Приехал в Россию - понятное дело, на стройку. Бригадир у нас был земляк. Он получал нашу зарплату и потом распределял. Мы работали сначала месяц, потом три месяца - денег не было, только кормили. А потом он просто взял и исчез. А в милицию же не пойдешь, регистрации-то нет, а тогда ее сложно было самому делать, это сейчас стало легче. Про бригадира известно, что он дом в Таджикистане продал и в другую страну уехал - в Европу куда-то. Вот говорят, что нас русские фирмы обманывают, кидают - да, бывает, сплошь и рядом. Но здесь я не поручусь, что тогда нас обманула именно фирма, - мне кажется, они зарплату нашу по-честному отсчитали земляку, а он всех надул. Я вообще никогда теперь не иду на работу, если знаю, что там заправляют мои земляки, узбеки или киргизы. Почему-то дома все ведут себя как надо, а приезжая, скажем, в Россию, начинают думать только о себе и собственной выгоде. Я регистрацию раз делал через земляков - так мне фальшивую подсунули, ксерокопию какую-то, проблем от нее столько было!

Если бы была такая возможность - я бы не уезжал; очень по дому скучаю, по родным, но насовсем обратно возвращаться не собираюсь. В Таджикистане у меня есть все права, уважение, только денег нет, жить не на что. А здесь прав, в общем, у нас нет, зато можно жизни учиться, и домой чего-то отсылать. Я пока сюда не прибыл, можно сказать, мира не видел; разве что в армии служил в Душанбе. Но никогда не жил в странах, где настолько все по-другому, чем в Таджикистане. Поверьте, я поначалу не мог понять, зачем носить с собой паспорт и ставить регистрацию, почему постоянно документы проверяют. Даже в Китае такого не было - я единственный раз достал паспорт, когда границу пересекал. Много в Москве узнал нового - плохого, хорошего, всякого.

Таджику в России в принципе одна дорога - на стройку. А я к этому глух абсолютно, строитель из меня плохой, если я что и знаю хорошо, так это автомеханику. Но на сервис устроиться невозможно, просто не берут таджиков, и все. Я поработал в одной строительной бригаде, в другой, а сейчас наконец-то перебрался за город, живу в деревне, помогаю там всем по хозяйству: заборы чиню, электричество, сторожу, ну и прочее в таком роде. Есть здесь люди, русские, которые помогают, - спасибо им за хорошее отношение. Живу в сторожке. В городе опасно и смотрят косо, и думаешь только, как бы не побили и в милицию не забрали. А на деревне лучше - никому не важно, откуда ты. Пообедать могут позвать запросто - в Москве такого быть не может. Жить здесь хорошо, только зарабатывать не получается - я вот даже на билет накопить не могу уже несколько месяцев.

Я, на самом деле, учиться хочу. В Автодорожный институт бы поступил с удовольствием, очень автомобили люблю. Из-за нищеты я так в институт и не пошел, хотя аттестат у меня был - одни пятерки. По английскому была четверка - и то потому, что язык в школе вел отец, своему сыну «отлично» ставить у нас неприличным считается. Отец мечтал, чтобы я в Америку съездил - съезжу когда-нибудь, обязательно.





Нина Андреева, 51 год. Город Цхалтубо, Грузия



Мы - русские. Мама из Орловской области, их во время войны эвакуировали, она в Грузию попала. Потом кто-то вернулся из эвакуации, кто-то нет. Мама вот в Грузии осела. Мы с сестрой уже там родились, там и выросли. Сестра, правда, в 20 лет в Россию уехала. Она спортсменка была, на сборах с парнем познакомилась, вышла за него замуж и к нему уехала, в Волгоград. А я всю жизнь в Грузии прожила. Видите, я уже почти двадцать лет здесь, а у меня до сих пор грузинский акцент. Мама 50 лет в Грузии прожила, а по-грузински слов десять только знает. А я с детства по-грузински говорю. Это тяжело очень, потому что меня тут все за грузинку принимают. А как в России к грузинам относятся, сами знаете.

В девяностом-девяносто первом годах все началось. Там стали русских ненавидеть. У меня сына чуть не избили на улице. Подошли подонки какие-то, говорят: «Русский?» Олежек им по-грузински ответил, они отстали. А других детей били в школе. Стреляли по ночам на улице. Это в Грузии! Вы не понимаете просто, какой шок был. Там же все со всеми мирно жили всегда. У мамы во дворе в одном доме русские жили, армяне, греки, грузины, турки - кого только не было. Никогда никто не ссорился! А тут раз - и все как с цепи сорвались. Чтоб они сдохли все, политики эти!

В общем, продали мы все за бесценок и в 1992 году поехали к маме на родину. Ну, грех жаловаться, устроились. Дом тут купили, отремонтировали его, все удобства сделали. С работой плохо было, но я устроилась в больницу бухгалтером. Мужа тоже в больницу устроила, завхозом. Сына медбратом, он медучилище закончил. Денег мало платили, но в деревне проще жить, огород есть.

Только мужики мои спиваться стали. Как у вас в России пьют! В Грузии никогда так не пили. Все через бутылку, все! Что-то сделать - бутылка. Как вечер - так напиться. Вся деревня - алкаши, и мои туда же. И так денег почти нет, а они их еще и пропивают. А потом еще и в больнице сокращение было, уволили меня. Пришлось нам ехать в Москву зарабатывать. Бухгалтером устроиться нереально, конечно. И прописки нет, и возраст не тот. Стала ремонт делать. Э, я же профи почти! Я дома, в Цхалтубо, знаете, какой ремонт сделала? Две квартиры купили смежных, перепланировку сделали, все как конфетка было! Все сама делала, с мужем, никто не помогал! Паркет только класть мастера звали. Тогда еще слова такого не знали - «евроремонт», а у нас уже все было. Десять лет ремонт делали, по вечерам и выходным. Только закончили - продавать пришлось. Потом тут в деревне дом ремонтировали. Тоже сами, откуда в деревне рабочие, да и денег на них не было. Была развалюха, мы из нее такой коттедж сделали, со всеми удобствами! Ни у кого такого нет. Ну и вот, поехали в Москву, стали работать. Штукатурку положить, покрасить, обои поклеить. Неделю тут, на выходные домой. Тут ехать недалеко, на ночном поезде часа четыре. Уже третий год так, сейчас у нас бригада целая, мы с Валико руководим. Сын в магазине большом на складе работает. Ничего устроились, слава Богу.

Вот говорят: «понаехали в Москву за длинным рублем» - а что еще делать остается? Больше нигде и не заработаешь. От хорошей жизни разве едем? Была бы моя воля, я бы никогда из Цхалтубо не уехала. Никогда! А нас из родного дома выкинули, и никому мы теперь не нужны. Там мы чужие, тут мы чужие. Там мы оккупанты проклятые, тут мы чурки нерусские. Так и будем до смерти мыкаться.



Записали Мария Бахарева, Павел Пряников, Евгений Клименко и Алексей Крижевский

* ГРАЖДАНСТВО *



Олег Кашин

Богородский киберпанк

Двойное самоубийство в подмосковной деревне

I.

«Она была очень тяжелым человеком», - вздыхает тринадцатилетняя Аня из квартиры номер семь, когда я спрашиваю ее о Даше Лохмачевой. Молчит с минуту, а потом начинает рассказывать ужасы.

Ужасов, строго говоря, всего два - зато какие. Во-первых, когда Аня была в гостях у Даши, Даша съела целую банку варенья, а потом сказала своей маме, что варенье съела Аня. Во-вторых, когда Аня в следующий раз зашла к Даше, и девчонки пошли гулять, Даша забыла выключить воду в ванной, затопила всю квартиру, а маме сказала, что это Аня включила воду, и с тех пор Аню к Лохмачевым не пускали. В общем, Даша Лохмачева, несмотря на свои неполные пятнадцать лет, действительно была очень тяжелым человеком.

Я спрашиваю Аню, почему же тогда ее сосед, двадцатилетний Максим Парахин полюбил эту ужасную девочку. Аня вздрагивает: «Кого полюбил?»

II.

О том, что причиной двойного самоубийства стала несчастная любовь, в селе Богородском Рузского района Московской области знают все. Кто-то даже вспомнил, что Даша влюбилась в Максима еще давно, когда ей было шесть лет, и потом, как принято писать в желтой прессе, детская привязанность переросла в нечто большее.

А в ночь на 28 марта парня и девочку нашли мертвыми у вышки сотовой связи рядом с богородским кладбищем. Вышка обнесена колючей проволокой, и на этой проволоке висело тело Максима. А Даша лежала рядом, на земле.

Кто- то еще говорил, что влюбленные спрыгнули с вышки, взявшись за руки. Это, конечно, неправда, но все-таки очень красиво.

III.

«Кого полюбил?» - спрашивает меня Аня, и я тоже вздрагиваю, потому что в Богородском все знают о том, что случилось с двумя влюбленными. Услышав имя Даши, Аня смеется: «Ой, ну бросьте, какая там любовь».

Максим работал в Москве, охранял супермаркет. Работа была - сутки через трое, то есть каждые три дня Максим садился на автобус, ехал в Тучково, потом полтора часа на электричке и потом еще полчаса на метро. Приезжал домой, отсыпался, а потом заходил к Ане за новыми компьютерными играми и рассказывал ей о своей личной жизни. «Девчонки его любили, - объясняет Аня, - а он их как-то презирал. Хвастался мне - а я вот с этой трахался, и с вот этой, и еще вон с той, которая из Николаевки».

Богородское находится в самом конце дороги, отходящей от Минского шоссе, у поворота на знаменитое Петрищево - там на повороте еще памятник Зое Космодемьянской стоит. Вдоль дороги - маленькие деревни с одинаковыми названиями - Ново-Николаевка, Ново-Ивановка, Ново-Михайловка. Даша была из Ново-Ивановки.

«Они познакомились на танцах в субботу, а в четверг вечером уже прыгнули. Я не думаю, что у них там все серьезно было, Максим после тех танцев успел мне про двух других девчонок рассказать, а в Ивановку он в те дни не ездил», - в любовь с первого взгляда Аня явно не верит.

IV.

Дом Лохмачевых в Ново-Ивановке стоит прямо у заброшенной водонапорной башни, где любят тусоваться местные подростки. О том, что на танцах в Богородском Даша познакомилась с «та-а-аким парнем», она рассказала и Диме, и другому Диме, и Ивану. «Она даже говорила, что она от него беременна, но это она, по-моему, неправду говорила, - рассказывает один из Дим. - Я даже не знаю, виделись они после танцев или нет. Знаю, что по аське каждую ночь переписывались».

Водонапорная башня, наверное, в судьбе Даши какую-то роль сыграла - лет с десяти она часто говорила, что ей надоело жить, и однажды она заберется на эту башню и спрыгнет с нее, и тогда все поймут, кого они потеряли. «Просто у нее родители давно развелись, - объясняет другой Дима, - и она так свою мать шантажировала, когда ей чего-то хотелось. Вредная была очень».

Строго говоря, даже если бы Даша действительно собралась спрыгнуть с этой башни, у нее вряд ли бы получилось - даже поздно ночью в башне обязательно кто-то есть. Иван, например, прячет в башне от дождя мопед своего старшего брата - ну и вообще место людное. Если бы в окрестностях не было вышек сотовой связи, то прыгать было бы больше неоткуда.

V.

Галя, мать Максима, работала продавщицей в магазине; сейчас взяла отпуск, общаться ни с кем не хочет. Ее сменщица (свои фамилию и имя она назвала, но просила не публиковать) тоже говорит, что не хочет общаться, но выглядит это примерно так: «Не спрашивайте у меня ничего, все равно я вам не расскажу, что…» - и далее подробный рассказ обо всем, что произошло вечером 27 марта.

Во- первых, Максим в тот вечер несколько раз заходил в магазин за пивом -очевидно, для себя и для Даши, потому что при вскрытии было установлено, что и он, и она в момент смерти находились в состоянии среднего опьянения.

Во- вторых, называть гибель Даши и Максима двойным самоубийством, вероятно, не стоит -да, Даша покончила с собой, более того - прежде чем подняться на вышку, она позвонила своему отцу и сказала, что он ее больше никогда не увидит и она хочет с ним попрощаться, а Максим уже после того, как Даша спрыгнула с вышки, позвонил в милицию и сообщил, что Даша покончила с собой - насчет себя самого он ничего такого не говорил. Более того, у Максима, когда его нашли, была сломана рука, и судмедэксперты считают, что руку он сломал, пытаясь ухватиться за балку вышки - то есть пытался спастись, а с собой кончать не собирался. «Но это они так говорят, - заключает продавщица, - а я вот что думаю: прыгнул-то он все-таки сам. Решил, что затаскают потом, будут думать, что он ее убил».

Дальше женщина пускается в рассуждения по поводу причин случившегося. Танцы в клубе - только по субботам, в остальные дни клуб закрыт, и у молодежи, кроме пива, никаких развлечений нет, и даже если учесть, что пива подросткам в магазине не продают, они все равно как-то достают и его, и даже самогон, а Максим вообще был совершеннолетний, поэтому он имел право покупать пиво.

VI.

На сайте «Одинцово-инфо» через два дня после случившегося про Дашу и Максима написали, конечно, что они Ромео и Джульетта, и напарница матери Максима даже поругалась на форуме этого сайта с автором заметки: объясняла, что никакие они не несчастные влюбленные, а просто пьяные дети, которых некому было воспитывать. Но в сообщениях женщины был мат, и модератор их постирал, ну и пускай.

Собственно, вот вся история - мальчик познакомился с девочкой на танцах, потом четыре дня трепались по ICQ, потом напились пива и то ли спрыгнули, то ли упали с двадцатипятиметровой железной вышки. Понятно, что про Ромео и Джульетту из Богородского еще долго будут писать в газетах, а потом, когда родители погибших придут в себя, им наверняка обеспечено участие в ток-шоу «Пусть говорят» на Первом канале, и Бог бы с ним.

Сильнее всех неочевидных параллелей с шекспировским сюжетом здесь цепляет другое. Давно уже не редкое, вполне распространенное сочетание непроходимого дальнеподмосковного упадка (совхоз развалился, в лесах вокруг - сплошь заброшенные пионерлагеря, мода на коттеджные поселки до этих краев еще не дошла, потому что до Москвы все-таки далеко; подростки пьют самогон и пиво, рассекают на мопедах старших братьев, по субботам ходят в клуб на танцы - все как тридцать и сорок лет назад) и такой конкретной современности - ICQ-переписка, ругань на интернет-форумах (та продавщица, которая оставляла свои сообщения в форуме, - деклассированная тетка с двумя выбитыми передними зубами; она же - один из сорока миллионов интернет-пользователей, которыми сегодня так принято гордиться), предсмертные звонки по мобильному родителям и в милицию - ну и сама эта чертова вышка сотовой связи в десяти метрах от кладбища, на котором Дашу с Максимом и похоронили. Натуральный деревенский киберпанк, какая-то совсем новая, до сих пор мало кому понятная и мало кем изученная Россия.

Михаил Харитонов

Уехать из Мариуполя

Человек провинции в поисках центра



Стасик - хотя кому Стасик, а кому и Станислав Янович, - сидел в президиуме и посасывал черешок вересковой трубки. Трубка стоила долларов триста. Лицо стоило миллион долларов, то ли краденых, то ли фальшивых. Вполоборота, пожалуй, фальшивых, а посмотреть в глаза ежели - все-таки краденых. Из какого-нибудь бюджетного фонда.

Я сказал это Князькову. Тот глянул на меня с неприязненным удивлением и слегка отодвинулся.

Я только вздохнул. Князьков был, в сущности, неплохой парень. Но, вопреки фамилии, холоп.

Холоп, если чего - это не какой-то там подлец, черная душа. Нет. Просто человек, всегда и во всех случаях принимающий сторону сильного, особенно - если сильный силен официально, законно начальствует. Холоп любит всякое начальство и усердствует перед ним. Правда, холоп - плохой подчиненный, скверный слуга. У хорошего слуги есть две добродетели: верность своему хозяину и трудолюбие. У холопа нет своего хозяина, он и работать не любит. Он любит выказывать усердие - причем перед любым, в ком видит силу. Холопу мечтается, что начальник усердие оценит, освободит холопа от работы и возьмет к себе - приедаться, прикармливаться. За это холоп готов терпеть любые неудобства и тем более унижения. К тому же услуга его хоть и некузявиста, зато ничего не стоит. Более того, если холоп получит вдруг какую награду за усердствование, то теряется и начинает гадать, что начальник-то, небось, ненастоящий.

Стас был настоящим начальником, во всяком случае, он так держался. Этого было достаточно, чтобы Князьков его держал за человека, а меня - за врага человека.

Врагов начальства холоп не понимает и чурается. В лучшем случае считает дураками, в худшем - ненавидит как нарушителей правильного порядка. Чаще всего старается держаться от них подальше, отодвигаться, как отодвинулся от меня Князьков. Впрочем, есть опасная разновидность холопов, которых кличут холуями: те любят сами напасть на нарушителя - опять же не столько покорыстоваться, а просто чтобы почувствовать свою причастность к силе и власти: «Ну кто тут на нас с хозяином, вот мы вам сейчас». В таком случае холуй может насвоевольничать, напасть без команды, и не на того, на кого следует. Хотя окоротить холуя проще простого, цук - и вся недолга. Но спускать с поводка холуев иногда все-таки приходится, иначе негулянные зверушки начинают скучать… При Станиславе Яновиче уже завелась пара холуев, но в зале их не было.

Князьков же был все-таки безобидный, беззлобный человек. Он просто боялся, что я замажу его соучастием в неуважении того, кто в силе, вот и показывал - нет-нет-нет, я тут ни при чем.

А само действо было небезынтересным. Это был так называемый кон, он же конвент - так называют профессиональные сборища работников меча и магии, робота и звездолета, то есть литераторов фантастического жанра.

Вручалась премия, присуждаемая то ли от имени, то ли под эгидой, а может и под омофором литобъединения консервативных писателей-фантастов. Консервативная фантастика - это по тем временам (уже не ельцинским, но еще близким) звучало вызывающе оксюморонно. Для закрепления эффекта фантасты-консерваторы поименовали свою организацию «Траншеей». Это был радикальный жест. К тому же других активов, кроме радикальных жестов, у объединения все равно не было. За ним не стояло ни спонсорских денег, ни контактов с какой-нибудь всесильной мэрией или хотя бы влиятельной управой, да и в фэнтезюшной тусовке оно не воспринималось всерьез.

Так что неудивительно, что церемония происходила в подмосковном пансионате, драном, как пенсионерская кошка.

Зато возня вокруг премии была настоящей, это сообщало номинациям цену.

И мой сборничек был тоже номинирован, и меня даже предупредили, что чегой-тоть дадут, какую-нибудь «Малую Траншею» второй степени, как интересному обещающему молодняку, лахедре желтохвостой.

А вот Стасик был кем угодно, но не лахедрой.

I.

Станислав Янович Зеньковский сам был не прост, и не из простой семьи. Отец его был генерал, не нынешний, советский. Генералов тогда было мало. Мама, в свою очередь, имела серьезные связи во всяких кругах и сферах. В Мариуполь их занесло хитрым путем - до того семейство обитало в Восточной Европе, так что маленький Стасик родился то ли в Германии, то ли в Венгрии, а потом еще успел попутешествовать с семьей. Так что по складу своему он никогда не был мариупольским провинциалом. Это важная черта - она есть у многих покорителей столиц.

Отдельная смешная строчка - про кровь. Русской крови в нем было ноль целых ноль десятых. Это не мешало ему измладу быть отчаянным патриотом своего Отечества - как не помешало впоследствии перестать им быть.

В советском Мариуполе было тепло, но скучно, не было места подвигу. Стас довольно быстро перезнакомился со всеми сколько-нибудь интересными для себя людьми - тогда он музицировал, пытался собрать группу, дать жару и показать класс, но не сложилось, не нашли бас-гитариста или просто надоело. Когда забрали в армию, не сопротивлялся, даже порадовался: он чуял, что нужно куда-нибудь вырываться.

Послали его, однако, в Афган.

О военных своих подвигах Стас - отдадим должное - предпочитал не особо распространяться, хотя в известных ситуациях - когда надо было произвести впечатление - пил «за тех, кто в стропах», и в биографических справках аккуратно указывал воинскую профессию. Причина была простой и очень достойной: он не собирался этим заниматься дальше. У него были на жизнь другие планы.

Книжки он читать любил, но насчет писать самому - задумался не прежде, чем попробовал себя в торговле пиломатериалами (и чуть не сел, спасибо, папа поднял связи). Потом поработал инструктором в местном фитнес-центре, откуда пришлось срочно делать ноги (по его словам, местный авторитет заподозрил его в связи со своей лялькой, Стас как-то отмазался, а могло выйти совсем даже нехорошо). Потом вляпался в какие-то перевозки, «фуры», и все что-то не сходилось, несмотря на боевую лихость. Мешала также украинизация, в ту пору не такая свирепая, как сейчас, но все-таки неприятная.

Но главным было даже не стечение неприятных обстоятельств. Зеньковскому все было скучно. Нет, хуже того, он чувствовал, что засыхает. Надо было что-то делать.

Умные люди говорили одно: если у тебя кризис - перебирайся в Москву.

II.

Москва. Покажите мне то, что в этой Москве можно любить. Нет, не надо кошелек расстегивать. Это-то понятно. За этим тянутся в Москву поезда, набитые смуглыми людьми, плохо говорящими по-русски. Они знают, куда едут и чего хотят от этого города. Их встретят на вокзале, поведут, подселят, проинструктируют, дадут - кому метлу в руки, кому битый «Москвич», кому прилавок, в зависимости от ситуации. Некоторые так и будут шваркать метлой в черной зимней ночи, замерзая под стенами панельных девятиэтажек. Другие приподнимаются, богатеют, покупают квартиры и завозят родню. Некоторые занимаются нехорошими вещами, иногда попадаются. Их выкупают важные, иссиня выбритые уважаемые люди, владельцы торговых центров, рынков, клубов. Все они, от дворника до самого уважаемого человека, твердо знают: Москва - это деньги, доступные женщины, хорошие вещи, Шереметьево-2. Чего еще надо.

Надо понять. Зачем в Москву русскому человеку, которого тут не ждут, который не хочет рыть землю носом, извлекая пользу? Зачем - рискуя, оставляя семью, работу, какое-то с трудом и муками завоеванное положение, место под низким, но все-таки солнцем?

Едут за жизнью. Как сказал один такой понаехавший - из Кишинева, жил в Красноярске, приехал поступать в МГУ на филфак: «Жить в Москве невозможно, но жизнь есть только в Москве».

Это точно. Жить в Москве нельзя, особенно если ты никто и звать тебя никак, и надо цепляться за каждую трещинку, чтобы не вынесло в черную зимнюю ночь. Но жизнь - только здесь. Больше ее в России нет. Говорят, ее видели в Петербурге, но Петербург весь выдумка, приехать туда по-настоящему нельзя, разве только Шевчуку вроде бы удалось на каком-то специальном поезде, на медном волке через гремучую Ладогу. Закрытый, холодный, тесный социум - во всяком случае, так кажется со стороны.

А вот в Москву, как ее ни кляни, приехать все-таки можно.

Впрочем, попробуем обойтись без поэзии, перейдем на бытовую социологию. Понятно, что именно Москва является крупнейшим - можно сказать, единственным - центром в России, где сосредоточена львиная доля человеческой активности, начиная экономической и кончая культурной. Здесь находятся Газпром и МГУ, здесь выпивается львиная доля поставляемого в страну французского шампанского и публикуется основная масса непопсовой литературы. Здесь можно сходить в Третьяковскую галерею и потом в стриптиз-бар, где тоже кое-что показывают. Но главное: в Москве - жизнь.

То есть, иными словами, продуктивное общение.

III.

Посидеть, покалякать, по водочке, еще по одной. Этого хватает, даже за Полярным кругом. Русские - довольно общительный народ, несмотря на холодную северную кровь. Но есть общение и общение - разница тонкая, но на практике очень ощутимая. Примерно как между торговлей в прибыль и торговлей в убыток. Вроде тот же прилавок, те же помидоры, те же покупатели. В конце дня ящики пустые, в кармане пачка мятых денег. Все решает соотношение - сколько стоили помидоры, сколько их осталось, сколько превратилось в мятые бумажки, сколько этих бумажек надо отдать. Выходит плюс или минус. Если постоянно получается минус - дело швах.

Общение - тоже обмен, пусть и словами. Но обмениваться можно по-разному. Например, обмен матюгами, обмен жалобами и обмен идеями - это разные обмены. У обменявшихся матюгами («Ты мля» - «Да пошел ты»), даже если дело не дошло до мордобоя, как минимум, портится настроение. Это, так сказать, взаимное разорение. У обменявшихся жалобами торговлишка так себе. В лучшем случае она выходит на ноль: несколько повышается настроение (не у меня одного все плохо), но понижается отношение к миру в целом (оба думают: у всех все плохо, в каком же дерьмище мы живем). У обменявшихся идеями, особенно если идеи подходят друг к другу, может завязаться и какое-нибудь общее дело. Но даже если не завязывается - все равно оба уходят окрыленные (оба думают: меня наконец-то поняли, а я услышал офигенскую вещь). Это и есть продуктивное общение: игра с положительной суммой.

Перебивочка, но важная. На что тратится эта прибыль? Вообще-то по-разному. Хорошее знакомство можно при известной ловкости превратить и в деньги. Но главное не это. Невидимый прибыток от общения идет на личностный рост.

Не, ну я понимаю, что такие слова всерьез говорить нельзя. Мы тут все взрослые циничные дяди, «личностный рост» - это из попсовых книжечек для девочек-чувствашек, томимых недотрахитом, да? А вот не надо, не надо морщить нос. Это словосочетание довольно точно описывает некую вещь. Личность - вполне себе существует, ее не Черчилль в восемнадцатом году придумал, она вообще у людей есть, даже у охранников в супермаркете, вы только представьте себе. И она, личность, бывает разного, так сказать, размера. Маленькая, побольше, большая. Кстати, это не имеет отношения к тому, «хорошая» она или нет. Плохой человек может иметь очень развитую личность, а хороший - малюсенькую. Правда, и добро от него будет малюсенькое, не добро, а так, доброта… Но это в сторону.

Так вот. Личность питается опытом, а растет от продуктивного общения. В той среде, где есть витамины и удобрения. Для кого-то это накуренная кухня, для кого-то - подвал, для кого-то - клубная зала. Впрочем, главное - люди. Те, с кем общение получается, выходит в плюс. Тогда человек, так сказать, растет. Становится интереснее, умнее, иногда даже лучше. И наоборот - если этого нет, он начинает загибаться. В самом прямом смысле этого слова: спинка горбится, глазки тухнут, все начинает валиться из рук. Потому что скукоживается внутренняя сущность. На каком-то этапе - необратимо. Остается пить и смотреть телевизор.

Теперь внимание. Снова вспомним про - «послать», пожаловаться и обменяться идеями. Заметьте: послать по матери можно кого угодно, тут выбор богатейший, «любого бери». Пожаловаться на жизнь можно только другу или хотя бы знакомому. Найти человека, чтобы поговорить об интересном - о, это задача. Такого надо поискать.

Если же для выхода в плюс нужен не один человек, а несколько, задача становится чертовски сложной. Нужно приложить усилия, потыркаться, найти контакты, познакомиться, стать своим. Все это неудобно, отнимает время, стоит денег, и довольно часто печени, ибо в России пьют водку… Но главное, опять же, простите, усилия души. Ну да, опять пошлость, ну скажите иначе, вы же поняли.

Не теряйте нить: мы подходим к главному.

IV.

Обретенное общение должно заслуживать затраченных усилий, физических и духовных. Не стоит тащиться через заснеженные улицы, чтобы сказать пару глупостей и выслушать то же самое. Лучше выпить водочки с кем попало - не Бог весть какое хорошее занятие, но хоть что-то. Точно так же не стоит тратить годы на то, чтобы войти в кружок местных краеведов, возглавляемых истеричной дурой, тебя за что-то невзлюбившей. Очень сильно надо любить краеведение, чтобы годами тереться возле, ага-ага.

Увы. Россия - страна больших расстояний. Большие пустоши, по которым ходят, выбиваясь из сил, люди. Ища друг друга - и не находя, как правило (или находя уже слишком поздно).

Есть такое слово - «глушь». Это когда ни до кого не докричишься, сколько не надрывай глотки. Если кто и есть, то слишком далеко.

Все, приехали.

В России главная проблема - эта самая глушь. То есть невозможность натянуть социальные сети, наладить продуктивное общение. На которое тратишь меньше усилий, чем получаешь взамен результата. Выходишь в плюс. Вот этого у нас нигде нет. Глушь, степь, ни до кого не докричишься. Разжигаешь огонек, а его никто не видит.

Если бы было так везде, Россия была бы безнадежно провинциальной страной.

Ибо провинция, она же глушь, гребеня и так далее, описывается точной психологической формулой: усилия, потраченные на налаживание общения, больше, чем достигнутый результат.

Такие места сидят обычно на какой-нибудь информационной игле, создающей хотя бы иллюзию общения с кем-то. В России это, как уже было сказано, телевизор плюс водка (ибо без водки телевизор смотреть с каждым годом все труднее). Для продвинутых есть книги, они отчасти заменяют это самое. Хотя даже самая большая библиотека - все равно глушь, и даже самые отъявленные отшельники и книжные черви оставляли после себя обширнейшую переписку… Еще, говорят, можно Богу молиться. Ну, не знаю - может быть. Не задевать же чувства верующих.

Так или иначе, Россия сейчас - в основном глушь. Кое-где теплится жизнь: люди как-то собрались, склеились, наладили кое-какое взаимодействие. Где-то этого больше, где-то меньше. Но есть все же место, о котором все знают: вот тут да, тут достаточно людей, денег и прочих ресурсов, чтобы продуктивное общение налаживалось относительно быстро.

Это Москва. Там можно найти все, но самое главное - можно найти своих. Попасть в свой мир, где уже можно что-то делать, как-то развиваться. Заниматься своим делом, в чем бы оно не состояло - бизнес, философия, современное искусство, политика или экстремальный спорт. И вырасти до своего натурального размера.

Более того: в наше технически просвещенное время можно сначала отыскать своих, а потом уж ехать в Москву.

V.

О существовании электронных сетей я узнал на втором, что ли, курсе: в МИФИ это дело вел Васильков, тощий, ехидный, длинноногий и длинношеий, я лекции его любил - читать он умел, - но сам курс слушал вполуха: ясно ж было, что предмет имеет ценность чисто теоретическую, ибо какие, к свиньям, у нас в СССР сети, кроме военных? Если бы я слушал курс повнимательнее, а еще, чего доброго, увлекся б, то, глядишь, моя судьба сложилась бы сильно по-другому. Не жалею, нет, но все-таки.

В восемьдесят девятом в России уже был интернет. Чуть-чуть, но на ГКЧП хватило.

Потом еще было ФИДО. Я там не был, я был занят другим.

Интернет я завел в девяноста восьмом…О черт, почему я сижу посреди ночи за компом, посреди такой же, как тогда, весенней ночи, и стучу, как дурак, в клавиатуру, как в дверь, за которой давно уже нет никого; мне бы перо, чтобы порвать бумагу, и зачем я это пишу, и зачем я это помню, замнем для ясности, отвлечемся на технические подробности. Провайдер «Зенон», кроликом верещащий и змеей шипящий модем: «йййиии… хррррщщ», и потом в окошечке «Проверка имени пользователя и пароля», и дальше счастье - «Вход в сеть». «Обнаружен узел Web. Ожидается ответ». Ответ приходилось ждать минут по десять, связь по телефонным линиям, хреновая связь, мокрая веревка, на которой висят пакеты данных. Дерг, дерг, дерг. В бродилке вырисовывается полотно форума. Это место, где можно, наконец, поговорить.

Роль интернета в становлении русских социальных сетей трудно преувеличить. Он, впрочем, везде сработал одинаково, но тут не было совсем ничего, и вдруг образовалось что-то. Появилась возможность найти людей, которых интересует примерно то же, что и тебя. Это было чудо, к которому долго не могли привыкнуть.

В Мариуполе интернет завелся, понятное дело, позже. Если в Москве уже вовсю кипела жизнь, то там только-только появился первый, что ли, провайдер - ну, может, второй, пусть кто-нибудь другой напишет историю мариупольского интернета. Так или иначе, Стаса занесло в провайдерскую контору: он к тому моменту был владелец белого ящика с четыреста восемьдесят шестым процессором, который он умел разбирать и собирать. Остальное он рассчитывал освоить по ходу дела.

В принципе у него это получилось. Правда, большую часть времени он, пренебрегая служебными обязанностями, тратил на хождение по сети. Его все больше увлекала литература.

Литературные тусовки были к тому моменту не столь разнообразны, как сейчас. Патриотические же литераторы имели всего несколько точек сбора. В некоторых местах появляться не хотелось вовсе: хозяева не внушали доверия. Например, был такой сайт с сомнительной вывеской «Золотопогонник. org», популярный среди радикально-патриотической публики. Содержал его некий юноша из Америки с характерным именем Миша Парус. На сайте занимались тем, что ругательски ругали единокровников этого самого Паруса, в чем, собственно, и состоял весь патриотизм. Потом Парусу надоело валять дурака, и лавочку он прикрыл… Еще были какие-то безумные сборища коммунистов, в ту пору многочисленных - у них всегда все почему-то ломалось в самый неподходящий момент.

Стас со своими убеждениями быстренько обошел все эти злачные пастбища, после чего осел в «Кружале».

Сайт «Кружало. ru» завел писатель Николай Юрьев. Сейчас он тоже пишет, книжки его лежат на специальных полочках, это уже жанр - «юрьев», с маленькой буквы. Один из основателей русско-славянского фэнтези (это когда мужики в шкурах с именами Светозар и Вырвибог крушат каменной сбруей иноземственную Бабу-ягу), в дальнейшем он проделал сложную эволюцию, о которой пусть пишут знатоки соответствующего раздела отечественной беллетристики. Так или иначе, тогда других не было, Юрьев был первым. Он вообще старался быть первым, не отставать, выдумывать новые кунштюки - что вызывало уважение даже у тех, кому его литературный дар не казался значительным.

На этом самом сайте - точнее, на его форуме - Зеньковский выложил свои первые, не слишком аккуратные, рассказы. Там же он завел знакомых, одни стали друзьями, некоторые партнерами, а некоторые, как уже было сказано, холуями. С хозяевами сайта он тоже простроил отношения - умело, шаг за шагом, приручая их, приучая к себе.

У него уже была цель. Выбраться из Мариуполя, зацепиться в Москве, после чего приступить к ее покорению.

Но сначала надо было выбраться из Мариуполя.

VI.

По словам людей знающих, самым сложным моментом в жизни провинциала, нацелившегося на столицу, является именно переезд. Все цепляется и не пускает: дела, семья, обстоятельства. Вырваться можно броском, обдирая бока. Так обычно все и выдирались, потом годами вытаскивая из боков колючки.

Стасу еще повезло. Он сумел реализовать имущество и рвануть с достаточной скоростью, чтобы не оставлять следов. По его собственным рассказам, он переходил российскую границу нелегально, в тренировочных штанах, вооруженный заточенным австрийским штыком, которым его дедушка рубил капусту. Штык он потом вроде бы продал коллекционерам, а историю описал в рассказе, добавил зомби и инопланетянина и продал в фантастический журнал.

Здесь, в Москве, его уже ждали ребята из той же тусовки. К тому моменту в «Кружале» Стас считался авторитетом, так что его довольно быстро приютили, нашли жилье, нашли работу. Впоследствии люди, устраивавшие все это, успели как минимум по разу со Стасом поссориться, потом помириться, потом расстаться, мирно или не очень.

Здесь должна начинаться сага о покорении столицы, растиньяковская повесть с хождением по трупам, предательством друзей, отречением от идеалов и обязательно с амурами и психеями, то бишь сексом и наркотиками. О ссоре с Юрьевым, поступлении на работу в издательство «ОМБИ-Пресс», о первом романе, об умелой, хотя и грубовато-напористой, организации шума и пиара, о вступлении в «Траншею» и завоевании там ключевых позиций.

Это все интересно, но это вы вообразите сами, благо алгоритмы стандартны. Стас еще вел себя получше иных прочих - например, не пошел в журналистику, ни в либеральную, ни в охранительную. Он писал книжки - споро, старательно, раз от разу ему это удавалось лучше. Авторский потолок его был виден, но в своей нише он укрепился.

К описываемому моменту за ним стояло пять напечатанных романов, публикации в престижной периодике, крепко сбитый фэн-клуб, быстро набирающий посещаемость сайт о фантастике, интересные предложения со стороны производителей компьютерных игр, а также завязки и дружбанство со множеством полезных людей. Ходили слухи про то, что Стасу дают позицию в одной очень крупной конторе, сладкое право издавать и быть изданным… Наконец, и эту премию тоже делал в основном он - придумал концепцию, нашел спонсоров, организовал дело, людям в радость и себе не в убыток.

Осведомленные люди, правда, знали, что в президиуме «Траншеи» Станислав Янович сидит последний раз.

С консервативной фантастикой Стас как раз собрался рвать: ему нужны были деньги и завязки с какой-нибудь всесильной мэрией или хотя бы влиятельной управой, ну и, конечно, положение в тусовке. Для этого он спешно менял убеждения с консервативных на правильные. Выражение лица его и отражало процесс линьки: кондовый патриотизм уже сошел, а миллион долларов еще не вполне прирос.

VII.

- Итак, - Станислав Янович постарался говорить потише, чтоб слушали, - «Малая Траншея» второй степени вручается…

Я подался вперед.

В этот момент у Яновича в кармане пиджака - серого в блестках - зазвонил мобильник.

Стас сделал утомленное лицо и приложил его к уху. Послушал, что-то сказал, на этот раз не стараясь говорить потише: тут уж ему было все равно, слушают или нет.

- Я извиняюсь, - сообщил он аудитории, - у меня сейчас дело. Мне дают «Бронзового коня».

Зал замер. «Бронзовый конь» был официальной наградой так называемого Супер-кона. Это мероприятие устраивали две литературные группы, с «Траншеей» открыто враждовавшие.

Супер- кон проходил тоже в Подмосковье, но в другом месте. До открытия его оставалось, насколько я знал из кулуарных разговоров, часа два. Успеть туда можно было, только если очень поспешить.

- Я поеду. Извините, - сказал Стас, убирая вересковую трубку куда-то в глубины пиджака и одновременно пробираясь к выходу. Проделывал он это как-то ловко и напористо, я прямо-таки залюбовался.

Два выражения на лице его склеились и как бы погасили друг друга. Теперь он выглядел просто на миллион долларов, безо всяких уточнений.

Кто- то в зале пробормотал пару слов и заткнулся. Было понятно, что слова тут бессмысленны. Стас уходил от нас в большой красивый мир, маленькая лузерская тусовка была ему даже не тесна. Эти люди дали ему все, что могли. Общение с ними -деловое, личное, какое угодно - ему больше не было нужно. И теперь он уходил от них, как Кристофер Робин от старых игрушек.

Стас шел между стульями, как человек, окончательно покидающий Мариуполь.

Павел Пряников

Неофициальная народность

Караимы хотят, чтобы с ними считались



Петр Семенович Кумыш рассматривает карту Воронежской области. «Да-да! Вот тут примерно проходила граница Хазарского каганата. Какую страну потеряли!»

Под «страной» он, однако, подразумевает СССР. Петр Семенович по национальности - караим. А «политически», как он сам говорит, - поклонник Хазарского каганата. Для него и Московия, и Российская Империя, и СССР - великие наследники великого Каганата.

Петр Семенович злится, что никому сегодня нет дела до Хазарии, и уж тем более до караимов. Маленькую национальность (2,5 тыс. человек на территории бывшего СССР) сложно использовать в каких-то политических играх, тем более что караимы долго оставались «неопределенной» нацией. Вроде не евреи, но их религия - караимизм очень похожа на иудаизм, за одним исключением - они не признают Талмуда. Вроде не русские и не тюрки, но оба больших брата всегда относились к ним если и не с симпатией, то нейтрально.

Михаил Михайлович Казас, бывший председатель московской общины караимов, рассказывает, что их родина - Алтай. Ветхий Завет и многие обычаи (соблюдение субботы, обрезание, некоторые религиозные обряды, арамейский как язык богослужений) караимы действительно переняли в VIII веке от евреев. Дальше была гибель Хазарского каганата в конце Х века, миграция в Крым и прозябание в безвестности до конца XIV века, когда князь Витовт вывез к себе в Литву около 400 караимских семей. С этого момента, как считают сами караимы, начинается их настоящая история.

Редактор газеты «Караимский вестник» Олег Васильевич Петров отмечает решающую роль засадного полка, состоящего из караимов и крымских татар, в Грюнвальдской битве, определившей поражение Тевтонского ордена в Восточной Европе. В качестве доказательства он демонстрирует серебряную монету в 50 литов, выпущенную в Литве к 600-летию государства, на одной стороне которой красуются караимский и татарский воины. В Литве, кстати, караимская община считается самой сплоченной, Казас полагает, что это объясняется ее государственным финансированием.

В Москву первые караимы начали прибывать в 1850-х годах. Уравнены в правах с русскими они были со времени завоевания Крыма Екатериной II. К началу XX века караимы фактически установили монополию в табачной промышленности не только Москвы, но и России. Самуил Габай основал табачную фабрику, которая существует до сих пор и называется «Ява», а купцы Дуван и Катык - фабрику «Дукат» (ее название представляет собой аббревиатуру из первых слогов их фамилий).

Хранительница самого обширного караимского архива, 91-летняя Тамара Сергеевна Бабаджан, рассказывает о том времени как о золотой поре караимской жизни. По ее словам, среди всех национальностей Российской империи у караимов был самый высокий процент офицеров - один на 500 человек (были и несколько генералов).

Золотая пора продолжалась в 1920-е годы. Одним из мест притяжения общины был ставший впоследствии знаменитым «булгаковский дом». Он принадлежал караиму и миллионеру Пигиту. Кстати, в романе «Мастер и Маргарита», как уверяет Татьяна Сергеевна, в образе домоуправа был выведен работавший домоуправом в этом доме караим Кискачи (в дополнение к литературной теме: Михаил Михайлович Казас доказывает, что и протопитом Остапа Бендера был один караим, живший по соседству с Ильфом).

«Была в Москве и кенаса, на Никитской, там, где сейчас театр „Геликон-Опера“. Наши предки арендовали квартиру под молельный дом, а потом в конце 20-х им эту аренду не продлили», - вспоминает Татьяна Сергеевна. У московской караимской общины с тех пор так и нет кенасы.

Так мы постепенно переходим к современности, но в разговоре все равно каждый активист караимской общины апеллирует к прошлому. 88-летняя Александра Ивановна Баккал вспоминает свое детство в общине Крыма: «Вот разве сейчас стиральный порошок? Мало того, что химия, все губит вокруг, так он еще и не отстирывает. А мы ведь тогда как делали? Покупали овечье курдючное сало, смешивали его с золой и долго варили из этой смеси мыло. Ничто не сравнится с его стиральными свойствами!» Александра Ивановна приехала из Крыма в Москву в 1938 году, закончила мехмат МГУ, вполне прижилась в городе, но то мыло не дает ей покоя.

Татьяна Сергеевна Бабаджан больше всего гордится благотворительной деятельностью своих предков. Например, в Крыму местная община всегда выделяла 10 000 рублей девушкам-бесприданницам. Еще было принято из специального фонда выплачивать стипендии студентам-караимам, а также пенсии вдовам погибших на войне солдат и офицеров.

Еще представители современной московской караимской общины очень любят рассказывать об учености своих предков. Они уверены, что по этому показателю караимы превосходили все национальные сообщества России. Караимы словно ставили перед собой цель доказать, что императорская семья поступила правильно, когда наделила караимов равными правами с русскими. Вообще, благосклонность царствующего дома - предмет особой гордости и нынешних караимов. Петр Семенович рассказывает: «В 1916 году в городок Кале приехал Николай II. И сам, без всякого приглашения, пришел в кенасу. Караимы экспромтом устроили службу в честь царя. И Николай спросил караимов, обязан ли он оставаться в фуражке, потому как в православной церкви он всегда ее снимает. Газан кенасы ответил ему: право в руках господина, но мы сами не должны обнажать голову в кенасе. Царь задумался, да так и не надел фуражку до конца молитвы. А спустя несколько дней он прислал в кенасу золотое кольцо с бриллиантом. Словно в извинение».

Петр Семенович с упоением повествует о «замечательных караимах». Оказывается, и медик Вишневский - караим, и балерина Анна Павлова, и Илья Джигит, стоявший у истоков советского кино и телевидения, и Ральф Бакши, президент Гильдии американских аниматоров. «Но особенно горжусь я тем, что единственным министром обороны, при котором не было дедовщины, был караим - маршал Родион Малиновский».

Власти СССР обратили внимание на караимов после того, как в 1984 году в журналах и сборниках Академии наук появилась серия статей «просионистского содержания». Караимы обратились с письмом к секретарю ЦК Зимянину, где писали, что «в статьях утверждается иудео-сионистский миф об этническом происхождении караимов и татов от израильтян». И далее замечали, что «эти публикации способствуют сионистской пропаганде и территориальным претензиям в случае „кризисных ситуаций“». Тогда власти сообразили, что караимскую общественность можно использовать в борьбе с сионизмом. Но началась перестройка, и караимы не успели воспользоваться этим шансом. До сих пор они не смогли законодательно зафиксировать свой статус и не значатся в официальном перечне малых и коренных народов России, на которых распространяется одноименный закон, дающий немалые преференции. Московские караимы не смогли добиться и религиозной реституции, у них до сих пор нет кенасы. А в 2000 году не стало главного спонсора караимов, парижанина Сарача, который в течение восьми лет поддерживал общину.

Сегодня надежды караимской общины связаны с новым председателем - Александром Евгеньевичем Майкопаром, известным музыкантом, заслуженным артистом России. Он добился за два года своего председательства, что московские власти стали рассматривать, пусть пока не де-юре, их общину наравне с другими национальными сообществами. «Я, например, регулярно теперь хожу на встречи начальника московских милиционеров Пронина с главами национальных общин», - говорит Майкопар.

Но Петр Семенович Кумыш уверен, что этого мало. По его мнению, московские власти должны были бы начать процесс хазарской консолидации. «Ведь есть же у них специальная программа по связям с соотечественниками! Даже на сербов деньги нашлись! Я считаю, что московские власти должны выкупить Крым - сердце Хазарии и самой России! Из Крыма и будет расти новый СССР!» - горячится он. Потом берет карту и показывает на какой-то населенный пункт в Крыму: «Это Чуфут-Кале, легендарная столица караимского княжества!» В скобках после Чуфут-Кале приписано от руки - «Москва-2».

* ВОИНСТВО *



Александр Храмчихин

Варвары в армии

Иностранцы и инородцы в качестве защитников России



Сначала в армии Римской империи служили только римские граждане, причем их туда призывали. И армия была практически непобедима, обеспечивая расширение империи и оборону ее границ. А потом Римскую армию полностью заменила наемная армия. Почти сразу после этого империя рухнула.

История совершила большой круг и начала повторяться.

Первым стал Иностранный легион Франции, созданный в 1831 году. Тогда это казалось довольно удачным ходом - набрать иностранных головорезов, чтобы они умирали вместо своих. До определенного момента это, действительно, было эффективно. К середине ХХ века выяснилось, что Иностранный легион стал наиболее дееспособным компонентом французских ВС. Если не вообще единственным дееспособным их компонентом. Потому что коренные французы перестали хотеть воевать. Что ярко проявилось во время Второй мировой. Сразу после нее ситуация сложилась вообще интересно. Более чем наполовину Иностранный легион стал состоять из немецких эсэсовцев. Им как-то все простили, лишь бы было кому воевать за остатки колониальной империи. Недавние эсэсовцы воевали за бывшего врага вполне старательно, но слишком много их полегло под Дьенбьенфу.

После этого в Иностранном легионе стали преобладать восточные европейцы. А основным полем боя стала Африка, бывшие французские колонии. Это было единственное место, где интернациональные головорезы могли славно погулять при ограниченном риске быть убитыми.

Однако в годы холодной войны и французская, и все европейские армии комплектовались путем призыва собственных граждан. Европейцы всерьез ждали советского вторжения. Вообще, сомнительно, что армии НАТО были столь же крепкими, как армия Римской империи на начальном этапе своего развития, но проверить это невозможно.

После того как тема советского вторжения утратила актуальность, европейцы (за редкими исключениями) с облегчением освободились от призыва. Англосаксы сделали это гораздо раньше, поскольку для них, заморских и заокеанских, угрозы прямого вторжения на их территорию не было никогда.

При этом надо понимать, что в любом процессе есть своя логика. Отказ от обязательной службы рано или поздно приведет к отказу от службы вообще. Особенно в случае, если внешних угроз нет (а для Запада сейчас, действительно, таковые не просматриваются), а основой национальной идеологии становятся пацифизм, гедонизм и постмодернизм.

Некоторые европейские армии уже сворачиваются до чисто символических размеров. Тем не менее, полного отказа от них пока не происходит по причинам политического и психологического характера (непривычно как-то без армии). То есть армия не нужна, служить в ней почти никто не хочет даже за деньги, а распустить ее пока не получается. Поэтому спасением снова становятся варвары. В смысле - иностранцы. Иностранный легион перестает быть чисто французским феноменом.

В британской армии быстро растет доля граждан стран Содружества. Имеются в виду отнюдь не гуркхи, благодаря которым Непал как раз ни в какое Содружество не вошел, и с которым Британия поступила по принципу «если враг не сдается - его покупают». Имеются в виду многочисленные представители бывших британских колоний в Азии и Африке, которые вместо самих англичан, не желающих больше служить вообще, пришли воевать за повышение своего уровня жизни и получение вожделенного британского гражданства.

Аналогичные процессы происходят и в Испании, для которой источником легионеров становится Латинская Америка. Общность языка и близость менталитетов сильно облегчают проблему вербовки латиносов, которые также идут воевать за лучшую жизнь (свою собственную, естественно). Ни за что другое они воевать не собираются, поскольку испанская армия ни с кем не воюет.

Больше всего в иностранцах, конечно, нуждаются ВС США. Ирак и Афганистан требуют увеличения численности личного состава сухопутных войск и морской пехоты, несущих основную тяжесть войны (и, соответственно, наибольшие потери), а численность-то, наоборот, уменьшается, поскольку граждане США не проявляют горячего желания увеличивать список этих потерь. Исключение составляют люмпены, которым все равно, и уголовники, которые идут в армию целенаправленно, чтобы потом опыт уличных боев, приобретенный в Азии, принести обратно в города Америки. Почему-то такой контингент не очень вдохновляет американское командование. И здесь спасением становятся иностранцы. Причем, в отличие от Франции, Великобритании и Испании, без всяких регионально-исторических предпочтений. Американцы гребут всех - латиносов, азиатов, африканцев, восточных европейцев. Разумеется, сюда идут наиболее отчаянные, слишком велик риск погибнуть. Но и приз - американское гражданство - тоже в высшей степени соблазнителен, за него можно рискнуть.

Естественно, иностранцы идут служить в западные армии не для того, чтобы умирать, а для того, чтобы жить, причем хорошо. И бытовые условия, и «тяготы и лишения службы» в этих армиях для них гораздо приятнее, чем повседневная мирная жизнь в собственных странах. При этом в большинстве случаев, ни в каких войнах им участвовать не приходится. Уж, в крайнем случае, можно рискнуть: долго в зоне боевых действий западники не держат не только своих, но и чужих. В итоге хорошая жизнь в армии открывает путь в еще лучшую мирную жизнь с новым гражданством. Потеря этой жизни не подразумевается, в худшем случае, она считается побочным риском, сравнимым с образом жизни у себя на родине (тем более, что многие граждане стран третьего мира, вербующиеся в западные ВС, имели криминальное прошлое). Подобная мотивация личного состава делает армию, мягко говоря, неустойчивой в случае по-настоящему серьезной войны. Кроме того, уровень образования иностранцев как правило очень невысок, что также снижает качество укомплектованных ими ВС.

Счастье сегодняшнего Запада в том, что внешней военной угрозы для него нет, поэтому варваризация армий ему ничем не грозит, кроме неудачи в какой-нибудь операции за тысячи километров от собственных границ.

В Советской армии иностранцы, разумеется, не служили, при этом она была многонациональной. В отличие от Российской империи, где значительная часть инородцев (неправославных неславян) в армию не призывалась, в СА призывали всех. И, конечно, равнозначными бойцы разных национальностей не были. Везде и всегда были исключения, но, в целом, высоко ценились славяне, прибалты, представители большинства народов РСФСР (волжских, уральских, сибирских), а из кавказцев - осетины и армяне. С остальными кавказцами, а также тувинцами и представителями Центральной Азии были, скажем так, некоторые проблемы. И проблемы эти с годами не уменьшались, а росли вместе с ростом доли представителей проблемных национальностей в СА. Потому что именно у них рождаемость оставалась высокой, в то время как у славян, прибалтов и большинства народов России она очень быстро снижалась (это происходило в «благословенное» брежневское время, а не в «чудовищные 90-е»). В результате проблемные постепенно стали составлять не только стройбат, железнодорожные и мотострелковые войска, но все шире начали проникать в те рода войск, где было много сложной техники. От этого боеспособность, мягко говоря, не росла. Зато внутренние отношения в войсках быстро ухудшались, поскольку к обычной дедовщине добавилась проблема землячеств, создаваемых, как раз, проблемными. То есть варваризация шла изнутри, причем ударными темпами. Тут СССР и распался.

Это событие автоматически освободило Российскую армию от большинства проблемных военнослужащих. Таковыми, в известном смысле, остались тувинцы. Но более серьезной проблемой был и остается Северный Кавказ, особенно его восточная часть, то есть в первую очередь Дагестан (Чечню здесь рассматривать не будем, оттуда в армию пока не призывают).

Если представители всей остальной России косят от армии всеми возможными способами, то для кавказских юношей служба продолжает считаться важнейшим элементом мужской инициации. Поскольку рождаемость в республиках Северного Кавказа гораздо выше, чем в стране, эти два фактора обеспечивают очень быстрый рост доли кавказцев в рядах Российской армии. Дагестан и здесь идет в авангарде. И по численности населения, и по рождаемости он опережает своих соседей. И что особенно важно, в Дагестане сегодня почти не осталось русских. Их сейчас там менее 5% населения (меньше - только в Чечне), живут они исключительно в Махачкале и других крупных городах. Соответственно, юноши, представляющие многочисленные местные национальности, приходят в армию не вполне адаптированными к жизни в российском обществе.

Это не означает, что дагестанцы обязательно оказываются плохими солдатами. Наоборот, из них часто выходят отличные бойцы, поскольку они относятся к службе серьезнее, чем сослуживцы других национальностей. Но это лишь в том случае, если дагестанцев в подразделении оказывается один, максимум - двое. Если больше, то возникает землячество, после чего подразделение очень быстро утрачивает управляемость и, соответственно, боеспособность. Поскольку доля дагестанцев в войсках растет, их рассеивание становится все менее возможным. Естественным образом растет их доля и среди контрактников. Недавно возник крупный скандал в связи с тем, что контрактников-дагестанцев начали в массовом порядке увольнять из 42-й мотострелковой дивизии, дислоцированной в Чечне. Впрочем, можно вспомнить, что четыре года назад два контрактника-дагестанца (старшина Мухтар Сулейменов и сержант Абдула Курбанов), служившие в погранвойсках (фактически, у себя дома), ценой своих жизней уничтожили одного из самых знаменитых главарей чеченских боевиков Руслана Гелаева.

Создание «частей постоянной готовности», комплектуемых исключительно контрактниками, породило идею принимать в них иностранцев. Точнее - представителей стран СНГ. И это уже прямое копирование западного опыта, причем по тем же причинам - из-за нежелания граждан самой России служить.

Пока количество иностранцев в Российской армии невелико, но постепенно оно растет. Разумеется, командование предпочло бы видеть в армии русских, украинцев, белорусов, представителей коренных народов России, оказавшихся гражданами стран СНГ. Однако в реальности большинство контрактников-иностранцев составляют те самые проблемные, от которых мы избавились после распада СССР - граждане стран Центральной Азии. И здесь все получается так же, как на Западе, только на более низком уровне.

Узбеки, таджики, киргизы «тяготы и лишения военной службы» принимают совсем не так, как русские, татары, башкиры и т. д. Для них это отнюдь не такие уж и тяготы на фоне беспросветной нищеты на родине или абсолютного бесправия на российских стройках и рынках. А ничтожная с нашей точки зрения зарплата российского контрактника для них - почти баснословные деньги. А итогом может стать получение российского гражданства, которое добыть другим путем эти люди шансов не имеют.

В мирное время все это терпеть можно. Но у нас сейчас как-то совсем забылось, что армия, вообще-то, существует не для того, чтобы солдаты жили в удобных казармах. Армия существует для того, чтобы защитить страну в случае войны, про которую у нас думать совсем не принято. Удобные казармы, разумеется, вещь полезная, они способствуют росту боеспособности. Но главным фактором в случае войны будет мотивация личного состава.

И здесь, как и в случае с иностранцами в западных армиях, совершенно непонятно, почему узбеки и таджики будут умирать за Россию. Какой-то процент, конечно, будет, но, наверное, не очень большой. Они ведь пришли в армию не за тем, чтобы умереть, а чтобы благодаря службе начать хорошо жить. Представим себе, например, обострение ситуации на Северном Кавказе (не обязательно в Чечне, сейчас она мало отличается в плане напряженности внутренней ситуации от соседних республик). Иностранцы будут от души воевать? Тем более - против единоверцев? В лучшем случае, они будут имитировать усердие. Более вероятно - начнут дезертировать. В худшем случае - станут переходить на сторону противника.

Еще интереснее получится, если мучения НАТО в Афганистане закончатся провалом, что вполне вероятно. После этого в течение нескольких лет ситуация вернется к той, что была в конце 90-х, когда исламские боевики с юга все активнее рвались в Центральную Азию. В этом случае Россия не сможет остаться в стороне. Хотя бы из тех соображений, что лучше сегодня положить 100 человек под Андижаном и 200 под Бишкеком, чем завтра 10 тысяч под Челябинском и 20 тысяч под Омском. Интересно, какова будет степень надежности иностранцев в рядах ВС РФ? Не проще ли будет тогда их откомандировать в армии их родных стран?

И уж совсем смешно представить, чтобы узбеки и таджики клали свои жизни на высоких берегах Амура в случае войны с Китаем. Можно только догадываться, с какой скоростью подавляющее их большинство рванется в направлении, перпендикулярном линии фронта. Конечно, исключения будут, но не нужно на них всерьез рассчитывать.

Впрочем, главный вопрос в том, захотят ли умирать за Россию ее собственные граждане. И отнюдь не только дагестанцы. Совершенно неочевидно, что этого захотят даже русские. А ведь в отличие от американцев, англичан, французов, испанцев перед русскими и другими гражданами РФ этот вопрос может встать всерьез.

* СЕМЕЙСТВО *



Евгения Долгинова

Счастливый исход

Любовь и каторга



В гастарбайтерских судьбах тоже случаются хэппи-энды. Многие из них проходят по линии матримониального благополучия, семейного счастия - самого надежного и самого хрупкого из всех форм легализации в мегаполисе.

Мой персик

«Але- але, -поет она, - бюро ремонта к вашим услугам!»

Марина - яркая блондинка 56 лет и похожа на Татьяну Доронину времен мхатовского передела. Блондинкой быть тягостно - надо часто освежать цвет, от чего «волос гаснет» и приходится покупать дорогие маски с керамидами. Бывшая медсестра из Боткинской, она называет себя «медичкой» и охотно вспоминает именитых пациентов, которым случалось ставить капельницы.

От блестящей светской работы Марина отказалась не столько по обидному факту пенсии, сколько ради любви к супругу Грише. «Пожертвовала всем». У ее мужа многосложное имя, типа Махмадназар, а Гришу она сама придумала, чтобы рифмовалось с Маришей. Много достоинств у Гриши: во-первых, мусульманин, то есть не пьет (ну, почти), во-вторых, не приносит меньше тыщи зеленых, а то и больше, домой отсылает всего-то долларов триста, в-третьих, мало ест, а в-четвертых… Главное его достоинство Марина называет как бы вскользь и равнодушно, но ее выдает торжественная дрожь ресниц: Грише 28 лет.

Они вместе уже два года.

Она говорит о нем: «принц Персии» или «персидский принц» (я хотела присоветовать также «мой персик», но прикусила язык). Познакомились на Тимирязевском рынке. Марина тащила обои, и скучающий Гриша спросил - сама будешь делать? - и предложил помощь. Он сразу, с первого взгляда, был принц, звездный мальчик - полумесяцем бровь, тоненький, в чистенькой спецовочке, и когда пришел, сразу обнаружилось, что он бестолков, мало что умеет, все выходило тяп-ляп, с щемящей неуклюжестью, но сердце ее уже заходилось от умиления: такие тонкие руки, как у аристократа, узкие ключицы, а главное - глаза, которые, как вы знаете, являются зеркалом души. Черные вишни! (Я слушаю ее - как будто «Шахнаме»: «Пылали розы юного лица, как два прекрасных амбры продавца».) Она показала Грише, как резать обои по линейке, растворять клей, и какой толщины должен быть слой, и как совмещать рисунок на обоях. Господи, да откуда же ему было уметь, белоручке из аристократической семьи - сыну врача, учившегося в Ленинграде. Потом Гриша назвал цену - 150 рублей метр, она решила - погонный, оказалось - квадратный. «Тут я подумала - этот мальчик не пропадет!» - расплатилась и предложила ему поужинать. При свечах. В тот вечер Бог послал свиной эскалоп, Гриша ел с аппетитом, «и я поняла, что он совсем не религиозный фанатик».

Любовь всегда достойна инвестиций. Марина поступила мудро, прозорливо: вложилась в профессию. Верить или не верить, а Гриша обучился ремеслу и стал каким-никаким отделочником. В этом содержится вызов положению дел: таджики, как известно, в строительстве не выказывают особенных успехов и редко выходят из чернорабочего регистра. Но Марина сделала ход конем: наняла любимому трудового наставника. Точнее, интегрировала Гришу в бригаду красногорских строителей, где трудился ее двоюродный брательник на правах подмастерья. Нонсенс? Вот и брательник по первости ржал и глумился, отмахивался, пока однажды его жене не понадобилось удалить кисту, а жена была прописана в Луховицах, - ну и режьтесь в луховицкой-лоховской, мстительно сказала Марина, держательница больничных блатов. Брательник дрогнул и сказал: пусть приходит. Гриша старался. Вскоре бригада переместилась в Москву, расселилась по сносным углам, оформили частное предприятие, работы полно. Марина - всему голова: сидит на домашнем телефоне, принимает заказы, договаривается с поставщиками, улаживает с налоговой. Жизнь ее полна до краев, ярка, динамична.

Гриша, сделавший головокружительную матримониальную и профессиональную карьеру, несколько оторвался от среды. Очень важный момент: квартира не стала базар-вокзалом, товарищи приходят раз в неделю, Марина с ними не по-матерински строга, и, главное, андижанская родня не переступала порог этого дома. Что совершенно нетипичная ситуация.

Брак, конечно, не охранная грамота. Вот и Гришу однажды задержали один раз в метро, подбросили наркотики. Марина металась как подстреленная, «поднимала связи», в ногах валялась, собирала деньги - выкупила! Господи, там и было-то три грамма! Подкинули, повторяет Марина. Хотя для личного употребления - не будем лицемерить! - бывает всяко. А что, голландцам можно, а нашим нельзя?

Ее никто не понимает, но это от зависти. Вокруг русские - мещане, злопыхатели. Говорят - купила мальчика. Как будто у нее своего нет! Сыночка давно взрослый, «выгодно женился на девочке из класса, еврейке», уехал в обетованную, бездельничает, денег не шлет, внуков не народил. «М…дилка гребаная, - ласково говорит Марина о сыне. - Сказал: пропишешь - убью. Ты доедь сначала, на билет себе набери». Дочь тоже взрослая, работает в недвижимости, пришла и полила мать такой женской грязью, что даже неудобно пересказать. От родных - особенно больно. Подруги? Тоже завидуют - рассказывают всякие страшилки, - и примешь ты смерть от козла своего, говорят. «Я и не знала, что в них столько бабства», - с презрением говорит Марина. Соседи подозревают фиктивный брак и заводят подлые разговоры про конец калабуховскому дому (ну очень калабуховскому - панельная девятиэтажка!), куда скоро вселится табор таджикских цыган. Нет, Марину не подвергают обструкции, но мир вокруг нее истекает зеленой желчью одиночеств, мраком расистских предрассудков и презрением к позднему женскому счастию.

Гриша - один из 7 миллионов представителей таджикского народа, 35 процентов которого находятся в России. Года через два-три он, по совместным с Мариной планам, вольется в ряды 350 тысяч таджиков, получивших российское гражданство (диаспора гордится этой цифрой). Неизвестно, станет ли он одним из тех 700 тысяч российских таджиков, которые в течение последних 10 лет ни разу не посещали свою родину. Зато сейчас у него гораздо меньше шансов попасть в число тех 10 тысяч таджиков, кто находится в российских тюрьмах, или пополнить компанию погибших или пропавших без вести соотечественников (1 500 человек в год), - хотя как знать, жизнь мигранта полна опасностей и неожиданностей. По нашим понятиям он многоженец - в Таджикистане у него есть супруга и ребенок, в паспорте не зафиксированные. Марина говорит, что в прошлом остался только долг, но как-то не очень уверенно она это говорит. Насчет прописки она пока думает. Не то чтобы не доверяет, но зачем вводить мальчика в соблазн?

… Прекрасный весенний вечер. Гриша задерживается на работе, не звонит. Марина нервически теребит мобильник, однако звонить не решается. И с прозелитским пылом кроет соотечественников за узость души, ксенофобию, ограниченность, иммиграционный режим, ментов, цитирует Есенина («…каждому здесь кобелю на шею… лучший галстук, - а мы что? звери и есть»), и с тревогой поглядывает на часы.

Всехняя русская мамка, сестра межнацмилосердия.

Слушать ее жутковато. Особенно когда она говорит:

- И тут у меня распахнулись глаза на то говно, в котором я жила.

- Позвольте, Марина, - не выдерживаю я, - но вы ведь русская?

- Ну, русская, - отвечает она, поджав губы, как бы извиняясь за низость происхождения. - Но по женской линии, мама говорила…

Вспыхивает быстрой девической улыбкой:

- …но по женской линии во мне есть румынская кровь!

Теплый труд

Федор несколько лет жил с Лаурой, жили замкнуто, но, кажется, счастливо. Ходили разные дурные разговоры, а полюбопытствовать не было никакой возможности. Лауру я видела мельком пару раз, это была флегматичная коренастая женщина большой обыкновенности и ровного нрава, из тех, кого определяют по преимуществу через отрицание: не говорлива, не холодна, не молчалива. Пожалуй, в ней была та обаятельная апатичность, легкая сонная заторможенность, тот рассеянный свет, которые приходят к иным женщинам под сорок вместо усталости. Имя Лаура, конечно, шло ей как корове седло, но это было паспортное имя. Не работала, занималась хозяйством, изучала скидки и распродажи. Когда она ушла, Федор собрался в запой, но под влиянием товарищей передумал и уехал на Кипр.

Потом мы узнали, что Лауре гораздо меньше лет, чем думалось, - слегка за тридцать. При встрече она была ожидаемо холодна и рассказала про себя то, что считала нужным.

Она приехала в Москву в середине девяностых из маленького сибирского города и сразу же устроилась в «массажный салон» - теплая работа, никаких панелей, более-менее стабильный клиент. Это было везение. Ничего особенного она не хотела от жизни и от Москвы, кроме как накопить на жилплощадь, и в приснопамятные преддефолтные это было даже близко, почти возможно. Больше такая лафа в ее профессиональной жизни не повторялась уже, а к фонтану нефтяных денег она не поспела - выбыла из ремесла. Дочь военного и воспитательницы детского сада, со стандартным гарнизонным детством и тем чувством бездомности, из которого вырастает чувство мобильности. Ее амбицией был «угол» - комната ли, квартира.

Судьба проститутки в литературоцентричной стране по-любому ложится в два канона: жертвенности по нужде либо хиросимы первой любви. Ангельское крыло Сонечки Мармеладовой будто висит над цехом, бросает сырую сиреневую тень, по окоему дышит черная смородина Катюши Масловой. Классический состав девяностых - девочки из текстильных городков и помирающих деревень, абитуриентки и студентки, вставшие на неровную дорожку, отважные матери-одиночки, кормилицы депрессивных семейств, а то и просто обломавшиеся на столице дурочки, наркоманки - этот мир, со своими кастами и иерархиями, довольно подробно просвечен милицейскими сводками, журналистами и масскультом. В старинном споре двух гипотез о происхождении проституции - антропологической («генетически обреченные», морально и эмоционально неразвитые особи) и социологической («нужда заставила») России делать нечего, давно уж решено, что «голод названье ему». Но с поправкой на время: ни мелодраматизация своей судьбы, ни вообще какая-либо моральная рефлексия нынешним труженицам не свойственна. Недавно я прочитала стихи интернет-поэта Пилована: «Пожалейте нас, люди, несчастных работниц панели,/ Для скотов-сутенеров мы просто товар и тела. / Гениталий мозоли уже натереть мы успели, / В тех местах, из которых когда-то нас мать родила…» и подумала, что такое мог написать только мужчина.

И стон, и желание жалости в равной степени были чужды Лауре, она называет свою работу «заработками». «Когда я была на заработках», или: «Когда я работала на ВДНХ» (подразумевался район, а не выставка). Прошлое в ее рассказе разворачивалось в форме скучного производственного романа, тоскливой индустриальной прозы, из тех, что награждались областными и республиканскими премиями, - вахты, сауны, болезни, девчонки, шмоны; ментам, прокурорским и префектурным - льготы, выразительные умолчания, ссоры с хозяйкой (гнала на тренажеры, недоплачивала, экономила на полотенцах), бесконечные переработки, пришли втроем, производственные травмы. По вызовам она ездила очень редко, только когда надо было кого-то подменить. Она ушла, потому что массажный салон таки прикрыли во время очередного набега («контрольной закупки»), дура-хозяйка не смогла договориться то ли с ОБУПом, то ли с ОБЭПом, пожадничала, к тому же стала совсем неаккуратна с наркотиками. Девчонки, отделавшись штрафами и административными предписаниями, разошлись кто куда, одна, правда, вышла замуж в Америку, одна сторчалась, другие ушли на соседние предприятия отрасли. Дружить она ни с кем не дружит, но если что - не откажет в помощи. Правда, никто и не обращается.

Федор познакомился с Лаурой в метро. Она внимательно читала глянцевый журнал. «Вроде тетка как тетка, а меня что-то подбросило. Химия, амок…» Лаура к тому времени работала в Подольске на складе - устроил бывший коллега-охранник, они жили вместе одно время, потом разошлись, потому что он хотел детей, а у нее детей уже не будет. Можно, конечно, лечиться, но это большие деньги и такой геморрой, может быть, потом, когда-нибудь. Федор ухаживал за ней месяца два, по-щенячьи так, с букетами и шампанским, но сердце ее дрогнуло, когда он пригласил в Турцию. Лаура не идет на приключение - она идет на будущее, на фундаментальные отношения. Лаура никогда не стеснялась своего прошлого, относилась к нему, как мы относимся к работе в стройотряде или трудповинности на овощной базе, но и вспоминать не любила. Было и прошло, чего перетирать-то?

Спрашиваю у Федора, как насчет известного клише: «Завязавшая проститутка - лучшая жена».

- Жена она была никакая, - говорит Федор. - Готовила плохо, много мусорила, и говорить было особо не о чем. Общих интересов у нас не было. Но это была лучшая женщина в моей жизни. Лучшая! Другой такой не будет.

(Нет, у Федора все в порядке с самооценкой. Просто исключительность Лауры проявлялась в тех сферах, о которых говорить не очень принято даже со старыми приятельницами.)

О любви я - разумеется! - спрашивала и Лауру. Она пожала плечами.

- Ну Федю любила, конечно, когда жили. Теперь Мишу люблю.

К кому же ушла Лаура? - она ушла в шиномонтаж, к владельцу небольшой мастерской в Подмосковье. Мелкий бизнес все как-то солиднее мелкого менеджерского куска. Квартира попросторнее, иномарка, есть дачный участок. Они познакомились в вагоне «монорельса» - новой высотной дороги, проходящей над районом ВДНХ, где прошла трудовая юность Лауры.

Была весна, теплый ветер, ясный солнечный день.

Она внимательно смотрела на свои ногти.

Его подбросило.

***

Гриша и Лаура в равной степени типичные и нетипичные гастарбайтеры. В Москве хорошо не самым умным и не самых активным, не самым красивым и не самым трудолюбивым, и даже, о Боже мой, не самым хищным! - но хорошо тем, кого приняли и полюбили московские мужчины и женщины. Казалось бы - вздор, глупость, растиньячество для бедных. «Город что боров: хрюкнет и сожрет», - но сожрет умного и доброго, а ласкового и хитрого обласкает и одарит, догонит и попросит вернуться. Конечно, мрачный промышленный sex appeal Лауры и субтильность принца с Тимирязевского рынка попадают в лузу каких-то столичных причуд, обслуживают комплексы, играют на поле иррационального. И, может быть, поэтому не столько мозги и амбиции, сколько животные токи этнической миграции и рыбья влага иногородних желтобилетниц - главная свежая кровь Москвы.

Что ж - заслужила.

Лидия Маслова

Витязь в овечьей шкуре

Русская женщина и кавказец



В наше этнически смутное время многие подрастающие в России будущие женщины узнают о существовании такого колоритного и противоречивого явления, как мужчина-кавказец, едва ли не раньше, чем географичка рассказывает им, что вообще такое этот самый Кавказ. Впрочем, обосновавшиеся в наших городах и деревнях кавказцы существуют совершенно независимо от Кавказа, точнее, у каждого из них всегда с собой внутри свой маленький «кавказик», горный хребет личности, достаточно гибкий, чтобы выживать в той агрессивной среде, которую представляют собой аборигены с их ксенофобией. Способность к размножению, к сексуальной и генетической экспансии является одним из условий выживания, и в этой сфере ксенофобия русских женщин не то чтобы совсем отступает и отменяется, но заключает временный компромисс с инстинктом продолжения рода. Можно из принципиальной патриотичности бойкотировать рынок, где торгуют «одни черные», но когда отношения между женщиной и кавказцем переходят из общественной и экономической плоскости в личную, кавказская «чернота» при ближайшем рассмотрении уже не так режет глаз, и индивидуальная расовая терпимость женщины, когда за ней не следят с осуждением соседи и родственники, заметно повышается, пусть даже в виде исключения и временной уступки.

На стадии полового созревания, когда у юной женской особи формируются вкусы и предпочтения, она, присматриваясь к потенциальным производителям потомства, вряд ли способна рассуждать в социокультурном или политическом смысле о кавказце: она смотрит проще и конкретнее: симпатичный или нет. И если не углубляться в социопсихологический анализ своих ощущений с далеко идущими последствиями, а зафиксировать первое общее впечатление, описать поверхностный собирательный образ кавказца, то надо признать страшную вещь: среди них немало симпатичных, сексуально привлекательных, а иной раз встречаются и бесспорные красавцы этакого псевдоитальянского или псевдолатиноамериканского пошиба, в сравнении с которыми невзрачный, бледнолицый славянский тип зачастую проигрывает чисто визуально, да и по внутренней силе.

Широко распространенное социальное неодобрение симпатии к «хачикам» не в состоянии отменить факт природной сексапильности кавказца, а приводит лишь к когнитивному диссонансу в женской голове - между не всегда осознаваемой «вечно бабьей» тягой к брутальности, к подчеркнутой маскулинности того животного оттенка, которая присуща кавказцам, и благоприобретенным предубеждением «цивилизованного», как бы европейского человека, умеющего пользоваться ножом, вилкой и носовым платком, к диким «детям гор», чей смуглый цвет кожи подсознательно ассоциируется с какой-то небритостью, немытостью и антисанитарией. Диссонанс этот сообщает отношению русской женщины к кавказцу повышенный саспенс: она и хочет его, ну как минимум, попробовать разок, но и побаивается одновременно; она и интересуется им как чем-то необычным, принципиально инородным для среды, в которой она выросла, но и немножко брезгует; ей и приятно его навязчивое внимание, выглядящее иногда таким искренним; но и понятно, что этим вниманием пользуются практически все самки; она вроде бы и относится к кавказцу свысока, считая себя более высокоразвитым и окультуренным существом, но интуитивно ощущает, что с ним будет не так просто договориться и справиться, как с аморфным и податливым русским мужиком, на которого чуть прикрикнул - и он как шелковый.

В таком слагающемся из разнонаправленных чувств сексуальном интересе к кавказцу есть что-то приблизительно сходное с сексуальным любопытством к негру. Вступить в подобную межрасовую связь столь же экзотично, и также не всегда абсолютно ясно, стоит ли спутавшейся с цветным рабом белой госпоже гордиться такими достижениями («А у тебя был негр? Нет? Да ну, у меня тут был один, и знаешь, ничего особенного…») или лучше хранить воспоминания о них в глубине души, чтобы не шокировать своих не склонных к эротическим авантюрам знакомых, и тихо ощущать над ними внутреннее превосходство («Если бы они только могли вообразить, какое это незабываемое ощущение - трахнуть негра!»). И если в Америке с негром гуляй сколько влезет, общественное мнение притерпелось, то в случае более или менее постоянного романа с понаехавшим кавказцем для ощущения превосходства над не такими раскрепощенными, зашоренными окружающими есть все основания: открытые отношения с инородцем требуют от русской девушки известной смелости и готовности плевать на как минимум косые взгляды соотечественников, если не на повышенное внимание со стороны милиции.

Есть, впрочем, у лица кавказской национальности как сексуального объекта ощутимое преимущество перед овеянным эротическими мифами афроамериканцем: за настоящим, аутентичным, живущим в родной стихии, а не обрусевшим в университете Патриса Лумумбы, диким негром надо лететь за океан, а кавказский мужчина вас сам найдет, и даже живя бок о бок с русскими, он все равно останется самым что ни на есть настоящим кавказцем, поскольку обрусению подвержен мало и неохотно. Имеются в виду не только такие внешние признаки, как манера говорить и смотреть, одеваться и жестикулировать, но, что более важно, - выражающийся во всех этих деталях менталитет. Хотя трудно сказать, насколько тут уместно слово «менталитет», подразумевающее способ рассуждения, образ мыслей, а у кавказца вместо мыслей, скорее, эмоции, вместо рационального анализа - звериное чутье, вместо менталитета - темперамент, и он им одним, в крайнем случае, прекрасно обходится (не потому что он глуп и не способен к умозаключениям, а потому что иначе устроен психически и использует то оружие, которым лучше владеет).

Благодаря этой своей особенности кавказец способен притягивать не только не слишком требовательную русскую простушку, жаждущую размножения или легкого сексуального приключения, но и интеллигентку, которую трудно удивить умниками с высшим образованием, зато можно подкупить открытостью и непосредственностью, - а ее охотно демонстрирует кавказец, где бы вы его ни встретили: в будке сапожника, на рынке, в заведении общепита, жанр которого точнее всего обозначается словом «шалман», или в раздолбанной «пятерке», которая в любой момент готова притормозить рядом с вами без всяких мановений с вашей стороны. При этом, как бы женщина неприступно ни держалась, как бы ни была дорого одета, как бы ни подчеркивала свой статус хозяйки положения, на которую какой-то «чучмек», живущий на птичьих правах в столице, не смеет и глаз поднять, он не испытывает никаких комплексов и ни малейшего смущения. Он действительно не замечает дистанции, которую вы пытаетесь установить и держится с любой женщиной совершенно на равных. Шовинисты могут объяснить это тем, что хотя у кавказца существует культ женщины как матери и сестры, но распространяется он только на его скромных и порядочных родственниц, а русскую оторву в мини-юбке он априори не уважает, считая ее потаскухой, доступной каждому. Но можно также предположить, что такая напористая и эгоцентричная манера поведения кавказца, не понимающего, как ему могут отказать, объясняется его глубинной уверенностью, что при любых раскладах мужчина женщине нужен больше, чем она ему. Многих женщин, особенно привыкших строить своих соотечественников, хоть в семье, хоть на работе, столь панибратская развязность раздражает и заставляет вообще избегать малейших бытовых контактов с кавказцами, что, однако, с каждым днем становится все сложнее. Но есть и женщины, которые находят некую незамысловатую приятность в кавказской готовности с полпинка завести беседу по душам и без лишних церемоний перевести ее в откровенное приставание.

Понятно, что цветистые комплименты, которые кавказец на автомате, инстинктивно отвешивает каждой встречной женщине, - это в основном лесть. Но для довольно большого количества русских женщин заурядной внешности, желающих в кои-то веки услышать хоть пару восторженных фраз в свой адрес, самый надежный шанс - пойти на рынок, выбрать самого жгучего брюнета из торговцев и начать вдумчиво, неторопливо приценяться к какой-нибудь хурме. Можно даже ничего не покупать, но коммуникация гарантирована: тебе не просто назовут цену, но преподнесут ее в какой-нибудь куртуазной обертке типа: «Для такой красивой девушки всего 150». И если продавец не совершеннейший сморчок, а обладает хотя бы минимальным обаянием, эта простейшая ловушка срабатывает, потому что трудно пусть и на пару секунд не почувствовать скачок самооценки на миллиметр вверх и не поверить: если ты действительно такая красавица, как он клянется мамой, то 150 - считай даром.

Аналогичную технологию успешно используют кавказские таксисты - в их дребезжащую, неухоженную и слишком жарко натопленную машину ты иногда залезаешь словно под каким-то гипнозом, хотя при этом рассудком прекрасно понимаешь, что русский шофер в следующей же притормозившей иномарке довезет тебя быстрее, комфортней, дешевле и молча. Но что-то тянет тебя именно в облупившееся кресло к кавказскому извозчику, который хоть и становится все более повсеместным явлением в мегаполисах, но все равно каждый раз не то чтобы удивляет тебя, но интригует, соблазняет не своей гипертрофированной галантностью, но возможностью ощутить как будто дуновение южного ветра из какой-то другой, по-другому устроенной реальности, с другими понятиями, ценностями и неписаными законами. Слушая рассказы такого шофера о его многочисленной семье или отвечая на его расспросы, замужем ли ты, которые неизбежно закончатся приглашением из серии «туда-сюда, потанцуем» (цитируя один из принципиальных для формирования в советском женском подсознании образа кавказца фильм «Мимино»), привычно отшучиваешься от дежурных приставаний, но при этом пытаешься мысленно представить картинку: как живет, где спит, что ест, как проводит свободное время этот человек, попавший в Москву из совершенно другого мира? И какие такие коврижки выманили его из привычного окружения в неуютную враждебную среду, в которой он, несмотря на свое сомнительное и бесправное положение, продолжает сохранять бодрость духа, приподнятое настроение и повышенный тонус, так контрастирующий с повадками вечно недовольных и издерганных аборигенов? Какова, так сказать, цель его приезда, кроме, понятное дело, геноцида русского народа, которым экстремисты считают браки русских женщин с кавказцами?

Сами же наши женщины этому геноциду все чаще идут навстречу. Двадцатилетней студентке университета родители вряд ли разрешат выйти замуж за кавказца, и никакие «мерседесы», нажитые на цветочной торговле, этот матримониальный снобизм победить не смогут. Но есть достаточно взрослых женщин, самостоятельно принимающих решения, которые не видят оснований особенно гнушаться гостями с юга. Таким бракам если и может что-то помешать, то не общественное порицание и всякие геополитические соображения, а разве что привычка нашей женщины к матриархату, к которому чаще склоняются любовные или семейные отношения между русскими. По инерции беря ответственность и доминирующую роль на себя, наша бой-баба может быть неприятно поражена, как легко ее обходительный и любезный кавказец, преданно заглядывавший ей в глаза, вдруг проявляет свой джигитский норов, который он до поры до времени маскировал, как лазутчик на чужой территории, разведывающий обстановку.

Кавказец, даже самый тщедушный и затюканный с виду, и уже почти вроде бы одомашненный, по самым непредсказуемым причинам может вдруг взорваться так, что и привыкшая останавливать коней на скаку русская женщина не сразу найдется, как противостоять этой внезапно взыгравшей дикой стихии. Дело, конечно, не в том, кто громче орет на кухне: в традициях горцев, скорее наоборот, сдержанность и минимальное проявление агрессии на вербальном уровне, но он и молча умеет посмотреть на тебя так, что понимаешь: в случае, если вдруг встанет вопрос, зарезать тебя или нет, рука мужчины не дрогнет.

Иногда такое впечатление складывается не оттого, что кавказец действительно уже где-то подсознательно точит на тебя свой кинжал, а из-за аберрации русского женского восприятия, в котором всегда сохраняется элемент настороженности, даже если отношения зашли уже достаточно далеко или вообще были зарегистрированы официально. К кавказскому мужу, поселившемуся у тебя в московской квартире, все равно невозможно относиться точно так же, как к русскому, - русского мужа женщина знает, как облупленного, и с порога может определить, почему, где и с кем он задержался после работы. Непроницаемый же кавказец даже спустя годы может остаться для русской жены немножко чужим и загадочным, даже если зарекомендовал себя в качестве мужа гораздо лучше всех встречавшихся соотечественников.

А такое действительно случается: более или менее ассимилировавшиеся в России, оформившие регистрацию, заведшие какой-никакой скромный бизнес вроде цветочных ларьков или шиномонтажа грузины, армяне и азербайджанцы, с точки зрения домовитой женщины, которой муж нужен прежде всего как помощник по обустройству семейного гнезда, куда предпочтительней, чем русский мужчина, для которого вынести мусор - подвиг. Кавказец же не только любит налаженный быт, но и лично не брезгует его налаживать: у него обычно прекрасно подвешены руки, он, как правило, отлично готовит и с удовольствием занимается с ребенком, особенно если это мальчик. В общем, масса плюсов у кавказского мужа, а минус только в том, что если кавказский хозяин полюбил ваш дом, прижился в нем и решил считать его своим, то это уже не ваша квартира, а опять же Кавказ в миниатюре, и вести себя здесь по-русски неуместно, да и не очень получится, если вы не хотите войны, такой же бесконечной и кровопролитной, как вся история русско-кавказских отношений.

Евгения Пищикова

В чужих людях

Домашняя прислуга: хроники неравенства





I.

Домработница Света часто сидит возле окна. Она глядит во двор: на детскую площадку, на подъезды соседнего дома, на дворника-узбека, с дьявольской ловкостью бегущего к помойке со своей поганой тележкой. Весна, а дворник наш уже в тапочках, в шлепках. Теперь все лето он будет шлепать по ненавистному двору. Бездомные люди любят ходить в домашней одежде. Света, как только приходит, сразу переодевается в халат, пьет чай. Проникается домашностью. Да как ею проникнешься, если никакой приватности и в помине нет - славный украинский строитель, человек-сверло, с первым теплом вернулся в наш подъезд. Гром гремит, земля трясется - очередные соседи затеяли очередной ремонт. Мнится мне, что даже с перепланировкой.

- Все-то вы, москвичи, ремонтируете, все сверлите, - с ласковым упреком говорит она, - скоро весь дом рассверлите.

- Это чтоб красиво было, Света!

- Красиво… А вы в Бендерах бывали?

- Нет.

- А говорите!

Света вздыхает, и, помолчав, продолжает:

- А вот кот у вас - такой, знаете, чудной кот. У нас в Красновском кота вашего сызмальства приучили бы кашу жрать.

- Да зачем, Света? Делать мне больше нечего - кашу ему варить. Как ребенку!

- Вот как вы рассуждаете. Кашу сварить некогда. Мясом сподручнее. А у кота морда уже в дверь не пролезает. Мясом-то людей кормить надо.

Тут Света уж окончательно отворачивается и смотрит в окраинные просторы.

Очевидно, ей не нравится ни квартира, ни дом, ни район, ни Москва. Потому что уклад жизни не тот. И если бы в молдавскую нашу Свету вдруг влюбился женолюбивый москвич, то не было бы никакого благорастворения воздухов, как в игрушечной «Прекрасной няне». Зарекся бы социальный фантаст в Золушку играться. Потому что любовь любовью, благодарность благодарностью, но очень уж все москвичи живут неправильно.

Света занимает в моей жизни чрезвычайно важное место. Я не знаю о ней ничего (кроме того, что в Бендерах очень красиво), а она знает обо мне все. Все грехи и слабости нашей семьи открыты ее взгляду, и я знаю, что она судит меня. Не обязательно осуждает, но обязательно судит, потому что суд - наиболее привычная для нее форма мышления.

История домашней прислуги - это история неравенства, добровольно впущенного в дом.

Я - не ровня своей домработнице. Она испытывает ко мне здоровую снисходительность женщины работящей, хозяйки, к женщине нехозяйственной. Я неправильно живу. Я плачу ей деньги за то, чтобы она исправляла мои ошибки. Помогала мне жить. Света ведет себя как суррогатная свекровь, как старшая подруга. Журит: «Опять плиту уделали… Я ж вам говорила, чтоб вы крышку с бульона снимали». Диковатое (в контексте Светиных речей) «вы» всякий раз пугает меня - как окрик, как напоминание о том, что хозяйничает в моем доме Света.

Несколько лет назад на брифинге в ГУВД уже позабытым милицейским начальником была сказана поистине бессмертная фраза: «Через квартиры московских разведенок в город вошел Кавказ». В таком случае, через квартиры московских дам, нуждающихся в услугах домработницы, горничной или няни, в Москву вошла армия молдавских и украинских матрон, сильных женщин, знающих все наши слабости.