Что делал начальник уголовного розыска вместе с Яаком? Как он оказался в колхозе «Ленинский путь»? Если приехал за откупными, то с каких пор этим стали заниматься сами генералы? Аркадий едва удержался от соблазна скинуть его обратно в яму.
— Вижу, вижу, молодец! — проворчал он при этом. — Опять ты задумал какую-нибудь великолепную глупость, но капитан Ватан здесь и сумеет помешать тебе! Уж эта мне молодь! Задал бы и я ходу! Ну, да что об этом думать! Пойду-ка к де Лерану, с ним приятно поговорить.
Вместо этого он расстегнул китель Пенягина и вынул министерское удостоверение, паспорт и партбилет. Внутри виниловой обложки билета к мокрой щеке Ленина прилип листок с номерами телефонов.
Но он не достучался. Де Лерана не было дома. Заключив, что в сущности ему нечего было бы и сказать молодому человеку, капитан подумал, что все к лучшему, и сошел вниз.
Автомобильные ключи, обнаруженные в кармане Пенягина, подошли к стоявшему в гараже «Москвичу». Под его приборным щитком покоился портфель, набитый картонными папками, перевязанными ленточками, с атрибутами советского чиновника — директивами и справками из министерства, проектами отчетов и двумя апельсинами с куском ветчины, завернутым в сводку новостей ТАСС.
— Здравствуйте, капитан, — сказала Фаншета. — Очень рада, что вы пришли.
Аркадий запер портфель и машину, стер с дверцы свои отпечатки, положил ключи в карман брюк Пенягина и вызвал по радио из своей машины подкрепление. Затем вернулся к Яаку и вытащил из его карманов ключи. Два ключа были от дома, а третий, большой, годился разве что открывать ворота средневекового замка. Ключи от «Вольво», по всей видимости, оставались в машине. Тот, кто утопил ее в яме, вероятно, включал двигатель.
— Здравствуйте, милое дитя, — отвечал капитан. — Как поживаете?
Аркадий постоял возле Яака. Стоило ли ввязываться в это дело? Ему было нестерпимо жарко. Он увидел, что костер разгорелся еще сильнее. Пламя гудело, несмотря на дождь. Он вспомнил слова Руди: «…занятие, совершенно законное в других странах». Ким завел их дальше, чем хотелось. Яак же оказался слишком близко. Ради чего? Дело обстояло значительно хуже, чем представлялось… С вершины пирамиды свалился пылающий картонный ящик и покатился, освещенный снаружи и изнутри. Потом он стукнулся о землю, развалился на части и с шипением погас в грязной жиже.
— Довольно плохо, капитан.
— Что так? Не поссорились ли с мэтром Грипнаром?
Аркадий опрокинул ведро воды на голову, грудь и спину. Ожидая прибытия людей по своему вызову, он разжег печь на бойне — благо, картона и угля хватало. Двор теперь был освещен, как цирк, генератором, фонарями, аварийным фургоном, пожарной машиной и двумя судебно-криминалистическими передвижными лабораториями и кишел силуэтами снующих туда-сюда солдат внутренних войск в полном боевом снаряжении. В помещении же бойни кроме Аркадия находился лишь один человек — прокурор города Родионов, который держался в тени у дверей. В колеблющихся отблесках пламени печи тревожно металась тень висевшей на крюке свиньи. Вода разлетелась брызгами у ног Аркадия и стекла по желобам к отверстию в полу.
— Вот еще новости! — кокетливо воскликнула она. — Нет, капитан, мне очень, очень грустно!
— Ким и чеченцы, вероятно, работали вместе, — сказал Родионов. — Я думаю, беднягу Пенягина похитили и привезли сюда, а застрелили до или после. Потом убили и сыщика. Согласны?
— О, Фаншета! Мне даже страшно стало!
— Если Ким убивает Яака, это вполне понятно, — ответил Аркадий. — Но зачем кому-то понадобилось брать на себя хлопоты убивать начальника уголовного розыска?
— Вы сами ответили на свой вопрос. Совершенно очевидно, что они хотели устранить такого опасного противника, как Пенягин.
— Вы несносны, капитан, с вами нельзя толком говорить, вы смеетесь надо мной.
— Это Пенягин-то опасный?
— Пожалуйста, поуважительней, — Родионов глянул на дверь.
— Полноте, что вы, Фаншета! Ведь вы знаете, с каким участием я к вам отношусь.
Аркадий подошел к колоде, на которой поверх привезенной из прокуратуры одежды лежало полотенце. Рядом были ботинки и пиджак. Та одежда, которую он снял с себя, годилась только для того, чтобы ее сжечь. Он стал вытираться.
— Зачем здесь внутренние войска? Где обычная милиция?
— Так зачем же вы всегда смеетесь?
— Не забывайте, — сказал Родионов, — мы не в Москве. Вызвали людей, которые оказались ближе.
— Это точно. Явились они быстро и, судя по их виду, готовы ринуться в бой. Может быть, я чего-то не знаю?
— Э, как знать, девочка! Может быть, я смеюсь для того, чтобы не плакать. Ну, поверьте же мне ваши горести…
— Все вполне ясно, — ответил Родионов.
— Я бы хотел объединить это с расследованием дела Розена.
— О, не обо мне речь!..
— Со всей определенностью скажу вам «нет». Убийство Пенягина — покушение на всю систему правосудия. Я не собираюсь докладывать Центральному Комитету, что мы объединили дело генерала Пенягина с расследованием убийства обычного спекулянта. Даже не верится, что сегодня утром мы с Пенягиным были вместе на похоронах. Представляете, какой это для меня удар?
— Я вас видел.
— А! Значит, все о нашем приятеле?
— А вы что делали на кладбище?
— Хоронил отца.
— Конечно. Ах, бедный дорогой господин! Уже два-три дня он все бродит около улицы Серизе, а…
— Правда? — пробормотал Родионов, будто ожидал менее будничного объяснения. — Соболезную.
— Лучше бы сделал, если бы не ходил туда?
Двор был так ослепительно залит светом ламп, что, глядя на него сквозь открытую дверь, можно было подумать, что он весь объят пламенем. Когда «Вольво» стали вытаскивать лебедками из ямы, вода сверкающими струями хлынула из машины.
— Я объединю расследования убийств Розена и Пенягина, — сказал Аркадий, надевая брюки.
— Да, гораздо лучше… Для всех.
Родионов вздохнул, словно его ставили перед необходимостью принять трудное решение:
— Нужно, чтобы кто-нибудь занимался исключительно делом Пенягина. Нужен «свежий» человек, более объективный.
— Разве случилось что новое?
— Кого же вы назначаете? Ведь кто бы это ни был, ему понадобится время, чтобы изучить дело.
— Необязательно.
— Ну, да ведь вы знаете!
— Собираетесь привлечь кого-нибудь, совершенно не имеющего отношения к делу?
— Ради вас же самого, — Родионов старался показать расположение к Аркадию. — Начнут говорить, что если бы Ренко отыскал Кима, то Пенягин был бы жив. Начнут винить вас в трагической гибели сыщика и генерала.
— Да, morbleu! Отлично знаю, но некоторые вещи ускользают от меня.
— У нас нет доказательств, что Пенягина похитили. Нам известно только то, что он здесь.
Родионов страдальчески поморщился:
— Так я вам скажу, он уже несколько дней в Париже…
— Такие намеки и домыслы рождаются сами по себе. Учтите, вы слишком тесно связаны с этим делом.
— Тс-с!.. Молчите, Фаншета!
Аркадий заправил рубашку в брюки и сунул в ботинки голые ноги.
— А! Так вы знаете?
— Знаю, все знаю, дитя мое!
— Так кому же вы поручаете расследование?
— Ах, Господи! Господин граф…
— Молодому человеку, который более энергично возьмется за дело. К тому же он очень хорошо знаком с делом Розена. Так что проблема координации действий совсем отпадает.
— Еще ничего не знает, но о многом догадывается.
— И кто же это?
— Минин.
— Ах, если он узнает! У него такой странный характер… Ему представится невесть что!
— Мой Минин?! Крошка Минин?
Родионов заговорил жестче.
— Ну, не тревожьтесь, дружок мой! Я слежу за ним, как тень. Ему это в конце концов надоест, но тогда он, по крайней мере, скорей на что-нибудь решится… Тс-с! Вот он идет!
— Я уже с ним говорил. Мы повышаем его в звании, так что он будет пользоваться равными с вами полномочиями. Мне кажется, мы совершили ошибку, вернув вас в Москву, слишком расхвалили, слишком многое вам позволили. Будьте осторожнее, не то ушибетесь больнее, чем раньше. Уверен, Минин не только энергично возьмется за дело, но и проведет его более целенаправленно.
— Какую бы глупость ему ни приказали, он разобьется в доску, а выполнит. Он здесь?
— Как вы добры и самоотверженны, капитан!
— Я просил его не приезжать, пока вы не уедете. Пришлите ему отчет.
— Расследования будут частично совпадать?
— Morbleu! Да ведь мне больше и делать нечего, — засмеялся он.
— Нет.
Обменявшись приветливыми словами с Грипнаром и его женой, Оливье сделал тихонько знак капитану, и они ушли.
Аркадий уже было взял с колоды для рубки мяса пиджак, но положил его обратно.
Они пошли втеатр Марэ, потом до шести часов просидели в кабачке «Помм-де-Пен». Капитан знал, что графа никогда не надо расспрашивать, если хочешь что-нибудь узнать, и он притворился совершенно равнодушным к делу.
— Что вы хотите этим сказать?
Отвечая, Родионов осторожно ступал по полу.
— Славно мы провели день, не правда ли, капитан? — обратился к нему Оливье.
— Это критический момент, требующий решительных действий. В лице Пенягина мы не просто потеряли человека, это удар по правоохранительным органам. Все наши усилия — и прокуратуры, и милиции — должны быть подчинены одной цели: найти и арестовать виновников. Мы все должны пойти на жертву.
— Чем же должен пожертвовать я?
— Да, мой друг, и теперь после обеда особенно хорошо посидеть в зелени. Я бы отсюда не уходил.
Прокурор с сочувствием поглядел на него. «У партии еще остались великие актеры», — подумал Аркадий.
— О! Так вы забыли, значит, что нам предстоит еще дело сегодня вечером?
Родионов сказал:
— Минин возьмет на себя и расследование дела Розена. Оно будет частью этого дела, как это предлагали и вы. Я прошу завтра передать ему все досье и доказательства по делу Розена, а также отчет о событиях этой ночи.
— Не беспокойтесь, граф, когда нужно будет, я пойду за вами, как бы это мне ни было тяжело.
— Это дело принадлежит мне.
И вы даже не спрашиваете, куда я вас поведу?
— Хватит спорить. Вашего сыщика убили. Минин назначен на новую должность. У вас нет группы и нет расследования. Знаете ли, мы, видимо, требовали от вас слишком многого. Вы, должно быть, еще не пришли в себя после похорон отца.
— Пока что нет.
— Да мне, право, все равно куда, мой друг.
— Отдохните, — сказал Родионов. Передавая Аркадию пиджак, он задел карманом за кафельную стенку. — Боже мой, какая старина! — воскликнул он, когда Аркадий достал наган.
— Благодарю за такое доверие, мой друг, но считаю своим долгом сказать вам, что собираюсь делать.
— Фамильная реликвия.
— Не цельтесь в меня, — отшатнулся прокурор.
— Как хотите, милый друг.
— Никто и не целится.
— Не угрожайте мне.
— Вы помните, сегодня утром граф де Леран говорил, что никому не известно, где герцог де Роган?
— Я вам не угрожаю. Просто удивляюсь: вы с Пенягиным были на кладбище, чтобы почтить… — он постучал пистолетом по голове, вспоминая.
— Асояна. Пенягин сменил Асояна, — прокурор двинулся к двери.
— Так что ж нам до этого?
— Верно. Я никогда не видел Асояна. Забыл, от чего умер Асоян?
— Как что ж до этого? Да ведь герцог…
Но прокурор уже вышел во двор.
13
— Э, Боже мой! Герцог волен делать что хочет, так же как И мы с вами.
На обратном пути Аркадий остановился у жилого дома близ стадиона «Динамо». Синий свет над дверью отделения милиции, располагавшегося в крайнем подъезде, казался вывеской ночного бара. На улице подвыпивший мужчина и взъерошенная женщина вели «семейную беседу». Он что-то говорил, а она хлестала его по щекам. Он опять что-то говорил — и опять получал по физиономии. При каждом ударе он наклонялся вперед, как бы соглашаясь с нею. Другой пьяный, в хорошей, но перепачканной одежде, ходил кругами, волоча по земле прямую, как костыль, ногу.
— Конечно, милый капитан, но с условием не вредить другим.
В самом отделении дежурный офицер пытался утихомирить раздетого по пояс и ослепшего от метилового спирта пьяницу, который все пытался взлететь, взмахивая татуированными руками и как бы дирижируя хором раздававшихся из камер голосов. Проходя мимо, Аркадий, не открывая, показал свое удостоверение. Возможно, и он был странно одет, но в этой компании выглядел вполне пристойно. Наверху, где все двери были обиты серым дерматином, висела доска с фотографиями ветеранов афганской войны. В Ленинской комнате, где собирались для политической и моральной подготовки, на длинных столах, накрыв лица полотенцами, храпели милиционеры.
— Каждый волен оградить себя от этого.
Ключ Яака подошел к двери, ведущей в застеленную линолеумом комнату со стенами, выкрашенными в желтый цвет. Поскольку «секретный» кабинет в отделении служил нескольким сыщикам, работавшим в разное время, мебель здесь была весьма скромная, а убранство и того скромнее: у окна друг против друга стояли два стола, четыре стула, четыре массивных довоенных сейфа из железных листов; к стене клейкой лентой были прикреплены рекламный плакат с изображением автомобиля, футбольная афиша и плакат, возвещающий о какой-то выставке. Через открытую боковую дверь проникали запахи расположенного рядом туалета.
— Вот это-то я и хочу сделать.
На столах стояли три телефона — городской, внутренний и прямой, на Петровку. В ящиках столов лежали пачки фотографий давно разыскиваемых лиц, описания угнанных машин и календари десятилетней давности. У ножек столов линолеум был в шрамах от сигарет.
Аркадий сел и закурил. Он всегда считал, что в один прекрасный день Яак удерет в Эстонию, перевоплотится в ярого националиста и будет героически защищать свою неоперившуюся республику. Он считал, что Яак был способен на другую жизнь. Не такую, как эта. Разница между ним и Яаком, живым или мертвым, была не так уж и велика.
— А?.. Что такое?
— Я вам все скажу, капитан, потому что я знаю то, что никто не знает. Господин де Роган, — сказал он глухим голосом, — со вчерашнего вечера в Париже…
Сначала он позвонил к себе на работу.
— Да откуда вы знаете?
Ему ответили со второго звонка: «Минин слушает».
Аркадий положил трубку.
— Знаю!.. И он приехал ради моей жены! — прошептал сдавленным голосом Оливье.
Только совсем наивный человек мог задать вопрос, почему Минин не поехал в колхоз «Ленинский путь». Аркадий по опыту знал, что существует два вида расследования: один для того, чтобы собрать сведения, другой, более распространенный, чтобы их скрыть. Второй был намного труднее, потому что здесь требовалось, чтобы кто-то один был на месте преступления, а другой контролировал поступление информации, никуда не выезжая. Как начальнику Аркадия, Родионову надо было находиться в колхозе. Минину же, усердному Минину, получившему повышение по службе, было доверено собрать сведения, свидетельствующие о связи между погибшим мученической смертью генералом Пенягиным и Руди Розеном.
— Клянусь душой, граф, вы совсем с ума сошли! Какой черт вам нашептывает подобную галиматью!
Аркадий вытащил список телефонных номеров, который он обнаружил в партбилете Пенягина. Первый принадлежал Родионову, два других были московские, не известные ему. Он глянул на часы: два часа ночи — время, когда все порядочные граждане должны быть дома. Он снял трубку городского телефона и набрал один из незнакомых номеров.
— Да? — спокойно ответил сонный мужской голос.
— Я уверен в том, что говорю, капитан! Через полчаса я покажу вам герцога, поверите вы мне тогда?
— Я звоню насчет Пенягина, — сказал Аркадий.
— Может быть, граф. Но помните, друг мой, что часто не надо верить даже собственным глазам, правда тогда бывает просто ложью.
— Что с ним?
— Он умер.
— Вы меня наконец взбесите! — вскричал граф, вставая. — Идете вы со мной?
— Ужасная новость, — голос оставался отчетливым, тихим, еще более спокойным. — Кого-нибудь задержали?
— Нет.
— Конечно, хотя бы для того, чтобы доказать вам, что вы ошибаетесь.
Последовала пауза, затем голос исправил свою ошибку:
— Я хотел сказать: «Как это случилось?».
Они расплатились и вышли из ресторана.
— Убили. В колхозе.
Темнело, и начинал капать дождь. Приятели поспешно пошли к улице Серизе и встали в углублении двери особняка, прямо против дома графини.
— С кем я говорю? — безукоризненное произношение само по себе было необычным — словно береза, покрытая заграничным лаком.
— Произошло осложнение, — сказал Аркадий.
Не прошло и пяти минут, как от Королевской площади показался мужчина внадвинутой на глаза шляпе и плотно закутанный вплащ. Подойдя к дому графини, он два раза постучался.
— Какое осложнение?
Дверь почти сейчас же отворилась, и явился мэтр Ресту с фонарем вруке.
— Сыщик.
— Кто это?
— Кто вы и что вам угодно? — произнес он, поднимая фонарь.
— Разве вы не хотите знать, как он погиб?
На другом конце наступила пауза. Аркадий, казалось, слышал, как напряженно думали на том конце.
Незнакомец слегка раскрыл плащ.
— Я знаю, кто это.
— Господин герцог де Роган! — воскликнул ошеломленный мажордом. — О, монсеньор!
Телефон замолк, но Аркадий успел узнать голос Макса Альбова. Пусть они виделись всего час, но это было недавно и в присутствии Пенягина.
Он набрал другой номер, словно рыболов, забрасывающий ночью крючок в темную воду в ожидании, когда же клюнет.
— Тс-с! Не называйте меня, — быстро проговорил герцог и вошел.
— Алло! — на этот раз была женщина — голос нисколько не сонный, наоборот, старается перекричать телевизор.
— Я звоню насчет Пенягина.
Дверь сейчас же за ним заперлась
— Секунду!
— Ну, убедились? — глухо спросил Оливье капитана.
Ожидая, Аркадий слышал, как какой-то американец рассказывал какую-то скучную историю, перемежаемую взрывами и стрельбой.
— Кто это? — к телефону подошел мужчина.
— Нисколько. Тут, похоже, какая-нибудь тайна, которая объяснится.
— Альбов, — ответил Аркадий. Он не то чтобы говорил так же гладко, как журналист, но удачно подражал его интонациям. К тому же ему помогал шум на другом конце провода. — Пенягина нет.
— О, да вы наконец смеетесь надо мной, капитан!
— Зачем ты звонишь?
— И не думаю, клянусь вам. Что же мы будем делать?
— Там возникли проблемы, — сказал Аркадий.
— Подождем, пока он выйдет, итогда, клянусь Богом, он со мной страшно сочтется!
— Не придумал ничего хуже, чем позвонить. Удивляюсь: такой тертый мужик — и на тебе! — голос твердый, с юморком и самоуверенностью удачливого руководителя. — Не надо паниковать в середине игры.
— Я беспокоюсь.
— Хорошо, подождем! Это, пожалуй, будет лучше всего; может быть, мы увидим тогда, что здесь кроется, и вы убедитесь, что ошибались.
Послышался щелчок удачно посланного мяча, взрыв аплодисментов и восторженные крики «банзай!». Теперь Аркадий мог представить картину бара, выкрашенного в цвета «Мальборо», и довольных игроков в гольф. Слышался звон кассового аппарата и — чуть тише — отдаленные позвякивания игральных автоматов. Он мог также представить начинающего уже беспокоиться Борю Губенко, прикрывающего ладонью трубку.
— Что сделано, то сделано, — сказал Боря.
Граф сделал сердитый жест, но промолчал.
— А как насчет сыщика?
— Кому-кому, а тебе-то известно, что этот разговор не для телефона, — разозлился Боря.
Они молча стояли, как призраки, тревожно ожидая, когда выйдет герцог де Роган. Граф мечтал о мести, а капитан ломал себе голову, придумывая, как бы избежать неминуемо готовившейся катастрофы.
— Что дальше? — спросил Аркадий.
Была глубокая ночь. Из телевизора доносился голос американского диктора Аркадий почти ощущал теплый свет экрана, однообразие международных новостей, которые должны повсюду сопровождать бизнесменов. «Когда-то спасти Россию собирались американцы. Потом собрались спасать Россию немцы. Кто бы на этот раз ни собрался спасать Россию, он не минует Бориного гольф-клуба, — подумал Аркадий. — Японцы всегда уходят последними, обычно говорит он».
— Что будем делать? — повторил Аркадий.
ГЛАВА VIII. Недоразумение, которое могло иметь очень неприятные последствия
Слышно было, как вновь ударили по мячу. Отскочил ли он от одного из стоящих в цехе деревьев или же, посланный умело, летит далеко, к задней стене из зеленой парусины?
— Кто это? — спросил Боря и повесил трубку.
Гастон де Леран только делал вид, что не знает, где герцог де Роган.
И оставил Аркадия… ни с чем. Во-первых, Аркадий не записывал разговоры. Во-вторых, что толку из того, если бы и записывал? Он не выудил никаких признаний, ничего такого, чего нельзя было бы объяснить сонным состоянием, шумом, недоразумением, плохой связью. Что из того, что у Пенягина были номера их телефонов? Ведь Альбова представили как одного из друзей милиции, а Борин гольф-клуб охранялся милицией. Что из того, что Альбов и Губенко знакомы? Оба они — общительные жители новой Москвы, не отшельники. Аркадий ничего не мог доказать, кроме того, что Яак попал в колхоз в связи с делом Розена, что его убили и что эстонец найден в одном автомобиле с Пенягиным. Он же, Аркадий, запорол дело Розена, не поймал Кима, а все собранные им улики в данный момент захватил Минин.
Герцог знал, какой опасности подвергается в Париже, и принял все меры, чтобы, ограждая себя, не подвергать неприятностям своих сторонников и не повредить интересам веры. Де Леран воспитывался у него в доме, был одним из самых близких к нему людей и не раз доказал, что на его скромность можно положиться. Де Роган, не задумываясь, взял его в поверенные. Он сказал ему, что скоро едет в Париж, указал, где остановиться, и велел быть готовым ехать вместе, а главное — хранить все в самой строгой тайне.
Зато, пусть Яака нет в живых, но он был хорошим сыщиком. Аркадий просмотрел все ящики столов, заглянул под них, а потом достал большой ключ Яака. У каждого тайного сыщика был свой сейф — запертое на замок хранилище результатов его работы. Аркадий поочередно пробовал открыть ключом каждый из четырех допотопных сейфов, пытаясь нащупать секретное устройство, пока наконец последний замок не поддался и не распахнулась железная дверь, открывая три полки личной жизни Яака. На нижней полке лежали перевязанные красной ленточкой старые папки — кладовая профессиональной памяти Яака. На верхней полке — личные вещи: фотографии мальчика и мужчины на рыбалке; того же мальчика и мужчины с моделью самолета; подросшего мальчика в военной форме, в котором уже можно узнать Яака, позирующего рядом со счастливой, но с достоинством улыбающейся женщиной. Они стоят на ступеньках дачи. Глаза Яака — на свету, глаза матери — в тени. Снимок солдат, поющих в палатке; Яак тот, что с гитарой. Восьмилетней давности документы о разводе, разорванные на куски и снова склеенные. Любительский снимок Яака с Юлией, тогда еще темноволосой. Тоже разорванный и склеенный. Изображение смазанное: катались на аттракционе.
Вот почему молодой человек уверил графа дю Люка, что не знает, где герцог.
На средней полке — серая книжечка Уголовного кодекса, набитая размочаленными листами каждодневно поступающих данных; бланки протоколов расследований, обысков, допросов; красный справочник с именами сыщиков Московской области; россыпью патроны к «Макарову» с медными гильзами; оперативное фото Руди; снимок юного Кима из милицейского архива; сделанные Полиной снимки черного рынка и обгоревшего корпуса машины Руди. Кроме того, служебный конверт. Аркадий вскрыл его и обнаружил немецкую видеопленку, которую он давал Яаку, и два проявленных кадра. Значит, Яак получил снимки.
Расставшись с Оливье и капитаном, он отправился в трактир «Корн-де-Серф», где обыкновенно останавливались извозчики, и спросил господина Поливо, скототорговца, приехавшего накануне вечером.
Это были фотографии женщины из пивной. На обратной стороне одной из них Яак написал: «Надежным источником опознана как Рита, эмигрировавшая в Израиль в 1985 году».
Аркадий понял, что источником была Юлия. Если Рита вышла за еврея и уехала, Юлия могла ее помнить.
Ему показали особую комнату наверху, и де Леран отправился туда, герцог ждал его. Он велел молодому человеку пойти к графине дю Люк сказать о его приезде, потом отправиться в Вильжюиф к порученному ему отряду и ждать его там. Де Лерана удивило только, что де Роган велел приготовить трех или четырех лошадей с дамскими седлами.
Израиль? Сочетание белокурых волос, черного свитера и золотой цепочки отпечаталось в его сознании как классический немецкий стиль, полные же сочные губы и очертания скул были явно славянскими. Почему же тогда она оказалась на мюнхенской, а не на иерусалимской пленке? Почему в таком случае Аркадий видел эту женщину в машине Руди и перехватил ее взгляд, который говорил, что он сам и «Жигули» были ей хорошо знакомы? Почему ее губы на видеопленке шептали слова: «Я тебя люблю»?
Второй снимок ничем не отличался от первого. На его обратной стороне Яак написал: «Опознана портье гостиницы „Союз“ как г-жа Бенц. Немка. Прибыла 5.VIII, выехала 8.VIII». Два дня назад.
Молодой человек в четыре часа сходил к графине и при этом не забыл
исвоих интересов. Прощаясь с Жанной, он успел перекинуться шепотом двумя словами с Бланш де Кастельно, Они любили друг друга, и этих двух слов было достаточно, чтоб уговориться насчет свидания, на которое девушка согласилась.
Гостиница «Союз» не принадлежала к лучшим гостиницам Москвы, но зато была ближе всего к тому месту, где они с Яаком видели ее вместе с Руди.
Зазвонил городской телефон. Он поднял трубку.
Исполнив все поручения герцога, молодой человек в восьмом часу снова был на улице Серизе и постучался у боковой калитки сада графини дю Люк. Крошечная ручка отворила калитку, и нежный голос прошептал:
— Кто это? — послышался голос Минина.
— Ах, Боже мой! Как это я согласилась увидеться с вами? Идите за мной, только тише, иначе я погибла.
Аркадий положил трубку и тихо вышел.
Теперь они наверняка уже следят за его квартирой. Аркадий поехал по южной набережной реки, остановил машину и пошел пешком, чтобы стряхнуть сон.
Они ушли в густую рощу.
Ночью Москва прекрасна. На днях, когда они с Полиной сидели в кафе, он вспомнил стихотворение Ахматовой:
— Зачем это я согласилась пустить вас сюда, Гастон! — вздохнула девушка.
— Не раскаивайтесь в этом, моя дорогая Бланш, — сказал молодой человек, покрывая горячими поцелуями ее руку. — Ведь надо же мне было проститься с вами!
Я пью за разоренный дом, за злую жизнь мою,
— Проститься! Как так?
За одиночество вдвоем, и за тебя я пью,
За ложь меня предавших губ, за мертвый холод глаз,
— Ах, моя милая голубка! Сегодня ночью я должен уехать.
За то, что мир жесток и груб, за то, что Бог не спас.
— Вы уезжаете, Гастон? А что же будет со мной? — простодушно вскричала она.
Полина, романтическая душа, упросила его прочитать еще раз.
— Бланш, мне самому это страшно тяжело… Но я повинуюсь приказанию вашего приемного отца, герцога де Рогана.
Москва была именно таким разоренным домом. Городской пейзаж ночью казался наполовину выгоревшим. И все же уличный фонарь выхватывал вдруг из темноты чугунные ворота, ведущие во двор, где стройные липы окружали лежащего на пьедестале мраморного льва. Другой освещал лазурный, усеянный золотыми звездами купол церкви. Словно все, что не было уродливо, осмеливалось показать себя в Москве только ночью.
Аркадий поразился собственной ожесточенности. Он был готов терпеть окружавшие его подлость и продажность, если бы мог более или менее успешно заниматься своим делом. Его собственная порядочность стала для него раковиной, средством и отвергать и принимать всеобщий хаос. «Не прячься от этого противоречия, точнее, от лжи», — говорил себе Аркадий. Но никуда не денешься, он все же потерял Руди и Яака, даже не напал на след Кима, возможно, навредил Полине. Какая же от него польза? Чего он хочет?
— Ах, Господи! Мы были так счастливы! Теперь я останусь одна… вы пойдете на войну… вас могут ранить… убить, пожалуй… О, я этого не переживу!
Ему хотелось быть где-то очень далеко. Много лет он терпел, но последнюю неделю, с тех пор как услышал по радио голос Ирины, чувствовал, как безжалостно, секунда за секундой, уходит время.
— Дорогая Бланш, успокойтесь! Бог не оставит нас. Герцог помирится с двором и, верно, не откажет мне в вашей руке. Истинная любовь умеет одолевать все препятствия. Будем ждать и надеяться; настоящие минуты наши, станем пользоваться ими и не думать о будущем.
Если так, то, может быть, он живет не в том городе? Можно ли убежать от самого себя, от того, что связывает тебя с прошлым?
В это время у ворот постучали. Молодые люди вздрогнули.
— Что это? — спросил де Леран.
Центральный телеграф на улице Горького работал двадцать четыре часа в сутки. В четыре часа утра его главный зал был обычно заполнен телеграфирующими домой индусами, вьетнамцами, арабами, а также советскими гражданами, отчаянно пытающимися связаться с родственниками в Париже, Тель-Авиве и на Брайтон-Бич. Воздух отдавал пеплом, и привкус его оставался на губах. Люди сидели над телеграфными бланками, составляя текст телеграмм. Мужчины комкали забракованные листки, женщины, задумавшись, сидели над взятым у окошка бланком. Сбившись в кружок, сочиняли послания семейные группы — как правило, смуглые, в блестящих косынках. Время от времени в зал заходил кто-либо из охраны: удостовериться, что никто не расположился на скамейке. По другую сторону высокой перегородки молча подавляли раздражение служащие. Они подолгу шепотом обсуждали свои дела по телефону, повернувшись спиной, читали книжки или потихоньку исчезали соснуть хоть чуть-чуть. Их недовольство объяснялось тем, что в эту смену нельзя было побегать по магазинам. Часы на стене показывали время: 4.00 в Москве, 11.00 во Владивостоке, 22.00 в Нью-Йорке.
Аркадий стоял у перегородки, изучая две одинаковые фотографии: одну — русской проститутки, уехавшей в Израиль, другую — хорошо одетой немецкой туристки. Соответствовали ли полученные данные действительности? У Яака, возможно, был ответ.
— Это, видимо, герцог, — поспешно произнесла девушка. — Гастон, я уйду; мое отсутствие может теперь показаться странным. Подождите меня здесь.
На обороте телеграфного бланка Аркадий изобразил машину Руди, указал, где примерно находились Ким, Боря Губенко, чеченцы, Яак и он сам. Сбоку добавил имя: Рита Бенц.
На другом бланке написал: «ТрансКом», а рядом — «Ленинградский райком комсомола, Руди, Борис Бенц».
— Вы ведь вернетесь?
На третьем стояло: «Колхоз „Ленинский путь“. Пенягин, убийца Руди (возможно, чеченцы). Судя по крови, Ким. И конечно, Родионов.
На четвертом: «Мюнхен, Борис Бенц, Рита Бенц». Далее следовал знак икс, спрашивавший Руди, где Красная площадь.
— Клянусь вам! Не будете скучать?
На пятом: «Игральные автоматы. Руди, Ким, „ТрансКом“, Бенц, Боря Губенко».
— Нет, моя дорогая Бланш; я буду думать о вас и не замечу, как пролетит время.
Фрау Бенц была связующим звеном между черным рынком и Мюнхеном и служила контактом между Руди и Борисом Бенцем. Поскольку у Бори Губенко тоже были игральные автоматы, не входил ли и он в «ТрансКом»? Кому было легче всего познакомить Руди с маловероятными компаньонами из комсомольского спортклуба, как не бывшему футбольному кумиру? А если Губенко был участником «ТрансКома», то, значит, он знал и Бориса Бенца.
Наконец Аркадий нарисовал схему фермы, обозначив дорогу, двор, загоны, скотный двор, сарай, гараж, костер, «Вольво», яму. Он проставил расстояния, указал стрелкой север, потом добавил схему скотного двора, пометив ведро, накрытое марлей с запекшейся кровью.
Он поцеловал ей руку, и она убежала, легкая, как птичка.
Он раздумывал о зоомагазине под жильем Кима, о полке с кровью дракона и о крови в машине Руди. В этой связи он вспомнил о Полине. Чтобы позвонить по автомату, нужна была двухкопеечная монета. Он нашел одну в кармане и набрал Полинин домашний телефон.
Действительно, в будуар графини дю Люк вошел герцог де Роган.
Голос был низким — спросонья, но она быстро пришла в себя.
— Аркадий Кириллович?
Поцеловав в лоб девушку, он почтительно поклонился графине.
— Яака убили, — сказал он. — Дело передают Минину.
— У вас неприятности?
Мэтр Ресту подал ему стул и ушел.
— Слушай: мы с тобой не друзья; ты всегда с подозрением относилась ко мне; ты видела, что расследование заходит в тупик.
— Другими словами?
— Графиня, — обратился к ней герцог, — я знаю, как неприличен мой приход к вам в такое время. Поверьте, меня глубоко огорчают гнусные подозрения, к которым подали повод услуги, оказанные мне вашей добротой, и прошу простить, что я осмелился явиться сегодня. Но сначала будьте так добры, графиня, прочесть письмо к вам герцогини де Роган.
Он подал ей письмо. Графиня начала читать и с укоризной взглянула на герцога.
— Держись подальше.
— Герцог, вы хотите отнять у меня это милое дитя?
— Вы не можете мне этого приказать.
— Я тебя прошу, — прошептал он в трубку. — Пожалуйста.
— Прочтите, пожалуйста, дальше, — сказал он, улыбнувшись.
— Позвоните мне, — помолчав, сказала Полина.
— Когда все образуется.
Жанна докончила и с улыбкой подняла голову.
— Я заберу факс Руди и поставлю на свой номер. Можете оставить весточку.
— Да, — промолвила она, — соблазнительное предложение; если б я могла, поверьте, не задумалась бы ни минуты. Вы знаете, герцог, мое положение теперь очень странно, и я должна быть крайне осторожна.
— Будь осторожна, — он повесил трубку.
Внезапно на него навалилась усталость. Он запихнул бланки в карман с пистолетом и сел, откинувшись на край скамьи. Сомкнув глаза, он тут же задремал. Ему чудилось, что он катится вниз, в темноту, по мокрому глинистому холму, медленно и беззвучно перекатываясь под силой собственной тяжести. У подножия холма — пруд. Кто-то нырнул раньше него, и по воде расходятся круги. Он тоже упал в воду, утонул… и тут же по-настоящему заснул.