледную, едва державшуюся на ногах девушку, она медленным и размеренным шагом двинулась с ней по направлению к холму.

Все это произошло так быстро, донна Эмилия действовала с такой решимостью, что индейцы оцепенели, держа в своих руках поводья лошадей и не будучи в состоянии двинуться или произнести слово.

Наконец, к Оленю вернулось его хладнокровие и присутствие духа. Предоставив лошадей заботам своих товарищей, он подбежал к женщинам, уже удалившимся шагов на десять.

— Остановитесь! — закричал он, — остановитесь!

Они молча повиновались.

— Вы напрасно идете на холм, — сказал он, — мы едем!

Индейцы, как мы сказали, разбежались во всех направлениях от страха, произведенного энергичным поступком донны Эмилии. Однако, два воина, посланные Оленем, не замедлили их настичь. Но не сразу удалось уговорить их вернуться снова в общество той, кого они считали злым демоном. Потребовалась для этого вся дипломатическая ловкость посланных и все влияние, каким пользовался среди них сын Текучей Воды, самого почтенного сахема племени.

Когда молодой вождь говорил с пленными, воины были уже на конях и ждали своей очереди на недалеком расстоянии.

Вождь приветствовал их движением руки, а потом приказал взять поводья лошадей. Подойдя к донне Эмилии, он сказал:

— Садитесь!

Нужно было повиноваться.

— Я с дочерью сяду на одну лошадь, — возразила она, — моя дочь слаба, я ее поддержу!

— Хорошо! — согласился вождь.

Донна Эмилия села в седло, посадила дочь перед собой и, крепко прижав ее к груди, тронула лошадь, не дожидаясь знака вождя.

Команч улыбнулся и последовал за ней со своим отрядом.

Донна Эмилия, даже пленная, сохранила над этими людьми свою власть. Они невольно смотрели на нее с почтительным ужасом.

Глава XXXI. Предложение вождя

Индейцы обыкновенно не путешествуют ночью. Нужно было случиться такому крайнему положению, в котором находился вождь, чтобы нарушить привычки краснокожих.

Действительно, бегство дона Мельхиора причиняло ему сильное беспокойство за успех предприятия, и он спешил перейти индейскую границу. Там, за рекой, в стране, где каждая рытвина была знакома ему, он находился в сравнительной безопасности от преследования, которого следовало ожидать, если дону Мельхиору, как опасался Олень, удалось бежать.

Индейцы скакали целую ночь по направлению к реке, желтоватые воды которой показались, наконец, на восходе солнца.

Не давая лошадям, утомленным таким длинным путем через едва проторенные дороги, отдохнуть, вождь приказал воинам немедленно переправиться через реку вброд.

Переправа завершилась благополучно, хотя река в этом месте была довольно широкой. Наконец команчи очутились на индейской земле.

Однако отряд не остановился: расстояние, отделявшее их от белых, не было еще достаточно велико по мнению Оленя. Он направил своих воинов в лес, отстоявший на пять или шесть миль и зеленевший на горизонте.

Во время всего пути вождь ехал впереди отряда, не занимаясь, по-видимому, совсем своими пленницами. Но его нахмуренные брови и глубокие морщины на лбу указывали, что это равнодушие было скорее показное, чем действительное, и что в его голове зрел какой-то план.

К двум часам пополудни маленький отряд достиг первых деревьев леса и скоро очутился под его прикрытием.

Передвижение стало более затруднительным. Кусты терновника и лиан на каждом шагу загораживали путь, и лошади пробивались сквозь них только с большим трудом. Между тем, Олень, не пренебрегая предосторожностями индейцев, вступивших на стезю войны, был уверен, что белые не осмелились бы блуждать среди страшной пустыни, где он находился в данный момент. Главная причина этого состояла в незнании ими топографических особенностей этой страны, последнего и грозного убежища индейцев. В силу этих соображений он продолжал двигаться почти по прямой линии.

Проехав таким образом около двух часов, пересекая лощины и холмы, они достигли совершенно печального места, где там и сям виднелись бесформенные развалины, доказывавшие, что в отдаленные времена оно было обитаемым.

Эти развалины, рассеянные на довольно большом пространстве, имели симметричный вид. Уцелевшие остатки стен свидетельствовали об их толщине и заботливости, с которой они были сооружены. По материалу построек видно было, что здесь находилась некогда не жалкая деревня, а довольно большой город.

В центре находился теокали — холм, одряхлевший от времени, на вершине которого возвышались развалины храма, обширные и массивные размеры которого свидетельствовали о прежнем, теперь навсегда исчезнувшем величии.

Было что-то мрачное и вместе с тем величественное в этих развалинах, открывающихся среди девственного леса, в этих последних следах исчезнувшего мира, настоящие обитатели которого совершенно забыты и прах которых топчут равнодушной ногой индейцы.

Олень избрал эти развалины местом для отдыха.

Итак, воины расположились в этом городе, основанном, быть может, древними поселенцами в эпоху, когда, побужденные рукой божьей, они совершали свое переселение. Во время своих таинственных остановок они строили эти грозные города, внушительные останки которых загромождали в некоторых местах почву Новой Испании.

Команчи во время своих скитаний по пустыне много раз останавливались в этом месте, представлявшем надежное убежище от нападений их многочисленных врагов, людей и диких животных, постоянно находящихся в поисках легкой добычи.

На развалинах этого храма, слышавшего крики агонии стольких человеческих жертв, принесенных неумолимому и коварному Huitzelopochtli (Htiitzilin означает колибри, opochtli — левый; этот бог изображался с перьями под левой ногой) — богу войны, вождь решил сделать привал.

Когда лошади были отведены в углубление у подножия теокали, воины, окружив пленниц, поднялись по ступеням, обросшим терновником и кактусами, и ведшим на вершину искусственной горы. Войдя в храм, они зажгли несколько костров, чтобы приготовить ужин, нарезали ветвей и накрыли ими, как крышей, одну из комнат храма. Туда по приказанию вождя отведены были женщины.

Как только донна Эмилия осталась наедине с дочерью, ее первой заботой было разместить девушку как можно удобнее на шкурах, которые вождь, очевидно из жалости, приказал разостлать у огня.

Положение, в каком находилась молодая девушка, было действительно неутешительным. За расслаблением последовала жестокая горячка, прерываемая бредом и нервными припадками, заставлявшими опасаться не только за ее ум, но даже за саму жизнь.

Донна Эмилия не знала, как ослабить ужасное нервное возбуждение дочери: одна среди дикарей, она могла только стонать и прижимать ее с рыданием к своей груди.

Целую ночь донна Эмилия провела без сна, постоянно наблюдая за дочерью, бред которой принял ужасный характер. К концу ночи возбуждение молодой девушки мало-помалу уменьшилось, с губ ее уже не срывалось более бессвязных слов, глаза закрылись, и она погрузилась в сон, придавший бедной матери немного мужества и надежды.

На восходе солнца в помещение, служившее убежищем бедным женщинам, вошел человек и, поставив съестные припасы около донны Эмилии, удалился, не произнеся ни слова.

Так прошло несколько дней. Краснокожие, внимательно наблюдавшие за пленницами, оставляли их постоянно одних и снабжали всем необходимым.

Со времени прибытия к развалинам вождь не показывался, окружая их, однако, заботами и вниманием.

Положение донны Дианы стало заметно улучшаться, молодость и крепкое сложение молодой девушки после отчаянной борьбы восторжествовали над болезнью. Окруженная нежной заботливостью матери, она очнулась, наконец, и ступила на путь выздоровления. Но вместе со здоровьем в ее душу вошла горесть. Положение, в которое судьба поставила ее, представилось ей со всей ужасной реальностью: она не смела думать о будущем! Увы! Будущее это, может быть, — страшная смерть среди мучений, или бесчестье, что в сто раз хуже смерти.

Итак, мрачная печаль овладела молодой девушкой. Она проводила все дни на выступе стены, ее взгляды блуждали с отчаянием, в то время как горькие слезы текли медленно по бледным и худым щекам.

Мать и дочь оставались бок о бок, не смея поделиться безотрадными думами и постоянно ожидая близкой катастрофы, которую предвидеть или избежать было невозможно.

Так дни сменяли друг друга, не принося никакого изменения в их положении. Прошла уже целая неделя, а ничто не указывало на то, какую судьбу готовят им команчи. На десятый день утром индеец, приставленный специально для надзора за ними, предупредил их, что вождь, вернувшись накануне из экспедиции, просит у них позволения поговорить после завтрака.

Донна Эмилия иронично улыбнулась.

— Зачем такая учтивость с пленными? — спросила она с горечью. — Разве твой вождь не господин нам? Господин же, как мне известно, не имеет нужды извещать своих рабов!

Индеец поклонился и вышел, женщины остались одни.

— Наконец, мы узнаем свою судьбу, — сказала донна Эмилия дочери с равнодушным видом, далеко не отвечавшим ее внутреннему настроению.

— Да, — печально отвечала та. — Дай бог, чтобы чувство жалости осталось еще в сердце этого дикаря и чтобы предложения его не были такого рода, от которых необходимо отказаться!

— Дай бог, дочь моя!

Молодая девушка молчала с минуту, потом мрачная улыбка показалась на ее губах.

— Мама, — спросила она, — сохранили вы свой флакон?

— Да, — отвечала донна Эмилия, — в нем еще достаточно жидкости, чтобы принести нам смерть!

— Тогда радуйтесь, мама! — почти весело сказала молодая девушка. — Нам нечего более сомневаться. Каковы бы ни были предложения этого лукавого вождя, мы можем всегда отклонить их и прибегнуть к смерти!

— Хорошо, дочь моя! — отвечала донна Эмилия, сжимая донну Диану в своих объятиях.

Действие этого решения было таково, что обе женщины стали более спокойно ожидать прихода вождя.

Едва они окончили свой умеренный завтрак, как он явился.

Мажордом снял свой индейский костюм и оделся мексиканским охотником — campesino. Эта перемена платья указывала на то, что он определил свою участь на будущее и не остановится ни перед каким препятствием.

Узнав его, обе женщины испустили крик изумления со стороны донны Дианы и страха со стороны донны Эмилии. Оправдывалось то, что она давно подозревала: мажордом ее мужа был изменником.

Войдя, он с ироничной учтивостью поклонился дамам, его лицо улыбалось, манеры были вкрадчивы, голос тих.

— Смею надеяться, сеньоры, — сказал он, — что вы извините бедного индейца.

— О! — с горечью произнесла донна Эмилия. — Какую змею мы пригрели!