Это тоже верно, потому что Шаламов сам о себе сказал: я, мол, человек злопамятный, добро помню сто лет, зло - двести. Такие люди, пока не отомстят, жить не могут. А Шаламов мечтал о мести, об этом - едва ли не сильнейшие его стихи: выпить из черепа врага, а там и умереть не жалко. Стало быть, он этими рассказами мстит. Но кому именно?

Вертухаи не читают прозу, десятники не мучаются совестью, Сталин умер, Берию расстреляли. Многие из тех, кто Шаламова арестовывал, судил и мучил в лагере, пошли его же путем - такие истории он приводит часто, с особым злорадством. Мстить Богу? Но какое дело Богу до литературы, и вообще от-бросим эти красивые слова, Шаламов в Бога не верит, на это у него тоже есть право, он сын священника, которому для спасения от голодной смерти пришлось разрубить и продать собственный крест. Об этом рассказ «Крест», единственный текст Шаламова, в котором сострадания больше, чем ненависти, потому что речь идет о родителях.

Может быть, Шаламов мстит литературе как таковой, всему традиционному русскому идеализму, романтическим представлениям о блатных, да и о человеке вообще? Это уже ближе к истине; но местью, конечно, его интенции не ограничиваются - именно потому, что отомстить никому нельзя, и Шаламов это знает. То, что случилось с ним и миллионами других, не отмщаемо, ибо непоправимо. А вот изменить концепцию человека - на это Шаламов замахивается, для этого он сделал больше многих. Это задача, ради которой можно пойти и на такое беспрецедентное унижение, как рассказ о собственной деградации, деменции, о собственном медленном распаде, прямом расчеловечивании, глубочайшем унижении: Шаламов не побоялся рассказать о себе все, о чем обычно умалчивают, - чтобы заработать право, главное свое право, чтобы под его правду о человеке нельзя было подкопаться.

Правда же эта, невыносимая для просветителей, убийственная для благотворителей, опровергающая все идеалы миссионеров, заключается в том, что никакого человека с большой буквы нет. Есть грязное и злое животное, и тончайший слой культуры, которым эту животность пытаются прикрыть, рвется при первом испытании. К трем лагерным «не» - «не верь, не бойся, не проси», по которым живет вся Россия, - он добавил новые бесчисленные запреты: не люби, не жалей, не прощай, не сострадай, не снисходи, не надейся, не плачь, не смейся… Все, что делает жизнь хоть сколько-то переносимой, а человека - хоть сколько-то человеком. И поди ему возрази: ведь он видел, как вся эта шелуха слетала с людей. Ты рот открываешь, чтобы робко предположить иные возможности, - а он ревет: че-во?! Вы в трюме парохода, идущего с материка, блевали трое суток во время шторма?! Нет? Молчать!

Как любить такого писателя?

Шоу, чьи парадоксы были поциничней уайльдовских, заметил как-то, что Уайльд вышел из тюрьмы точно таким же, каким попал туда, и это, в общем, справедливо: человек не перерождается в результате страданий, тайный генетический код личности так же неизменен, как отпечаток пальца, меняются только механизмы мимикрии. Уайльд и до тюрьмы сострадал несчастным и ненавидел насилие, откройте любую из сказок. Страшно сказать, но ведь Шаламов и до Колымы отличался абсолютной бескомпромиссностью, железной волей, фанатизмом, - лагерь его не изменил в этом отношении; такой, если сломается, умрет сразу. И шаламовские представления о человеке еще до лагеря были не особенно лестными - не то он сломался бы еще в Вишере, со своим-то бессолнечным, абсолютно трагическим мировосприятием. Если прочесть «Четвертую Вологду» или «Вишеру», можно увидеть, что его мир до всякого лагеря был безрадостен, аскетичен, а взгляд придирчив и недоверчив; со своей правдой о человеке Шаламов пришел в лагерь, а не вышел из него. Весь лагерный опыт лишь укрепил его в этой уверенности - и, так сказать, легитимизировал ее, дал автору статус пророка.

Любой, кто написал о лагере нечто иное, - скажем, Фрид, или Домбровский, или сам Солженицын, - по шаламовской логике, просто меньше страдал. Тюрьма вообще выполняет в русской литературе - начиная с «Записок из мертвого дома» - интересную миссию: верифицирует сказанное. Человек сидел, а стало быть, знает, что говорит. Каждый использует свой тюремный опыт для подкрепления собственной - априорной, сложившейся до тюрьмы - концепции мироздания. В заключении человек не меняется - напротив, становится тем, кем был с самого начала. Достоевский и Солженицын стали там великими религиозными писателями, Фрид и Домбровский - веселыми и стойкими гуманистами, мало верящими в религиозные утешения, но открывающими в человеке неисчерпаемые запасы прочности; Наум Ним, чья тюремная проза достойна стать в один ряд с шаламовской по изобразительной мощи, вынес оттуда веру в самоубийственность любого конформизма, Марченко - благодарность к интеллигенции и неофитскую веру в культуру. Синявский описал лагерь как страшную русскую сказку, Даниэль - как жестокое, но живущее по строгим правилам мужское сообщество вроде воинского или пиратского (Штильмарк вообще создал там пиратскую сагу, где во флибустьерских нравах легко угадываются блатные). Шаламов использовал свой нечеловеческий опыт как иллюстрацию своего нечеловеческого взгляда на вещи - сложившегося задолго до ареста и вполне логичного для человека двадцатых годов: старый человек должен быть уничтожен.

Узнаете? «Блатной мир должен быть уничтожен»: последняя фраза «Очерков преступного мира». Уберите «блатной», поставьте «старый» - тоже вечно романтизируемый, ностальгически приукрашиваемый. Антропологическая революция - вот чего взыскует Шаламов; он страстно мечтает о человеке, который сможет обходиться без любви, надежды, сострадания, помощи, культуры. Все отсечь. Оставить Криста - его протагониста, который всем взыскующим совета прежде всего советует оставить надежду. Шаламову лагерь дал право отрицать человека как такового - и непримиримо требовать чего-то иного; издали ему таким сверхчеловеком казался Пастернак, но вблизи, кажется, разочаровал.

Никому кроме Шаламова такого пафоса не простили бы: русская литература всегда была человечна и тем гордилась. Но ему не очень-то нужно прощение, он заранее выварился во всех котлах - а потому смог сказать свою правду, бескомпромиссную, как приговор трибунала. Человек, вернувшийся с Колымы, уж как-нибудь может не бояться полемики, критики и даже забвения. Плюс к тому никто, кажется, не оспаривает его огромного литературного дара: сама концепция «сверхлитературы» - или «сверхпрозы», - подхваченная впоследствии Адамовичем и Алексиевич, не могла бы существовать без шаламовского художественного результата, убедительного для любого скептика.

Есть вещи, о которых литература не имеет права говорить: нужно что-то иное. Абсолютно беспристрастное свидетельство. Проза, голая, как зэк в лагерной бане, как заключенные Освенцима, сваленные в хлорную яму. Проза, отказавшаяся от всего прозаического, о людях, лишенных всего человеческого. Шаламов это сделал, и это оказалось чрезвычайно сильно. Пусть эмоции, вызываемые его прозой, суть эмоции довольно простые, «первого порядка», а настоящую цену имеют, на мой взгляд, только более сложные - умиление, жалость, нежность, благодарность, бескорыстный восторг, - но ударить по голове можно и лопатой, предметом простым и надежным. Катарсиса такая литература не предполагает - но отвращение к человеческой природе внушает стопроцентно и не обещает никаких утешений типа «Автор все это прошел и остался человеком». Не остался.

В русской литературе XX века всего две книги, авторы которых не описывают, а на собственном примере демонстрируют, что такое распад растоптанного человека: «Вторая книга» Надежды Мандельштам и «Колымские рассказы» Шаламова. У Шаламова особенно наглядны этапы постепенного разрушения личности: в «КР-2» случаются оборванные фразы, необоснованные инверсии, бессмысленные повторы, композиционные провалы, бормотание безумца. К семьдесят второму году он был руиной и не побоялся сделать себя еще одной, самой наглядной иллюстрацией главного тезиса: проект «Человек» надо закрывать.

Правда, в Европе был писатель, очень на Шаламова похожий и все-таки отличный от него в главном: поляк Тадеуш Боровский, автор книг «Прощание с Марией» и «У нас в Аушвице». Там то же неверие в человека и тот же отказ от любых утешений. Но Боровский пошел дальше: он каждого выжившего поставил под подозрение. Раз выжил - значит, кого-то предал или чем-то поступился. С таким мировоззрением жить было нельзя, и он, уцелев в Освенциме, не уцелел в аду собственной концепции: выбросился из окна в неполных 28 лет. Шаламов поставил под сомнение всех кроме себя, - но в конце концов изобразил ад собственного безумия, так что кончил, в сущности, тем же, просто Боровский не дожил до интерната психохроников.

Странно, что в сегодняшней России Шаламов оказался востребован: его экранизировали, сделали сериал «Завещание Ленина» - несколько более мастеровитый, чем обычная телепродукция (как-никак Досталь), но не дотягивающий, конечно, до шаламовской антиэстетики, его чудовищной точности и ледяной ненависти. Это продукция уровня «Штрафбата», предыдущей работы Досталя, которую от неожиданности перехвалили, даром что она очень ходульна и безвкусна. А понадобился сегодня Шаламов, как ни странно, для очередного развенчания русской революции: картина ведь называется не «Гнусность Сталина», а «Завещание Ленина». Вот оно, получается, завещание-то. Вот что Ленин-то нам оставил, вот к чему с фатальной неизбежностью приводят любые попытки изменить общество и человека. То есть дихотомия наконец сформулирована: либо любите такую стабильность, какая есть, либо будет вам ГУЛАГ.

Авторам невдомек, что ГУЛАГ и есть изнанка стабильности: пока ТУТ была стабильность, ТАМ была Колыма. Шаламов привлечен для иллюстрации тезисов, стопроцентно ему враждебных: он весь стоит на жажде полной и окончательной революции, которая отменила бы прежнего человека как он есть, - а с помощью его дикого, не интерпретируемого в человеческих терминах опыта нам доказывают именно абсолютность и безальтернативность этого самого человека: шаг влево, шаг вправо - ГУЛАГ.

То есть и после смерти не повезло.

* ЛИЦА *



Киев бомбили, нам объявили

22 июня 1941 года

Воспоминания об одном воскресенье





Валентина Ивановна Стукалева, 77 лет



Когда началась война, мне было одиннадцать лет. Очень хорошо помню 22 июня 1941 года. В тот день мы с моим младшим братом решили пойти в гости к нашим бывшим соседям - раньше мы жили в коммуналке на Шаболовке, а потом переехали в другую коммуналку на 5-й Тверской-Ямской. Но старых соседей, семью Губаревых, мы не забывали - очень уж хорошие люди были. У них было четверо детей, ну и нас с братом Сергеем двое, итого шестеро детей в квартире. И в тот день, 22 июня, решили с братом отправиться к ним в гости. Помню, что день был солнечный, радостный. Мы приехали на их новую квартиру. Там среднему сыну, Андрею, дали немного карманных денег, чтобы он сводил нас - меня, моего брата Сергея и свою сестру Марусю - в кино. Андрею было четырнадцать или пятнадцать лет, и ему нас, маленьких, поручили опекать. И мы поехали в кинотеатр «Авангард». Я сейчас уже и не помню, что тогда шел за фильм, но настроение у всех было веселое и праздничное.

А когда уже вернулись домой, навстречу нам во двор вышел старший брат Андрея Митя, который сказал, что только что было выступление Молотова по радио насчет начала войны. И все как-то сразу изменилось, померкло, потускнело.

А через несколько часов за нами приехал папа. Но мы уже были совсем другими. Такое чувство, что за эти несколько часов мы все резко повзрослели. Даже сам город изменился. Когда вечером мы вернулись домой, многие окна были заклеены крест-накрест бумажными лентами.

Потом взрослые начали думать, что же делать с детьми. И нас стали вывозить из города в специальные лагеря в целях безопасности. Нас с братом родители тоже отправили в лагерь под Рязань, но мы недолго в нем пробыли - около месяца.

1 сентября, конечно, никаких занятий в школе не было. А позднее одна девушка, комсомолка Наталья, к сожалению, сейчас не вспомню ее фамилию, собрала нас, ребятишек, и организовала что-то вроде дружины. Подобные дружины в Москве и еще были, наша носила девятый номер.

Под штаб дружины отдали полуподвальный первый этаж дома Водопьяновых, как его тогда все называли, по 5-й Тверской-Ямской, дом 30. А внутри этой дружины у нас была такая «тимуровская команда», состоящая из двадцати пяти человек, которая работала каждый день. Наша семья жила в доме номер семь, а по соседству, в пятом доме, находился госпиталь Бурденко. И мы ходили туда, помогали, устраивали специальные дежурства, да много чего делали. Всего в нашей дружине было двести человек. Учебу тоже не бросали: в первую военную зиму к нам в штаб стали ходить учителя, старались собирать детей по всей Москве, чтобы не отставали по программе. У нас даже были кружки.

В двенадцать лет я стала начальником штаба. Мы старались организовать свою работу в точности, как Гайдар описывал в повести «Тимур и его команда». Про нашу дружину много писали, в «Пионерской зорьке» часто рассказывали про Зою Комаровскую. А в 43-м мне как начальнику нашей команды предложили выступить по радио и рассказать о работе дружины. Тогда только три дружины в городе, в том числе и наша, сдавали рапорт о работе самим командующим генералам. И вот мы поехали на радио, которое располагалось тогда в здании «Известий». Заходим внутрь, и я вижу Левитана! Мы все тогда жили его голосом. Я-то думала, что он огромный, а он оказался маленьким, щупленьким таким. Помню, что тот мой эфир слушали все наши ребята. У Толи Мерзликина мама даже что-то на кухне нечаянно сожгла: она готовила обед, а он ей кричит: «Мама, иди скорее сюда, наша Валька Федотова выступает!»

Из нашей дружины в войну никто не погиб, но с годами мы друг друга потеряли. Я даже думала обратиться в программу «Жди меня», чтобы их всех найти. Вдруг кто-то из них читает эти строки и, может, вспомнит меня, я тогда была Валя Федотова.





Юрий Дмитриевич Кузнецов, 85 лет



5 октября 1940 года Замоскворецкий райвоенкомат города Москвы призвал меня в армию. Войну я встретил под городом Ломжа, в пятнадцати километрах от границы с Польшей.

Мы были в летних лагерях, офицеры жили в ближайшей деревне, боеприпасов был минимум. Зимние квартиры, где на складах находились продукты, оружие, горюче-смазочные материалы, медикаменты, были в двадцати километрах от нас. Все это в первые часы войны и сожгли диверсанты, а также перерезали связь. Диверсантов было очень много, бывшие белогвардейцы, перед войной их много перешло через границу, вот они и проявили себя. В первый день войны я сам двоих таких поймал: одного сдал в комендатуру, второго застрелил.

Аэродром рядом с нами немцы сразу разбомбили, спасся только один самолет, на нем улетел дежурный офицер. Офицеры в то утро к нам из деревни только часа через три прибежали. А мы, солдаты, даже и не понимали, что произошло. Но в бой с немцами вступили! Правда, 23 июня нам приказали отступать.

Настроение у нас было приподнятое, пели песни, пока шли в колонне, думали, вот-вот - и война закончится нашей победой. Не понимали, почему отступаем, всякие мысли у солдат были, думали даже, что командиры совершили предательство. Политрук нам толком ничего не объяснил, а газеты не доставляли. На третий день поняли: авиаприкрытия у всего фронта никакого не было, солярка у тракторов, которые тащили пушки, заканчивалась, мы шли пешком, а немцы на танках да на мотоциклах, по сорок-пятьдесят километров в день они проходили - разве за ними пешком угонишься. Да и вооружение наше не шло ни в какое сравнение. У нас гаубицы 1910 года выпуска, на деревянных колесах, обитых железом, винтовки, а у них - автоматы, моторизованные части.

Неделю мы отступали организованно, вели арьергардные бои, но силы-то у нас не вечные были! Например, первый и последний раз мы поели горячую пищу перед переправой через Неман. Как сейчас помню вкус этой гречневой каши с мясом! Котелков у нас не было, нам ее накладывали прямо в каски.

А потом у нас закончились патроны. Немцы принялись расстреливать наши колонны - с воздуха, из танков, пушками, потом пустили на нас пехоту. Расстреливают нас, как куропаток, а мы не можем ответить. Несколько раз пытались пойти в штыковую атаку, но без патронов это было самоубийство.

В общем, где-то 2-3 июля отступление из организованного стало хаотическим. Части перемешались, кто-то стал уходить в леса, технику бросили. При этом немцы ушли далеко вперед от нас, и мы оказались фактически в их тылу. Это был, как я позже узнал, печально известный «мешок» под Минском, где триста тысяч наших солдат в плен попали. Стал и я лесными дорогами к своим пробираться. Пришел на один белорусский хутор, а крестьяне говорят: «Куда вы бредете? Оставайтесь с нами насовсем, урожай вот поспел, убирать пора».

У них уже были двое красноармейцев, их переодели в гражданское. Не знаю, что с ними стало, а я пошел дальше.

И где- то уже под Минском человек сто таких красноармейцев, как я, пришли к полю ржи. А тут как раз немцы на мотоциклах. Залегли мы в поле, но не помогло: немцы сначала стреляли, а потом пошли нас «собирать». Меня ранило в ногу, бежать не мог. Так я через две недели после начала войны попал в плен. Собрали нас тысяч десять пленных в чистом поле, огороженном колючей проволокой. Я, раненый, как-то выжил, молодой был, сильный, хотя немцы нас почти не кормили и даже воду редко давали. Потом погрузили нас в эшелон и повезли в Польшу. Вернулся я домой из плена только через четыре года.





Мария Петровна Кирюхина, 84 года



В нашей деревне, в шести километрах от Курска, не было ни репродуктора, ни радио, ни телефона, ни света - ничего. 22 июня к нам приехал на коне вестовой, объявил, что началась война, и велел всем мужчинам от восемнадцати до шестидесяти на следующий день собраться в курском военкомате. Стали собирать мужчин - узелочки, мешочки, - никто не уклонился и не убежал. Машин и автобусов не было - отправили мужиков в город на нескольких повозках. Мы бежали за ними километра два - кричали, плакали.

Только мы отправили их, как появились красноармейцы. Шинели собраны в колбаски за спиной, сами оборванные, в драных ботинках, в обмотках каких-то. Ни машин, ни танков. Ко мне подошел солдат и говорит: ты, сестричка, поживешь еще, вас-то немцы не тронут, а нам точно скоро погибать. Урожай мы не успели собрать, очень быстро все случилось. Есть было нечего - ходили в поле, собирали колосочки. Так наши, отступающие, на горке поставили пушку, и как увидят кого в поле - палят по ним; человек пять из деревни убили.

Через месяц после начала войны немцы стали бомбить Курск, и люди все потянулись к нам, в села; в нашем доме жило человек пятнадцать: родственники, знакомые, незнакомые. Курск потом скоро взорвали почти весь - чтобы врагу не достался. Эвакуацию провести не успели. Несколько дней была полная анархия, никакой власти. Пока немцы не пришли, мама с папой опасались, хотели бежать: мать была активисткой, отец работал председателем колхоза.

В октябре немцы пришли в Курск, а к нам пришли в ноябре. Мы все попрятались по погребам - думали, они нас сразу будут убивать. У нас в деревне было полно скота, который свободно гулял по улицам и выгону. Первым делом фрицы перебили всех гусей и кур. Если кто-то возмущался, его сразу расстреливали. А вот когда фронт отошел, появилась власть - старшина, староста и полицейские; это были в основном раскулаченные.

В школе разместили лагерь для пленных. Их там не кормили, печь не топили. Мы им бросали через проволоку свеклу и сырую картошку - они накидывались как звери, а немцы по ним открывали огонь. Зимой 1941 года они все там замерзли насмерть.

У нас ведь не только немцы стояли- были и болгары, и поляки даже откуда-то, но самые страшные были финны. Их мы больше всего боялись. Они звери были настоящие, мстили нам за финскую войну, видимо.

Просто так немцы не убивали, но и милосердия никакого к нам тоже не проявляли; оккупанты как оккупанты, хмурые и неразговорчивые. Около полевой кухни у них всегда толклись ребятишки, просили хлеба - фрицы никогда не давали. В нашей избе жил врач и с ним переводчик. И этот лекарь нам рассказывал, что у него жена и трое детей, что не хотел идти на войну, а здесь только потому, что верен фюреру. Он предлагал нам хлеб - но только в обмен на яйца и сало.

Немцы нас даже не агитировали -только полицаи все ходили и говорили, что власть большевиков закончилась. Были у нас и предатели. Поздней осенью над деревней сбили нашего летчика. Некоторые мои односельчане пытались его спрятать, но другие его выдали. И немцы его тут же расстреляли. Уже перед освобождением в деревню проникли четверо разведчиков - мы хотели их спрятать, но кое-кто донес. Их тоже расстреляли.

В феврале 1943 года деревню освободили. Предателей, полицаев, старшину - всех тут же поставили к стенке. А вот еды больше не стало - мы замораживали трупы убитых лошадей и потом готовили конину. Колосочки собирали снова. Правда, свои больше в нас не стреляли.





Михаил Иосифович Тамарин, 95 лет



16 мая 1937 года, будучи студентом пятого курса МИСИ, я был вызван на Лубянку и арестован, а 25 декабря 1937 года получил пять лет лагерей за контрреволюционную деятельность. Так что начало войны я встретил в лагере Северного горно-промышленного управления Дальстроя, на прииске им. Берзиня возле поселка Штурмовое Магаданской области.

Конечно, никто из нас, примерно семисот заключенных лагеря, не знал о начале войны: у нас ведь не было ни газет, ни радио, а лагерная администрация нам ничего не сообщала. Я случайно узнал о нападении Германии на СССР только в конце июля от вольнонаемного банщика. А 28 июля 1941 года нас всех, кто проходил по 58-й статье, построили на плацу, объявили официально о войне и перевели в так называемый верхний лагерь, отдельный от бараков, в которых находились бытовики. И эти бытовики смеялись и кричали нам вслед, что нас как вредителей поведут на расстрел. Но обошлось - не расстреляли, а только на время изолировали да еще увеличили норму выработки на прииске.

Но никаких подробностей о войне мы все равно не знали. Что-то начали узнавать только осенью, ближе к октябрю, когда к нам в лагерь стали доставлять дезертиров, литовцев и поляков. Правда, поляки в лагере пробыли недолго, месяца два, а потом их в армию Андерса повезли. Тогда-то и возникла идея отправки на фронт политических. Мы же все коммунистами оставались! Но на моей памяти с осени 1941-го до лета 1942 года только один политзек смог уйти из лагеря на фронт - за ним приехала жена-майор с материка, и ей как-то удалось его вызволить. Мы ему все завидовали. Я лично три раза подавал заявления на фронт, но мне отвечали, что вредители там не нужны.

Блатные нашу идею отправки на фронт высмеивали, а «бытовиков» некоторых освобождали, отправляли в штрафбаты. Наша жизнь, конечно же, изменилась в худшую сторону - сократили питание, ужесточили режим. На сутки выдавали 400 граммов хлеба и горячую баланду. Самых ненадежных, в основном троцкистов, с началом войны потихоньку стали расстреливать. Троцкисты-то ведь самые идейные были, даже перед блатными не прогибались. Построят на поверку утром или вечером, выкликнут чью-то фамилию - и пропал человек. Помню, так вот расстреляли моего соседа по нарам Муралова, сына того Муралова, что проходил по делу Промпартии.

Стали работать ночью - а мы добывали золото, вручную рыли шурфы. Я как раз попал в ночную смену, что считалось большой удачей, потому что в темноте мы работали по 12-14 часов в день, а в дневное время была норма 16 часов. Правда, от работы в забое у меня развилась куриная слепота, а потому с работы и на работу меня под руки водили соседи по бараку. Блатные заменили бытовиков в качестве бригадиров. Ходили с палками, а потом вечерами хвастались перед своими, кто сколько политзеков побил за день. Блатные нас стали звать фашистами вместо «врагов народа».

К весне 1942 года из нашего отряда политзеков численностью двадцать девять человек выжил я один, остальные умерли. Да и я-то случайно уцелел, потому что умел играть на скрипке. Еще летом 1941 года блатной Борис Никольский решил создать оркестр. Отыскал инструменты. И всех он собрал - гитаристов, баянистов, -а скрипача все никак не мог найти.

И тут кто-то из блатных узнал, что я скрипач. Так я попал в оркестр. Но оркестр был - одно название, по вечерам перед блатными выступали. Потом, правда, стали выступать и перед лагерным начальством.

В 1942-м меня освободили из зоны, но уезжать из Магадана запретили, еще пять лет я там пробыл.





Рэма Борисовна Жохова, 79 лет



Я родилась в Севастополе и прожила там до семи лет. Потом мы с семьей переехали в Москву. В школу пошла в пять лет. В классе все были старше меня почти на три года. Дружила в основном с мальчиками.

22 июня 1941 года было воскресенье, я собиралась в пионерлагерь, складывала вещи. В 12 часов дня по радио сообщили о вероломном нападении фашистов. Все, и взрослые, и дети, выбежали на улицу. Многие сразу же помчались в военкомат, в основном это были мальчишки чуть постарше меня. Но их, конечно же, на фронт не брали. В Москве начали возводить противотанковые укрепления (надолбы, ежи), недалеко от моего дома был оборонительный рубеж. Первые налеты гитлеровской авиации на Москву начались только в июле.

Уже в августе 1941-го учеников младших классов эвакуировали в Рязанскую область. Ребят постарше, в том числе и меня, оставили в Москве. Мы дежурили на чердаках, гасили зажигательные бомбы. Там устанавливались бочки с водой, и нужно было быстро клещами схватить залетевшую под крышу бомбу и бросить в воду.

Нашу школу в том же августе срочно преобразовали в эвакогоспиталь. Из Яхромы и Дмитрова, где воевала 16-я армия, стали привозить по воде раненых в Северный речной порт. Тяжело раненных отправляли куда-то дальше, а тех, кто был не очень тяжело ранен, привозили в нашу школу. Девочки стали помогать санитаркам в госпитале. Приносили еду, сворачивали бинты, мыли полы в палатах. Потом, ближе к октябрю, раненых стало так много, что мы начали ездить в порт и помогали медработникам прямо там. Там же была столовая, которая работала круглосуточно. И мы почти круглосуточно трудились в госпитале. Вскоре рядом с Северным портом начали рыть окопы, и кроме помощи раненым стали носить еду солдатам из инженерных частей.

Когда фашисты подошли совсем близко к Москве, было решено увезти детей на восток страны. Нас погрузили на баржу, и с Южного речного вокзала теплоход «Яков Свердлов» повез нас сначала по Оке, а затем по Волге до города Вольск. Доплыли мы спокойно, не было совершено ни одного авианалета. В Вольске организовали школу-интернат, где и начались занятия. А нас, меня и еще пятерых мальчиков, как старшеклассников отправили в районное село. Утром мы шли учиться, а вечером - на курсы трактористов при МТС, так как за хорошую работу там нам давали талончики на хлеб.

Тогда каждый из нас хотел помочь стране в боях с фашистами. Мальчишки рвались на фронт, убегали, но их находили и привозили обратно. Я тоже хотела попасть на передовую и поступила хитрее ребят. Чтобы добраться до Москвы, мне пришлось обманывать милиционеров. Я говорила им, что еду к маме. Ехала в основном автостопом, поскольку я была маленькой, мне никто не отказывал в том, чтобы подвезти.

В общем, добиралась до Москвы девятнадцать дней.

Очутившись в Москве, я сразу пошла в военкомат, где мне жестко сказали, что фронт - это не ясли и даже не детский сад, и отправили восвояси. Но я не хотела возвращаться и тут же, не теряя времени, отправилась на станцию Лихоборы, где стояли военные эшелоны. Нашла вагон, в котором везли сено для лошадей, и спряталась в нем. Обнаружили меня только на станции Щигры Курской области. Все очень растерялись и не знали, что со мной делать. Я говорила, что хочу быть танкисткой, но мой юношеский пыл быстро охладили, объяснив, что попала я в самую что ни на есть пехоту. Возвращать домой меня не стали, а зачислили телефонисткой. Для этого мне пришлось наврать и к своим тринадцати годам прибавить еще три.

Сейчас, спустя 65 лет, из всего состава дивизии в живых осталась только я одна.





Евгений Данилович Агранович, 88 лет



В 1941 году я был студентом, только что закончил второй курс Литературного института. У меня гостил старший брат, приехавший с Дальнего Востока -он руководил там театром. Мы тогда жили в крохотной комнатке в начале Покровки, этот дом до сих пор стоит. Было прекрасное солнечное утро. Вдруг за окном раздались какие-то странные голоса - это было радио, оно говорило с какой-то необычной интонацией. Брат пошел на улицу, чтобы хоть что-то расслышать, а я сунулся к соседке. Она говорила с кем-то по телефону, очень взволнованно - не отрываясь от трубки, она сказала мне: «Война». - «С кем?» - «С немцами».

Брат первым делом послал меня за новой «тарелкой» - чтобы вся наша семья была в курсе происходящего. Я принес ее, а затем - ну, вы же понимаете, я был молодой поэт без единой опубликованной строчки - немедленно написал стихотворение и понесся в Студию эстрадного искусства (она располагалась на Берсеневской набережной) чтобы там его отпечатать на машинке. Студия была пуста, я оставил лист со стихами на столе и забыл о нем.

Вспомнить о нем мне довелось уже рядовым 20-го комсомольского отдельного истребительного батальона. Батальон был добровольческий: студентов тогда еще не призывали, потому что они ничего не умели. По идее, мы должны были ловить спекулянтов и диверсантов, разного рода лазутчиков и парашютистов. Немцы ведь как делали - сначала бомбили крупные города, а потом засылали обученных диверсантов, как правило, коренной национальности.

Самая первая награда - благодарность перед строем - была мной получена 22 июля, ровно через месяц после начала войны. Мой пост был у одного из подъездов Центрального телеграфа. В какой-то момент я увидел шпрунг - это такая прыгающая бомба, которая плюется во все стороны огнем. Она постепенно подкатывалась к окнам цокольного этажа телеграфа - а там архивы и перекрытия деревянные. И что с ней делать, прикладом по ней лупить? А все магазины вокруг были укрыты парусиновыми мешками с песком. Я вскарабкался на эту гору мешков, схватил один - он килограммов тридцать весил - и бросил его в «зажигалку».

А потом была оборона Москвы - моя дивизия была задействована в отражении армии Гудериана (военной науке он, как известно, учился в Москве). И это, я вам скажу, была перемена всех представлений. И наших, и противника. Мы в первый раз увидали, что у них, непобедимых, есть спины. Им впервые с их вторжения в Польшу набили морду. Морозец нам помог, конечно, - мы-то были у себя дома, а вот немцы замерзали. То тут, то там при контрнаступлении мы натыкались на обмороженные трупы фрицев.

И я хочу сказать настолько громко, насколько это возможно: победа была выкована в 1941 году. Миллионы пропавших без вести, «в списках не значащихся», солдат рассеянных частей - это они своей кровью задержали и измотали фрицев, которые проехались по Европе, это они сломали им хребет под Москвой. По воле Сталина они до сих пор остались без наград, их вдовы и дети не получили никаких льгот - они даже похоронки не получили, где хотя бы было сказано, что муж и отец погиб героем. Настало время низко поклониться этим неизвестным.

Я к немцам ненависти не чувствую. Я не то что не пристрелил, я по зубам не дал ни одному пленному. Он, бедный, дрожит, ему сказали, что русские его будут сейчас заживо резать, - а ему бойцы каши несут.



Записали Анастасия Гидаспова, Алексей Крижевский, Надежда Померанцева, Павел Пряников. Фото Виктора Борзых.

Павел Пряников, Денис Тыкулов

Мэр на час

Он создавал утопию на Красной Пресне. Теперь мечтает об утопии во всей Москве



Александр Краснов запомнился москвичам как создатель «альтернативной Москвы на отдельно взятой территории» - в Краснопресненском районе. Хождение во власть он осуществлял дважды, в начале и в конце 90-х. Оба раза «Республика Краснова» смогла продержаться недолго. Однако оставила неизгладимый след: глядя на нее из нынешнего времени, даже сам Краснов удивляется, что могло бы стать с Москвой и даже с Россией, перенеси федеральные власти его опыт на всю территорию страны.

- Вы застали время формирования новой России и даже сами участвовали в ее создании. Как в конце 80-х обычный московский интеллигент мог попасть во власть? Как вы туда прорвались?

- До конца 80-х годов я был нормальным человеком, далеким от политики. Окончил геологоразведочный институт. Работал начальником партии, руководителем экспедиции. Занимался прокладкой трубопровода из Каспия в Чечню, который сейчас пытаются возродить, подземным строительством, строил транспортные туннели на Кавказе, на БАМе, работал на метрострое. Однако 89-й год всколыхнул многих, в том числе и меня. В политику я попал через движение за экологию и защиту окружающей среды. В то время была у нас в районе общественная организация «Студенец», которая боролась за сохранение Краснопресненского парка, - я в ней занимался экспертизами. На определенном этапе мы поняли: чтобы чего-то добиться, кому-то из нас надо избираться в районный совет. Выдвинули меня. Ну, надо так надо! Пошел, избрался (кстати, я никогда не был членом КПСС). А там уже сработала логика борьбы, которая привела к тому, что надо было бороться за пост председателя районного совета. Снова победил. В результате я оказался во главе Краснопресненского района. Ничего в то время не знал ни о самоуправлении, ни коммунальном хозяйстве. Чтобы соответствовать должности, приходилось все понимать по ходу дела. Работал по шестнадцать часов в день. И это мое активное самообучение принесло плоды. Уже через четыре месяца меня избрали председателем совета председателей районных советов - была в то время и такая организация.

- В то время и первые экономические, и первые политические эксперименты новой России проходили как раз на территории Красной Пресни.

- Главным среди наших достижений того времени, с 90-го по 93-й год, я считаю знаменитый указ Ельцина о свободной торговле. Он был написан нашими руками. Наверное, многие помнят пустые прилавки магазинов. Чтобы переломить ситуацию и как-то спасти людей от голода, власти Краснопресненского района приняли решение о безлицензионной, беспошлинной торговле на его территории. Это была своеобразная амнистия: человек, например, мог даже украсть мешок муки, приехать в наш район и свободно его продать. Для того чтобы открыть эту товарную интервенцию, мы серьезно помучились. Естественно, МВД и все товарные организации были против - у них урвали сладкий кусок. У исполнительной власти случались перманентные конфликты с торговцами: нам приходилось постоянно ездить, чтобы выручать последних.

Кроме того, мы отказались помогать Краснопресненской плодовоовощной базе. Была такая традиция: посылать профессоров, инженеров и студентов отбывать трудовую повинность на этой базе, при этом на ее финансирование уходила четверть районного бюджета. С какого бодуна надо было ей помогать, если морковь или свеклу база продавала за деньги, а не раздавала неимущим? Почему кто-то должен был на нее работать? Эти вопросы, кстати, стали поводом для нашей первой склоки с Лужковым, который в то время был первым замом председателя Моссовета и по старой памяти курировал столичный агропром. Наше решение его очень возмутило: стоял крик, шум и гам, сыпались обвинения в том, что я оставлю район без брюквы…

- Но у власти находился Гавриил Попов. Как он реагировал на ваши конфликты с Лужковым?

- Попов был у власти формально, работал не более двух-трех часов в день, то болел, то уезжал. Очень боялся общаться с людьми. У него была кличка Ежик в тумане, и он ей полностью соответствовал. Реально уже в то время власть находилась в руках Лужкова.

- В 1993-м вы поддержали верховный совет. Как же вы перешли от поддержки Ельцина к противостоянию с ним?

- В 1991 году я был на стороне Бориса Ельцина. У него были разные эпохи: до 1993-го он числился революционером, прогрессивным политиком, а после растрела Белого дома запил и занялся какими-то жульническими указами о передаче воды из одного ведомства в другое. Это были совершенно разные люди и разные подходы. До 91-го года я его активно поддерживал: штаб поддержки Ельцина располагался в нашем районе, в связи с чем у меня были устойчивые контакты и с ним, и с Травкиным. Но настало время, он серьезно запил, и в Белый дом стало просто противно заходить. Пьянки-гулянки, интриги. В результате конфликт с Верховным Советом. Позже его состав начали называть красно-коричневым, но ведь ничего не изменилось. Это были те же люди, которые еще совсем недавно активно поддерживали Ельцина. И когда в 93-м году противостояние перешло в вооруженный конфликт, я был на стороне Верховного Совета. Просто потому, что, на мой взгляд, эти люди были правы.

- Их правота достаточно спорна. Ситуация дошла до вооруженного конфликта, а вы стали в итоге мэром Москвы.

- В данном случае я делал все что мог, чтобы обойтись малыми жертвами. В частности, отговорил Руцкого штурмовать мэрию. Я шел с толпой демонстрантов по Арбату, и вдруг начали стрелять со стороны мэрии. Как сказали мне знакомые милиционеры, там засел снайпер, и софринской бригаде уже отдан приказ о начале штурма здания. Буквально вырвал у милиционеров рацию, связался с Руцким и упросил его не делать этого. Объяснив ему, что нужно просто перекрыть выход, а снайпер не будет ждать, когда его разорвут на части, он уйдет (собственно, так он и сделал). На следующий день мне позвонил Руцкой и предложил пост мэра. Отступать было некуда, я уже завяз в драке, так что, естественно, согласился.

Правда, городом я правил один день и все это время спасал своих противников, сотрудников мэрии, от собственных союзников, баркашовцев. Распихивал втихаря по домам, давал сопровождающих. На следующее утро начали расстреливать Белый дом, а нас не штурмовали. Более того, к мэрии подошла колонна нашей районной милиции, сотрудников мэрии закрыли бронежилетами и вывезли за пределы территории боевых действий. По крайней мере, со мной этично обошлись.

- После 93-го года вы попали в опалу, потом снова смогли вернуться во власть - и снова в опалу. Этот же путь прошел и Руцкой. Это закономерный итог деятельности инакомыслящего чиновника в России?

- Мне долго не удавалось прийти к власти. На выборы меня не пускали, обычно снимали или фальсифицировали результат. Создал партию научно-технической интеллигенции, маленькую, но интеллектуальную. Когда нет сил кричать или рычать, нужно хотя бы пищать. В 1999 году у меня все-таки получилось попасть в депутаты районного собрания. И одновременно с этим Верховный суд России принял решение о том, что глава управы должен быть депутатом, и его нужно избирать. Мне снова повезло. Как только решение суда было принято, действующий глава управы, мой приятель, подал в отставку и ушел заместителем префекта в другой округ, а меня избрали на его место. И до 2003 года я вновь управлял районом. В то время мы провернули следующее: узаконили взятки, которые получали чиновники, перенаправив их в бюджет района. То есть, например, застройщик залепил лишний этаж. Как поступает нормальный чиновник? Он предлагает узаконить лишнюю площадь за взятку. Но ведь с лишним этажом возрастает нагрузка на город, на его инфраструктуру. В нашем случае бизнесмен тоже платил деньги за согласование незаконно возведенной площади, однако эти средства получал уже не конкретный чиновник, а городской бюджет. То же самое было в торговле, ЖКХ и других сферах. Правила игры те же самые, что и с взятками. Мы торговались с буржуями, они обвиняли нас в том, что много берем. Но торги проходили публично: при депутатах, при прессе. В результате наш бюджет стал расти как на дрожжах. Если в других районах он составлял примерно 50 млн рублей в год, то у нас - около 1,5 млрд. А когда у тебя есть деньги, жить гораздо проще. Мы подняли зарплату бюджетникам - сначала чиновникам, а потом и врачам, учителям, воспитателям. В 2003 году городом был принят закон о местном самоуправлении, который многие называют антикрасновским. После чего события 1993 года повторились: районная управа была захвачена ОМОНом, меня вывели из здания. Теперь, собственно, сижу, жду третьего прихода.

- Сейчас вы вне политики, вне власти, обычный правозащитник, каких тысячи по России. А у каждого правозащитника, как известно, свой рецепт спасения страны. У вас он есть?

- Я сейчас занимаюсь тем, чем занимался Робеспьер, когда шел к власти, - проповедничеством. Сегодня не надо рваться к власти, занимать конкретные должности. Надо по крупицам изменять сознание людей.

На Россию я не замахиваюсь, тут бы с Москвой справиться. В частности, у меня своя теория решения транспортной проблемы. За последние десять лет построили две серьезные дороги: реконструировали МКАД и запустили Третье кольцо. Все! На этом развитие дорожной сети столицы закончилось, все остальные работы - это латание старых дырок.

- Как бы вы решили эту проблему?

- Наш город построен по радиально-кольцевой схеме. И все кольца должны быть замкнуты. Однако если ехать по Бульварному кольцу, то оно разорвано в районе храма Христа Спасителя. Кроме того, город лишили Манежной площади - по ней ведь не только демонстрации ходили, она выполняла функцию транспортного узла, едва ли не крупнейшего в стране. С нее можно было проехать в любую сторону, и она никогда не была забита пробками, даже в часы пик. Ее вывели из оборота.

Я считаю, что, во-первых, Бульварное кольцо должно быть замкнуто, а внутри должны курсировать только электромобили и общественный транспорт. Для личных автомобилей проезд внутрь Бульварного кольца должен быть закрыт. Приехал человек с багажом или товаром, взял электромобильчик, переехал куда надо и сдал на любую из существующих стоянок. Чисто, недорого, экологично.

Во- вторых, все развязки Бульварного, Садового и Третьего колец с радиальными трассами должны быть улучшены. В-третьих, сами радиальные трассы должны быть расширены, с них должны быть сняты светофоры и разрешено скоростное движение.

Кроме того, нужно реконструировать все набережные. Ведь, по сути, они являются полутуннелями, так природой заложено. Во многих городах мира набережные сделаны бессветофорными. Причем с одного берега движение в одну сторону, с другого - в другую.

Еще одно преступление против города - фактическая ликвидация трамвайного транспорта. В Европе 60-х трамвайные линии тоже ликвидировались - ради расширения автодорог. Но в 80-е там спохватились, поняли свою ошибку и были вынуждены снова вводить трамваи: новые, бесшумные, с линиями, изолированными от автомобильного транспортного потока. Трамвай - городской транспорт будущего.

- Помимо транспортной острой проблемой является жилищная. Население города непрерывно растет, жилья строится все больше и цены на него все выше, а квартир все равно не хватает.

- В Москве сейчас прописано 10,5 млн человек. Вместе с мигрантами и приезжими из Подмосковья - 15 млн. Если темпы увеличения города останутся прежними, через десять лет тут будут проживать 20 млн человек. И в ближнем Подмосковье еще 10 млн. А Москва рассчитана на комфортное проживание 5-6 млн человек. Это не мой домысел, это расчеты ученых. При советской власти руководители города соглашались с этой пороговой цифрой и, как могли, сопротивлялись бесконтрольному росту Москвы. В конце концов, вся инфраструктура города - общественный транспорт, коммуникации, площадь зеленых насаждений, число школ и больниц, количество муниципальных работников - была рассчитана максимум на 6 млн человек. И на эту инфраструктуру, городское хозяйство, территорию посадить 15 млн!

Мое мнение: жилищное строительство в Москве должно быть полностью прекращено. За исключением тех случаев, когда нужно снести аварийный дом, а на его месте возвести новый, пусть немного большей площади. В Москве достаточное количество квартир на вторичном рынке, чтобы люди могли улучшить свои жилищные условия.

А еще надо создавать экономические предпосылки к тому, чтобы люди уезжали из Москвы - например, на Дальний Восток; поощрять этакое экономическое казачество. Давать им там бесплатно землю, беспроцентные кредиты, освобождать от налогов, организовывать совместные экономические зоны с японцами и американцами. Тем более что Тихий океан -это Средиземное море XXI века, центр экономической активности. Через тридцать лет москвичи будут завидовать уехавшим.

И никаких «Москва-Сити» и прочих офисных даунтаунов: в Москве нет таких территорий, куда одновременно могли бы приезжать 100-200 тыс. клерков. Нет подъездных путей к ним, мест для парковки. Эти башни должны быть разбросаны по окраинам города. В центре Москвы максимально допустимая площадь офисных центров 10 тыс. кв. м, только тогда они не уродуют городскую среду и одновременно позволяют клеркам быстро и удобно добираться до них.

- А как же программы доступного жилья, различные социальные программы?

- Я с трудом представляю себе, чтобы бывший мэр Нью-Йорка предложил увеличить объемы жилья, возводимого на Манхэттене: его бы быстро препроводили в ближайшую психиатрическую клинику. У нас же, когда хочется что-то своровать или посадить на хлебную должность своего человека, всегда прикрываются народом, это особенность нашей самобытной психологии. По-хорошему, начинать надо как раз с изменения умов и подсознания нашего народа. Тогда и пробки, и очереди на жилье, и чудовищная перенаселенность Москвы сами рассосутся.



АНКЕТНЫЕ ДАННЫЕ

Краснов Александр Викторович родился 31 октября 1956 года в Москве. Русский. Родители - инженеры. Мать работала в КБ Яковлева, отец - в НИИ «Фазотрон».

В 1973 году поступил в Московский геологоразведочный институт (МГРИ) им. С. Орджоникидзе, который окончил в 1978-м, получив специальность «горный инженер-геофизик». Поступил на работу в МГРИ младшим научным сотрудником. Через два года ушел работать в «Главтуннельметростроя». В 1990-1993-м и 2000-2003 годах - глава управы Пресненского района. В октябре 1993 года приказом Александра Руцкого был назначен мэром Москвы.

* СВЯЩЕНСТВО *



Благоверная Великая княгиня-инокиня Анна Кашинская

25 июня (12 июня по ст. ст.)



Жизнь святой Анны Кашинской - поразительный пример того, как человек, потеряв в своей земной жизни все самое дорогое, сохраняет неколебимую твердость духа, смирение и веру. На долю этой женщины выпало столько личных трагедий, что, кажется, перенести все это, оставаясь в здравом уме и присутствии духа, просто невозможно. Но вера творит чудеса, и биография княгини Анны - одно из таких чудес.

Княжна Анна, дочь ростовского князя Димитрия Борисовича, в 1294 году вступила в брак с тверским князем Михаилом.

Через два года после свадьбы Анны и Михаила сгорает дотла княжеский дворец вместе со всем имуществом.

Вскоре после этого во младенчестве умирает первый ребенок княжеской четы - дочь Феодора.

В 1318 году Анна теряет мужа. Это стало следствием затяжного политического конфликта между князьями Михаилом и Георгием (Юрием) Даниловичем Московским за обладание Тверским великокняжеским престолом. Потерпев военное поражение, Георгий оклеветал Михаила перед ханом Узбеком. Анна проводила своего мужа в Орду, зная, что его ждет там верная смерть. Так и случилось: князь был зверски замучен ордынцами. Впоследствии он был причислен к лику святых.

С годами несчастья множились. В 1325 году Анна потеряла старшего сына Димитрия Грозные Очи. Будучи в Орде, он встретил Георгия Московского и убил его, отомстив за гибель отца. За этот поступок Димитрий был казнен ханом.

В довершение всего погибли второй сын Александр и внук Феодор. Как и старший сын Димитрий, они приняли мучительную смерть в Орде - им отрубили головы, а тела разъяли по суставам.

Потеряв практически всех своих близких, Анна приняла монашеский постриг. Сначала она подвизалась в Твери, потом младший сын Василий уговорил ее переехать в специально для нее построенный монастырь в городе Кашине. Здесь она и преставилась в 1368 году.

Довольно быстро имя княгини Анны забылось. Так продолжалось до 1611 года, когда во время осады Кашина литовскими войсками один из местных клириков сообщил народу о явлении ему княгини Анны как небесной покровительницы города.

Сведения о народном почитании княгини Анны и многочисленных чудесах, совершающихся у ее гробницы, дошли до Москвы. На Соборе 1649 года было решено причислить Анну к лику святых.

А дальше произошло нечто из ряда вон выходящее. Череда несчастий, преследовавшая княгиню в земной жизни, как будто бы продолжилась после ее смерти и прославления.

В 1677 году патриарх Иоаким созвал в Москве собор, на котором запретил почитание святой Анны ввиду якобы разногласий между ее житием и летописями (дальнейшие исследования показали мнимость этих разногласий). Истинная причина была в другом. В разгар раскола Анна Кашинская стала чем-то вроде знамени старообрядцев. На иконе святая Анна изображалась с рукой, сложенной для двуперстного крестного знамения. Таким образом, икона становилась как бы дополнительным аргументом в пользу раскольников, что для тогдашнего церковного начальства было недопустимо.

Так ради сиюминутных церковно-политических выгод было совершено нечто невозможное с точки зрения нормальной церковной жизни - «деканонизация» святой.

Правда, народ все равно продолжал почитать святую Анну. Кашинское духовенство и миряне неоднократно обращались к Синоду с прошением восстановить ее почитание. В 1908 году Синод вынес соответствующее определение.

Сегодня Анна Кашинская - одна из наиболее почитаемых и, если так можно выразиться, популярных русских святых. Ее именем даже называется минеральная вода, которой бойко торгует одно из кашинских предприятий. Мощи святой Анны покоятся в Воскресенском соборе, огромная белая колокольня которого видна из любой точки этого уютного древнего городка.



Подготовил Дмитрий Данилов

Преподобный Максим Грек

4 июля (21 июня по ст. ст.)



Максим Грек (в миру Михаил Триволис) родился в городе Арта (нынешняя Албания) около 1470 года в богатой греческой семье, которая обеспечила ему прекрасное образование. В 1505 году, после долгого пребывания в Италии, обучения в тамошних университетах и послушничества в католической обители, Михаил возвращается в лоно православия и принимает монашеский постриг в Ватопедском монастыре на Афоне с именем Максим. Далее следуют десять лет послушания, молитвенных и научных трудов. Свое сорокалетие Максим встречает опытным, уважаемым монахом, признанным носителем книжной мудрости.

И тут все резко меняется.

Великий князь Василий III, разбирая кладовые своего дворца, обнаруживает множество греческих книг, привезенных еще Софьей Палеолог. Из Москвы на Афон отправляется посольство с просьбой командировать кого-нибудь из ученых иноков для переводческой работы. Афонское начальство останавливает выбор на Максиме. Изначально речь идет о временной командировке. Но, как известно, нет ничего более постоянного, чем временное.

В 1518 году Максим прибывает в Москву. Сразу же было дано первое задание: перевести Толковую Псалтирь. Максим тогда еще не знал славянского языка. К нему приставили двух лучших московских толмачей, знавших латынь, - Димитрия Герасимова и Власа, а также двух переписчиков. Схема работы была такая: Максим устно переводил с греческого на латынь, толмачи переводили сказанное на славянский, а переписчики записывали. Работа шла днем и ночью: царственный заказчик поторапливал. Представив князю результат своего труда, Максим попросил отпустить его обратно на Афон. Ответом была просьба-приказ остаться и попереводить еще. У Максима не было выбора, и он продолжил работу. К тому же он понял, что его русские братья по вере нуждаются в переводах церковных книг, и воспринимал свое пребывание в чужой стране как послушание, данное от Бога.

Своей ученостью Максим Грек быстро снискал себе огромный авторитет. Но он не только переводил книги. Как человек со стороны Максим позволял себе вещи, которые, по здешним понятиям, позволять себе не следовало. Во-первых, он резко обличил Василия III за развод с законной женой Соломонией (из-за ее неплодства) и женитьбу на Елене Глинской. Дальше - больше. В то время разгоралась полемика между иосифлянами и нестяжателями, и Максим выступил на стороне последних, поддержав преподобного Нила Сорского и осудив практику монастырского землевладения, чем окончательно восставил против себя церковные и светские власти.

В результате на соборе 1525 года Максиму было выдвинуто абсурдное обвинение в… порче церковных книг. Поводом стало то, что при переводе с греческого Максим вносил в старые славянские тексты значительные уточнения - собственно, в этом и был смысл его работы.

Наступили долгие годы заключения - сначала в Иосифо-Волоцкой обители, потом в тверском Отрочьем монастыре. Все это время Максим провел безвыходно в тесной сырой келье, страдая от холода и голода. Пребывание в этих чудовищных условиях не сломило подвижника. Он написал сам для себя утешительную проповедь, начинающуюся словами «Не тужи, не скорби и не тоскуй, любезная душа, о том, что страдаешь без правды…», и повторял ее каждое утро. Куском угля на стене кельи Максим написал канон Святому Духу. Этот канон и сейчас читается в православных храмах в Духов день.

Царь Иоанн Васильевич Грозный, которого принято считать злодеем, все же совершил некоторое количество добрых дел. Одно из них - освобождение Максима Грека из заточения, в котором тот провел около пятнадцати лет. На родину его так и не отпустили, зато разрешили поселиться в Троице-Сергиевом монастыре. Здесь он и преставился в 1556 году и был погребен около Духовской церкви. И только в 1988 году этот великий греческий ученый, ставший великим русским святым, был канонизирован Русской православной церковью.



Подготовил Дмитрий Данилов

* ГРАЖДАНСТВО *



Олег Кашин

Ставропольский иммунитет

Город, который не хочет быть Кондопогой



Конечно, это самая выдающаяся форма журналистского везения - случайно оказаться рядом с милиционерами именно в тот момент, когда в их руки попадает тот, кого вот уже который день ищет вся милиция России. Получается, мне повезло.

I.

Ночь, Ставрополь, парк Победы - большой лесной массив посреди спального Промышленного района. На центральной аллее - летние кафе с преимущественно географическими названиями («Сан-Ремо», «Сен-Тропе», «Ницца», «Флорида» и так далее), аттракционы, танцплощадки, киоски с молочными коктейлями, которые здесь называют моктейлями, и с пивом, караоке: публика гуляет, постепенно расходясь по домам. Но это центральная аллея, а сверни чуть в сторону - темно и безлюдно, только глухонемая старушка бродит среди деревьев, собирая бутылки. Из парка к жилым массивам улицы Ленина (самой длинной в городе - она проходит через весь Ставрополь с севера на юг) ведет темная аллея, которую местные жители называют раздевалкой, потому что именно по дороге из парка наиболее велик шанс быть ограбленным. Правда, сегодня в «раздевалке» спокойно: аллею патрулируют сразу два милицейских наряда. Ставропольская милиция уже две недели на усиленном режиме несения службы. Еще четыре наряда - непосредственно в парке. Могло быть и больше: в начале июня среди множества слухов, ходивших по Ставрополю, самый, наверное, красочный заключался в том, что именно в парке Победы нерусские (это такой ставропольский милицейский новояз - термин «лицо кавказской национальности» больше не существует, в протоколах пишут «нерусские». Термина «русские», однако, тоже больше нет - есть «славяне») распяли на садовой скамейке девушку-славянку, а потом перерезали ей горло и выпили кровь.

II.

Майор Николай Гамов из Промышленного ОВД - кто-то вроде разводящего. Майор Гамов ходит по парку и принимает рапорты младшего состава о зафиксированных происшествиях. Поскольку режим усиленный, с Гамовым тоже ходит проверяющий - майор из краевого УВД (он просил его фамилию не публиковать, поэтому пускай будет майор Петров). С ними по парку гуляю я.

То есть на самом деле мы уже полчаса как не гуляем, а просто сидим на скамейке в темном углу: ни в парке, ни в районе вообще ничего интересного не происходит. Самое серьезное происшествие - случай на танцплощадке, о котором майору Гамову рассказала старший лейтенант Олеся, старшая по наряду, дежурящему у выхода из парка. Случай, впрочем, неинтересный: какая-то дурочка пошла танцевать, а сумку оставила на кресле в кафе. Вернулась- сумки нет. Вот такая история, а больше ничего, достойного внимания.

Поэтому мы сидим на скамейке и слушаем по рации (позывной - «Пенза») дежурную часть, транслирующую всем нарядам вызовы по «02». Вызовы все как на подбор дебильные: какой-то женщине соседка зачем-то льет воду на подоконник, другую женщину хозяева выгнали из съемной квартиры, хотя она только вчера заплатила за месяц вперед, у какого-то мужчины за стеной громко играет балалайка, а время уже позднее и шуметь нельзя. Самый хит, конечно, - вызов с улицы Ленина: «Сосед отрезал себе голову, поставил ее мне на балкон, голова курит, дым идет в комнату, помогите!»

Единственный раз, когда оба майора заметно напряглись, - это когда в каком-то дворе собрались человек двадцать нерусских. Славянин, который вызвал милицию, уверен, что они замышляют что-то нехорошее, но наряд, выехавший на место сбора, обнаружил группу кавказцев-малолеток. Они пили пиво в соседнем кафе, где громко играла музыка, и поэтому им пришлось переместиться с пивом во двор, чтобы спокойно общаться.

А до этого, когда мы еще бродили по парку, к нам подошел мужчина лет сорока с усами, который видел бритоголового нерусского в джинсовом костюме и с кинжалом за поясом. Майор Гамов передал это сообщение всем постам, и через минуту лысого человека в джинсах задержали - кинжала при нем не было, зато был паспорт с местной пропиской, отпустили. Собственно, после этого мы и решили где-нибудь присесть, потому что ничего существенного в парке не происходило. Когда шли мимо «Сан-Ремо», майор Петров показал на крайний столик у забора: «Глядите, скинхед, морда пьяная, с нерусскими бухает». Действительно, сидит бритый парень и с ним трое брюнетов. А рядом вывеска «При покупке четырех кружек пива вобла бесплатно».

Мимо нашей скамейки наряды время от времени водят задержанных: чуть дальше, за деревьями, - стационарный милицейский пост, вагончик с «комнатой для административно задержанных», то есть обезьянником. Вначале провели узбека, у которого просрочена справка о предоставлении ему Россией политического убежища. Потом двоих сильно пьяных парней лет по тридцать - славян. Парней задержали потому, что один из них - который покрупнее - отказался предъявить паспорт, и милиционер решил, что мужчине есть что скрывать. Захожу в вагончик посмотреть, как происходит задержание. Парней посадили в обезьянник к узбеку. Тот, который покрупнее, орет, что милиция несправедлива к славянам, потому что продалась нерусским, и при этом так смотрит на узбека, что тот немедленно вспоминает, что у него больное сердце, и требует срочно отвезти его в больницу.

- Справка есть? - спрашивает милицейский лейтенант. Справки у узбека нет. - Тогда сиди. - И поясняет: - Сейчас узбека в отдел, а их в вытрезвитель обоих. Пьяный - это потенциальный преступник или потенциальная жертва преступления. А потом окажется, что это преступление на национальной почве. Зачем оно мне?

В вагончике нет вентиляции, а от пьяных сильно пахнет спиртным. Через минуту становится совсем нечем дышать, и лейтенант, матерясь, выпускает славян «под честное слово», а заодно освобождает и узбека.

- Попадется еще пару раз, может, поймет, что справки надо продлевать.

Я возвращаюсь к своим спутникам. Те азартно обсуждают велосипед начальника охраны парка: с одной стороны, на велосипеде по парку удобнее ездить, чем на машине, с другой - велосипед стоит 28 тысяч рублей, и майоры не понимают, зачем тратить такие деньги на такую ерунду.

III.

Ближе к часу ночи мимо нашей скамейки очередной наряд проводит к вагончику еще двух пьяных - толстяка ногайца и тощего славянина. «Опять синие», - разочарованно бормочет майор Гамов, но через минуту включается рация: зовут зайти в вагончик, потому что задержанный «похож на ориентировочку».

«Ориентировочка» - это то самое, знаменитое на весь Ставрополь, если не на всю Россию: «Мужчина славянской внешности, на вид 23-25 лет, рост около 180 см, среднего телосложения, волос светло-русый, на лице веснушки». Эта пояснительная надпись публикуется на листовках «Внимание, розыск!» вместе с фотороботом («художественным портретом») подозреваемого в убийстве студентов Павла Чадина и Дмитрия Блохина. «Художественный портрет» нарисовали, по официальной версии, на основании видеозаписи, сделанной камерой наблюдения у игрового салона «Мидас» через дорогу от места убийства студентов, - но объяснить, как лицо убийцы в темноте попало в кадр находящейся через дорогу камеры, никто не может, поэтому в городе в подлинность фоторобота не верят. Милиция, напротив, относится к «ориентировочке» очень серьезно: через несколько дней после убийства именно по этому фотороботу задержали 20-летнего жителя Черкесска Андрея Кейлина. Ему собирались предъявить обвинение в убийстве, но Кейлин сумел доказать свое алиби.

Пьяный парень Леха, задержанный вместе с ногайцем, поразительно похож на «художественный портрет». Пока ногаец, сидя в обезьяннике, причитал «Отпустите меня, у меня мама русская», Леху обыскали (в карманах- паспорт, сто рублей с мелочью, десяток презервативов Erotica super) и раздели. На ногах синяки, на спине шрамы. О происхождении синяков ничего сказать не может, о шрамах говорит, что они остались со времен второй чеченской кампании - Леха, по его словам, служил в ВДВ и воевал в Чечне.

- Если ты десантник, почему у тебя парашют на груди не наколот? - Майор Гамов явно не верит Лехе. Майор Петров вызывает машину из ГУВД: задержанного должны увести в краевое управление. Леха одевается и садится на пол в углу обезьянника. Кричит, что в ночь со второго на третье июня (ночь убийства) спал у себя дома на улице Фроленко - рядом с парком. Милиционеры выходят на улицу. Они явно рады тому, что случилось.

- Сейчас пьяный, ничего не помнит, - говорит майор Гамов. - Завтра протрезвеет и вообще ничего помнить не будет.

- Яйца ему дверью прижать, вспомнит, - убежден лейтенант, который дежурит в вагончике.

Я спрашиваю, уверены ли милиционеры в том, что задержанный - тот самый человек.

- Ты же сам видел - на фотороботе он нарисован, - отвечает майор Петров. Достаточно ли внешнего сходства? Майор обещает, что следствие разберется. В уже закрытый парк заезжает машина из ГУВД, Леху увозят.

По всем признакам мне несказанно повезло: я сам, своими глазами видел, как ставропольская милиция задержала того, кто, вероятно, и убил двух студентов на автобусной остановке на углу улиц Мира и Ломоносова. Но почему-то я совсем не чувствую гордости за свое везение - задержание Лехи выглядело совсем не героически, а, напротив, бесконечно убого. Схватили какого-то пьяного, сравнили с фотороботом - похож! - и увезли в ГУВД. Неудивительно, что назавтра пресс-служба ГУВД не подтвердила факт задержания нового подозреваемого по делу об убийстве студентов, а Андрея Кейлина, несмотря на алиби и на истечение срока, в который должно быть предъявлено обвинение, так и не отпустили.

IV.

Помощник ставропольского губернатора Александра Черногорова Анатолий Лесных - отставной полковник, много лет прослуживший политработником в погранвойсках, - с 8 июня отвечает в Ставропольском крае за борьбу со слухами. Когда в Ставрополь приезжали министр внутренних дел Рашид Нургалиев и полпред президента в Южном округе Дмитрий Козак, по предложению Козака Черногоров создал специальный информационный центр, который должен брать на себя обязанности по координации работы всех краевых СМИ в ситуациях, подобных той, которая произошла после убийства студентов. То есть Лесных - это краевой министр пропаганды. Мы разговариваем в его кабинете на пятом этаже здания краевого правительства, и я спрашиваю, каков главный вывод ставропольских властей из случившегося в последние недели.

- Главный вывод? - переспрашивает министр пропаганды, - Надо тщательнее работать с молодежью, воспитывать ее. Чтобы студенты по ночам спали после напряженной учебы или делали домашние задания, а не шлялись по игровым автоматам. И еще, конечно, эти события показали, какая опасность исходит от противостояния мэра и губернатора. В ночь убийства мэр Ставрополя находился в Бельгии. Почему? Нужно с этим разбираться. У нас есть все основания считать, что эта ситуация была спровоцирована оппонентами губернатора, обкатывающими в нашем крае «оранжевые технологии» для всей России. Кроме того, выяснилось, что для некоторых журналистов жареные факты важнее стабильности в крае. Мы разместим соответствующую статью в журнале «Журналист», и с любителями жареных фактов никто в городе не будет больше здороваться.

Дежурные лозунги «о работе с молодежью», дежурная антиоранжевая риторика и дежурное же «во всем виноваты журналисты»: за перспективы ставропольского правительства на фронтах информационной войны не стоит и беспокоиться - нет никаких перспектив. На фоне милиции, жизнерадостно отлавливающей граждан, похожих на «художественный портрет» виртуального подозреваемого, поведение властей никак не выглядит адекватным существующей угрозе. Каждый выпуск новостей ставропольского телевидения начинается с сообщений о том, что убийство студентов носит «чисто бытовой характер», - со ссылкой то на ГУВД, то на ФСБ, то на прокуратуру, то на комиссию Госдумы или даже на епископа Ставропольского Феофана. О «бытовом характере» говорят так навязчиво, что в этот бытовой характер перестают верить даже те, кто изначально сомневался в националистической подоплеке убийства.

Главным парадоксом на этом фоне выглядит то, что в Ставрополе до сих пор не произошло ничего, что позволяло бы всерьез говорить о превращении города во вторую Кондопогу. Убийство студентов? Да, убийство, - но не более того. Убийства, к сожалению, регулярно происходят в разных городах, но небо от этого не падает на землю. Народные волнения? Единственный несанкционированный митинг с последовавшим за ним и быстро разогнанным шествием на волнения совсем не тянет: в Москве такие «волнения» происходят регулярно, что на маршах несогласных, что на гей-парадах, и считать их серьезной угрозой государственным устоям может только отъявленный параноик.

В городе спокойно - но не благодаря действиям властей, а вопреки им. Вопреки сомнительному фотороботу и бодрым телерапортам о «бытовом убийстве». Вопреки «усилению работы с молодежью» и контрпропагандистским мерам полковника Лесных. Ставрополь, который совсем недавно был прифронтовым городом, центр края, пережившего множество терактов, включая бойню в Буденновске, двадцать лет подряд служивший транзитной точкой для беженцев из всех постсоветских горячих точек от Карабаха до Чечни, - Ставрополь обладает, может быть, самым сильным во всей России иммунитетом против межнациональных конфликтов.

Правда, никто не знает, надолго ли еще хватит этого иммунитета.

Михаил Михин

Железные земли

Участник поисковых экспедиций о своей работе, реалиях войны и вечной памяти



Лето 1941 года, Смоленская область, немец прет на восток. Чудовищные потери, Красная Армия отступает, иногда беспорядочно, иногда организованно, а иногда и отступать некому. Многие стоят насмерть. Все попытки прорыва окруженцев с оружием в руках, все атаки на здешний гарнизон заканчиваются плачевно: из пулеметов на бугре сметают всех. А тех, кто сдался в плен, разместили в чистом поле, затянув периметр колючей проволокой. Жителям сказали: идите к проволоке, если своих встретите - отмечайтесь и забирайте просто так, они уже все равно не бойцы, нам не страшны. Некоторые нашли своих, немногие забрали незнакомых. Остальные пленные к зиме умерли. Их не кормили, не поили, не обогревали: незачем.

Красноармейцев зачастую не хоронили. Многие мертвые совсем раздеты- даже кальсон нету, не говоря уж о сапогах. А вот оружия брошено много. Местные это оружие собирали и прятали, за что немцы расстреливали без разговоров. Дед мой спрятал два ППШ и винтовок штук пять в свитере каком-то просолидоленном. Теперь уж не спросишь. Немецкие части стояли здесь долго. За отказ работать местных секли плетьми, одной девушке кнутом всыпали так, что отхватили подол платья.

Я нашел здесь свою первую каску. Хорошо помню: мне восемь лет, шорты с бездонными карманами, жаркое, яростное лето в Смоленской области.

Я приехал с бабушкой в деревню Бородино, там много таких деревень - с яблоками, малиной, шустрыми котейками, русскими печами, пчелами, чердаками, пятнистыми коровами и прудами, полными карасей. За забором- стопка советских стальных шлемов. У сарая -латунная орудийная гильза, полная ржавых гвоздей, в другую стекает вода со старой крыши. Пара длинных немецких штыков: ими крошат картошку и морковку для свиней и самих свиней тоже. Хороший инструмент: длинное жало из добротной стали, удобная рукоять, клеймо с имперским орлом.

Рядом поле, распаханное тракторами, - тут и там оно проявляет из своих глубин разные железки. Я сразу же насобирал полные карманы гильз, наших и немецких. И по пыльной дороге с лопаткой в руках дошагал до бетонных артиллерийских дотов, недоуменно смотревших на нас пустыми глазницами из-за раскуроченных бронезаслонок.

Потом, научившись задавать вопросы, я узнал от очевидцев, какой примерно была война. И пришел к простому убеждению: я хочу узнать и увидеть больше. У меня есть источники информации, карты, справочники, крепкие руки и лопата. Осталось найти единомышленников.

Черные, белые, красные

Перед первой поездкой я несколько месяцев провел в интернете, изучая сайты поисковых отрядов. Смотрел, читал, анализировал. Очень не хотелось связываться с раскрученными в прессе «черными», равно как и с прозябающими в безденежье «красными». Первые -это мародерство и гробокопательство. Вторые смущали наличием пионерских линеек и торжественных построений.

Сразу скажу, что о «высоких целях» среди следопытов говорить не принято. Сидят себе в лесу у костра взрослые усталые мужики, ужинают после целого дня работы: вряд ли кто-то будет патетически рассказывать о патриотизме и обучать любви к родине. Людей, которые бы мечтали найти, например, немецкую ручку с золотым пером и нажиться, я тоже не встретил. (Но видел сам убитого с золотыми коронками. Вот так и наступает момент, когда можно определиться, кто ты и какого роду-племени.)

Разница между группами следопытов проста: те, у кого есть разрешение властей на проведение поиска или Вахт памяти, - не «черные». Но и среди не имеющих разрешения много порядочных людей, они роются в земле ради интереса, а не для коммерческой выгоды. Зачастую они разбираются в военной истории лучше кабинетных ученых.

Задача легальной поисковой экспедиции - поиск и возможное опознание погибших бойцов Красной Армии. Разумеется, с последующим захоронением найденных. В гробах и с памятником. По возможности, торжественно. Но опознание павших красноармейцев и командиров - редкость. При убитых нет документов. Из примерно ста найденных смертные медальоны у троих; из трех медальонов один деревянный, значит, бумажная записка внутри давно рассыпалась. В одном из двух пластиковых пенальчиков пусто или хранятся иголка с ниткой, а во втором - записка с данными. Не факт, что ее удастся прочесть, но шанс есть. Итог: опознают одного из ста.

Категория настоящих «черных» изучена слабо: бизнес требует молчания. Найти на поле боя что-то имеющее коллекционную ценность довольно сложно, поэтому их интересуют прежде всего немецкие армейские кладбища - «гансовские лежаки». Воинские захоронения немцы обычно обустраивали очень тщательно, точно фиксируя место («100 метров южнее колодца в центре деревни и 200 метров западнее развилки дорог»), - сегодня эта аккуратность выходит боком: сквозь ровные ряды на точно отмеренном расстоянии мародеры беспощадно пробивают два шурфа. Один - на уровне голов (каски, золотые зубы), другой - на уровне пояса (сбор пряжек, военного «обвеса» и всяческого скарба, значков и наград). Все виденные мною немецкие кладбища перекопаны неоднократно, причем останки (кости и черепа) разбросаны по кустам из соображений дурного «патриотизма». Битые бутылки и кучи фекалий довершают картину бесчинств мародеров. Каждый год эти сволочи выкапывают немцев вдумчиво, знают: второго завоза не будет.

Болотный пантеон

В свою первую поездку я отправился в 2001 году. Командир отряда «Северо-Запад» Артем - юрист. Проводник -Сергей, научный сотрудник с колоссальными историко-картографическими познаниями. Третий боец отряда - Андрей, первоклассный слесарь, специалист по бронетехнике вообще и танкам в частности. И четвертый - я, в новеньком камуфляже, с блестящей лопаткой и огромным желанием «накопать хабора».

Самая памятная находка в первой вылазке была совершенно случайной: мы вышли из перелеска у Рославльского шоссе, присели на лавочку у старого кострища - небольшой придорожной помойки с мятыми пивными банками. Я просто так включил металлодетектор и тут же нашел: советский противогаз, рассыпающиеся в руках пулеметные патронные коробки, кучу стреляных гильз, трухлявую ручную гранату, еще один противогаз, оперение от мины, несколько целых мин. И пулеметчика тоже нашел. На придорожной помойке у Рославльского шоссе. До Москвы не больше 150 километров.

В этом году мы снова отправились в лес на майские праздники. Выезжать «в лес» имеет смысл хотя бы на неделю: меньше - объективно мало, а больше-на работе не оценят. Люди, отправляющиеся на Вахту памяти в Новгородскую область, делают это за свой счет и во время отпуска. Перед выездом закупаются: крупномасштабная карта, компас, аптечка, нож, фонарь, зажигалка, добротная лопата, котелок и фляжка, одежда в нескольких комплектах, спальник, коврик, сапоги, палатка, провиант, металлоискатель, батареи. Все это нужно тащить на себе. Как соберешься, так и время в лесу проведешь. Просчеты там исправлять некогда.

Лагерь поисковой экспедиции - это пара больших армейских палаток на поляне, пяток маленьких туристических, гусеничный тягач и грузовик. Весь отряд- человек 30-40, в основном местные жители и приехавшие на майские праздники студенты-археологи. Лагерь обычно разбивают там, где шли бои. Земля «звенит» повсеместно: гильзы, осколки, неопознанные куски металла. Вокруг на распаханных полях встречаются кости, железки, русские каски с зияющими пробоинами. Несложно выяснить, как были расположены траншеи, а дальше остается раскапывать их до дна, извлекая все новых и новых людей.

Вот студенты откопали политрука. Верхняя челюсть с железными зубами, планшет, какие-то агитационные листовки, написанные евангельским слогом. Стеклышко увеличительное, карандашик. Ржавый ППШ с согнутым стволом. Медальона нет. Рядом одного за другим выкапывают бойцов. Медальонов опять нет. Бойцов все больше и больше - целое поле мертвых. Читаю воспоминания немецкого офицера, оборонявшегося в 1942 году на этих самых позициях. Пишет, что дожди и русские совсем их измотали. Про огнеметы пишет - немецкие саперы часто только ими и спасались. А мы копаем.

Два товарища

Командир поискового отряда «Демянск» - Анатолий Павлов. Его заместитель - Давид Киладзе. Это они нашли и похоронили более 10 000 бойцов и командиров Красной Армии, погибших в боях.

Здесь, в Демянском районе, когда-то была деревня. Ее стерли с лица земли обстрелы и налеты, искрошены даже фундаменты. Вокруг бесконечные болота. Все высотки были заняты солдатами дивизии СС «Мертвая голова», пехотными дивизиями вермахта и парашютистами люфтваффе. Они сражались стойко и беспощадно, были отлично экипированы и превосходно обучены.

Зимой поверхность болота застывает коркой. Человек, проламывая ее, влетает по пояс в ледяную жижу. Про тяжелую технику и говорить не приходится. Окопаться нельзя: вода. Спрятать хотя бы голову - захлебнешься; по болоту стреляют минометы и артиллерия, с горок - пулеметчики, пехота в траншеях встречает гранатами. Минные поля с противотанковыми и противопехотными минами, в том числе прыгающими. Задел за усики - вверх на метр взлетает стакан с взрывчаткой и металлическими шарами и, ложись не ложись, нашпиговывает все вокруг рваным железом.

Колючая проволока до сих пор змеится по земле. На редких лесных дорогах выкачены на прямую наводку замаскированные противотанковые орудия. Мороз, но развести костры невозможно: на дым и огонь немедленно отзовутся пушки и минометы или реактивный снаряд прилетит. Но атаковать надо. Тогда - из бревен построили срубы. Их поставили на самодельные же лыжи, в срубы поместили пулеметы с обслугой и вручную толкали по болоту. Сбили немецкие заслоны, но и сами остались неприбранными. Вот таких павших и собирают сегодняшние поисковики.

Ходим вдвоем неподалеку от лагеря по болотистому полю и топким перелескам. Ищем «верховых» - лежащих неглубоко, обычно сразу под дерном или в нем. Один орудует металлодетектором, другой лопатой. Устаем - меняемся, как в сказке про дудочку и кувшинчик. Работать с металлодетектором просто: он звенит непрерывно, земля полна металла.

Мы нашли в неглубоком болотце двух человек. Ямка - на штык лопаты, ниже идет непробиваемый грунт серого цвета. Один из найденных - командир: планшет с красными и синими карандашами, мыльница, расческа, несколько ремней, противогаз. Из ямки, перебирая грязь руками, достали все, включая кости пальцев. Смертных медальонов нет. Двух человек несем в лагерь в пластиковом пакетике с символикой Новгородоблпотребкооперации. А тогда один из них, видимо, нес на себе другого, раненого, -но был убит прямо на линии фронта.

Сейчас эта линия выглядит как гряда невысоких холмов и полей. Все, конечно, было взрыто снарядами и минами, и в этой каше тонули траншеи и блиндажи, переходившие из рук в руки. Несколько атак - и все поле в убитых. Потом снова и снова. Через некоторое время уже убитых рвет в клочья, и непонятно, где чьи останки. Все перемешивается, разлагается, смердит, дымит - и сводит с ума новые цепи наступающих.

Копаем экскаваторами траншеи по всей длине и глубине. Экскаватор вычерпывает, потом лопатами разбираем. Ищем останки и личные вещи. Два черепа и одиннадцать рук при трех ногах. Одна из ног - в немецком подкованном сапоге, одна в американском лендлизовском ботинке. Три немецкие каски, одна русская. Пол в стреляных немецких пулеметных гильзах. Сверху - чуть не в узел завязанный пулемет Дегтярева, сломанный штык и десяток саперных лопат. Наши и немецкие. Что это было?

Здравствуй, оружие

Найти неповрежденное оружие на поле боя почти нереально. За несколько лет поисковой практики я видел лишь один случайно найденный немецкий пистолет-пулемет МП-40, который почему-то называют «шмайссером». Он был в таком состоянии, что мы с большим трудом поняли, что нашли. После боев, а потом и после войны по лесам и полям прошли трофейные команды, собрали то, что сгодится для Красной Армии. Потом прошли саперы, сняли минные поля и затворы с того оружия, что не собрано трофейщиками. После них леса прочесали местные жители и растащили все мало-мальски ценное для хозяйства. Следопыты ведь - не знак современности: они прямо во время войны и появились.

Приказ о сборе и вывозе трофейного имущества на фронтах и обеспечении его хранения от 5 января 1943 года, подписаннный А. Хрулевым, Н. Шверником и С. Буденным, предписывал использовать армейские трофейные роты «для сбора, учета и охраны вооружения, имущества, продфуража и металлолома в войсковом тылу». В освобожденных населенных пунктах создавали специальные посты, привлекавшие граждан к этой трудповинности. За хищение и разбазаривание трофейного вооружения полагался трибунал. Среди граждан распространялась «Памятка по сбору трофейного вооружения и имущества», пояснявшая, что все брошенное имущество - госсобственность. В особенности ставили на детей: «со свойственной советским детям наблюдательностью они замечают, где, что оставил или спрятал враг, и часто могут сообщить исключительно ценные сведения». Жителям платили: за один «исправный стальной шлем» - 3 рубля, 10 исправных шлемов - 40 рублей, 50 шлемов - 250 рублей, 100 шлемов - 600 рублей. За немецкие шлемы вознаграждение было на 25% меньше.

Однако по лесам стрелкового оружия, боеприпасов к нему и взрывоопасных предметов в избытке. Найти их сегодня может каждый. В течение лет 15-20 после войны сбор и ремонт трудности не представляли, и потому оружие у сельского населения было и есть. Собиралось оно не для налетов на сберкассы, а из чисто деревенской запасливости: предмет крепкий, технически сложный, пригодится в хозяйстве. Из трех-пяти винтовок можно собрать одну толковую: у одной ствол хороший, с другой затвор снять, с третьей дерево. Затем пристрелять теми же, военными патронами, смазать как следует, закатать в ветошь, газеты и старое пальтишко с тавотом да и прикопать от греха под каким-нибудь бугром неприметным. Сколько таких пальтишек с тавотом по городам и весям прикопано - никто не узнает. А рассказывающий о «нычках» посторонним - либо дурак (вооружен и опасен!), либо записной враль. Последних множество.

Впрочем, категория дураков среди поисковиков стремительно сокращается. Дураки знают все лучше всех, уверенно разбирают любые боеприпасы, крутят пассатижами «штуки» и тащат к себе в жилища «лесные сувениры», не забывая хвастать, что у них «кое-что эдакое» имеется. Они не помнят о том, что снаряд или граната предназначены для убийства; не принимают во внимание, что патроны в карманах и прочая ржавая экзотика однажды обязательно вызовут интерес у соответствующих структур. А уж любители двинуть за малую сумму найденные военно-исторические артефакты скорее рано, чем поздно получат массу впечатлений от смены обстановки на более спартанскую. Нельзя брать вещи у мертвых - придется возвращать когда-нибудь. Я не беру. И никому не советую.

За Птенчика

Самое интересное для меня - рассказы немногих оставшихся в живых очевидцев. В январе этого года мы приехали в населенный пункт Глухое Демидово. Оно действительно глухое: дорога отсюда ведет в старый дремучий лес с болотами и озерами. Глухое Демидово было мощным опорным узлом: его обороняли несколько рот, артиллерия и минометы, в селе неподалеку стояла гаубичная батарея.

Увидев наши фотокамеры, жительница Глухого Демидова Василиса Александровна влет определила нас как «корреспондентов» и сообщила, что приезжали сюда одни такие «в прошлом годе». За выборы агитировали. Спрашивали про Горбачева и Ельцина, на что немедленно получили ответ: если бы она лично выбирала, как жить, то повесила бы Горбачева на одном конце деревни, а Ельцина на другом. И был бы у них праздник сельский. За что их вешать - я не уточнял, наверное, за шею.

Мы рассказали, зачем приехали. Василиса Александровна при слове «немцы» мгновенно переменилась в лице. Ни одного матерного слова я от нее не услышал, но тем злее был ее монолог. Немцы повредили ей глаз, и еще много разного пережить пришлось. Помнит все. Но с расспросами порекомендовала обратиться к «Петьке», «Митюше» и «Яше». Одного из них мы нашли в постели - старый уже дедушка, узнав, что мы спрашиваем «про войну», быстро вскочил и нарядился в валенки. Дождались и деда Петра. Они и рассказали про камень, которым мы интересовались, -огромный, размером с дом, валун возле села, раздробленный на куски.

По краям деревни, занятой немцами, были вырыты траншеи и целая сеть бункеров. Стреляли отовсюду; жители и немцы перебрались в блиндажи и норы. Красноармейцы в километре-двух окопались на старом кладбище, а под валуном выкопали какую-то полость и устроились там с ручным пулеметом и снайперской винтовкой. Незадолго до этого пришло в Глухое Демидово немецкое пополнение, человек 10-15. И был среди них совсем молодой солдатик, немцы его называли Птенчиком. Снайпер этого Птенчика застрелил, немцы обозлились: закатав пушку в дом, прямой наводкой долбили в камень, добавляли из минометов, а издалека этот обстрел поддержала гаубичная батарея. Затем предприняли контратаку, заложили под камень взрывчатку и раскололи его; воронка и осколки до сих пор на месте.

А снайпера взяли в плен. Деды запомнили азиатские черты загорелого лица - рассмотрели, когда немцы его вели. Загар отдельно отметили: дескать, лицом темен был. Наших убитых тоже собрали жители деревни- похоронили так, что до сих пор толком понять нельзя, где именно. Вроде бы в огороде одного из домов, но на этот счет имеется много мнений и все разные. Пока не нашли.

Или вот история: один из наших собеседников на костылях (до войны у него что-то нехорошее с ногами приключилось) стоял перед двумя немцами, трескавшими суп из котелка. Стоял и смотрел, а немцы смотрели на него. Потом слили в один котелок все недоеденное и парню протянули - поешь, малец, - не забыв, конечно, в котелок нахаркать. Мальчик костылем котелок поддел да на немца и перевернул. Тот за пистолет. Но кто-то из офицеров это заметил, что-то рявкнул, солдат поставил по стойке «смирно», - так и остался хромоножка жив, убежав от немцев на костылях. А потом этого мальчика, загибавшегося от фурункулеза, немецкий врач из гарнизона, как умел, прооперировал и вылечил.

Были в деревне и свои полицаи. Отступая, немцы их с собой не приглашали. Двум дали после войны лет по десять, а один все же сбежал: доехал аж до Америки, откуда и прислал зачем-то односельчанам письмецо.

Вернувшись домой, я нашел в архиве сводок советского Информбюро:

«Гитлеровцы ограбили поголовно всех жителей деревни Глухое Демидово. В первые же дни немцы забрали у крестьян скот, хлеб, овощи и другие продукты и обрекли население на голодную смерть. Всех мужчин и женщин, а также детей заставляли работать на строительстве укреплений по 14-16 часов в сутки. Фашистские изверги издевались над крестьянами и ввели наказания розгами. За непродолжительный срок в деревне умерло от голода свыше 40 человек». Утреннее сообщение от 25 января 1943 года. Все так и было.

Ничего не закончилось

Много на дорогах вокруг Демянска «вечной памяти». Братские могилы, а сверху - самодельные обелиски с именами и фамилиями. Украинскими, белорусскими, казахскими, грузинскими, татарскими, узбекскими, латышскими, армянскими… Больше всего русских. Многие памятники сделаны на свои средства, руками тех же поисковиков.

А в новгородской земле под обелисками лежат бойцы и командиры, ими же найденные.

Для погибших при разминировании Демянска саперов следопыты сварили из остатков мин и снарядов символический «взрыв». Экипажу погибшего бомбардировщика соорудили памятник из найденных на месте крушения авиапушек и бомб, а на месте гибели танкового экипажа водрузили восстановленную танковую башню на кирпичном основании.

Но поставить памятник - далеко не все. За ним нужен глаз да глаз. Иначе звезду красную с обелиска отломают, плиту с именами погибших по пьянке бутылками расколют или ограду, сваренную из щитов от «максимов», растащат на печные заслонки.

А что поделать - и сегодня идет война, только другая, так ее и растак.

* ВОИНСТВО *



Александр Храмчихин

КВ-1. Фермопилы

Безвестный сержант оказался эффективнее генералов





Путник, весть отнеси
всем гражданам Лакедемона:
честно исполнив свой долг,
здесь мы в могиле лежим.



Несчастная девушка-комсомолка Зоя Космодемьянская поджигала деревенские дома, чтобы немецким оккупантам стало негде жить в лютые морозы зимы 41-го. Только русским крестьянам из-за этого тоже становилось негде жить. Они и сдали Зою немцам.