Русская жизнь



№43, февраль 2009





Корпорации





* НАСУЩНОЕ *



Драмы







Глухов

Бегство младшего сержанта Александра Глухова из расквартированной в Южной Осетии российской части вряд ли можно считать главным событием января, но с символической точки зрения казус Глухова вполне стоит отнести даже к событиям года. Фотосессия в тбилисском «Макдоналдсе», серия сбивчивых интервью, напоминающих скорее об Иване Чонкине, чем о других знаменитых перебежчиках от Власова до Гордиевского, бесконечное путешествие матери Глухова из захолустного Сарапула на неспокойный юг - надеюсь, кто-нибудь когда-нибудь снимет обо всем этом интересное кино. А может быть, и не снимет - наш масскульт до обидного нечувствителен к любым актуальным проявлениям жизни общества.

Нечувствительна, впрочем, и пресса. В газетах спорят о том, было ли бегство Глухова провокацией грузинских спецслужб или же все-таки Глухов, будучи идиотом, просто не понял, что уходить к военному противнику за гамбургерами - это в любом случае не очень хорошо. Как будто бы это так важно - сам он пошел «на рывок» или вследствие попадания на шпионский крючок.

Важно в истории Глухова, мне кажется, другое. Когда рассеялся дым от августовских телерепортажей с грузинского фронта, та война вдруг оказалась не менее «незнаменитой», чем все ее предшественницы, от финской до афганской. Мотивировочных объяснений типа «мы спасали осетинский народ от геноцида» уже не хватает, а новых - не придумали и вряд ли придумают. Может быть, потому что их просто нет. Может быть - потому, что до них никому нет дела. Героический шлейф, сопровождавший российскую активность на грузинском направлении, за эти полгода изрядно пообветшал, и теперь солдат, бегущий от армейских проблем (неважно, что это за проблемы - объяснениям Глухова по поводу невыполнимых поручений командира, пожалуй, и не стоит верить) в тбилисский «Макдоналдс», ничем, строго говоря, не отличается от солдата, бегущего от армейских проблем в какой-нибудь комитет солдатских матерей. Аргументы насчет «Ты предал родину» не работают и с формальной (какая же это родина? Это Южная Осетия), и с любой другой точки зрения. Обязательства граждан, в том числе и призванных на срочную службу, перед государством выглядят все более неочевидными. Глухов, может быть, идиот, но едва ли он смотрел бы на проблему своего предательства по-другому, даже если бы был чуть умнее.

Демонстрации

31 января в разных городах России проходили протестные и контрпротестные мероприятия. То есть сначала о намерении провести акции протеста по поводу экономического кризиса объявили оппозиционные организации, а потом, как это всегда бывает, акции (конечно, гораздо более масштабные) в поддержку антикризисных мер правительства организовали лоялистские структуры. Прессе и интернет-аудитории больше всего понравилось выступление одной из активисток «Молодой гвардии» на митинге у решетки Александровского сада в Москве - речь с рефреном «Не можешь сделать лучше - не смей критиковать российские машины!» обсуждают до сих пор, но в тот день в России проходило еще много интересного. Мне кажется, стоит обратить внимание на один из «маршей несогласных», впервые в истории такого рода акций разогнанный не милицией, а некими неопознанными гражданами, которые с криками «Вы нам отдыхать мешаете, суки» избивали проходивших по Большой Полянке демонстрантов (демонстранты, правда, в какой-то момент сумели обратить нападавших в бегство), а также на менее заметный, но, по-моему, очень симптоматичный эпизод из провинциальной жизни. В Калининграде на демонстрацию «в поддержку» вышли, среди прочих, и работники местного управления Федеральной почтовой связи. А на следующий день на сайте этого управления появился официальный отчет об участии почтовиков в казенном мероприятии, выдержанный в самых издевательских тонах. Цитата: «Как выяснилось, калининградские почтовики готовы идти на жертвы, лишь бы правительству удалось спасти банковскую систему и олигархов». И далее: «Калининградские почтовики прониклись осознанием неизбежности мирового финансового кризиса. На деле это означает, что обещанную прибавку к зарплате в размере 20 процентов работники почты если и получат, то в течение года, когда потребительская инфляция эту цифру существенно урежет. Потому, например, и больной для многих россиян вопрос о повышении пошлин на иномарки оказался для наших коллег не актуальным». Судя по исчезновению текста со страницы уже на следующий день, виновных выявили и наказали, но факт уже не отменить - использование работников бюджетной сферы для массовки на лоялистских митингах оборачивается внушительной фигой в кармане. Что-то можно наблюдать уже сейчас, что-то будет видно чуть позже. В любом случае, организованные народные ликования в условиях кризиса до добра еще никого не доводили.

Турчак

Если назначение Никиты Белых губернатором Кировской области можно было трактовать как свидетельство необратимой либерализации и Бог знает чего еще, то назначение его ровесника Андрея Турчака губернатором Псковской области выглядит стремлением уравновесить создавшееся от вятского назначения впечатление. В действительности, впрочем, подобное равновесие едва ли было целью назначения Турчака - претендовать на кресло псковского губернатора сенатор Турчак начал задолго до того, как бывшему лидеру СПС предложили Кировскую область. Назначение 33-летнего Турчака, несколько лет подряд курировавшего «Молодую гвардию», нельзя считать и демонстрацией эффективности социальных лифтов и примером для политически активной молодежи - к молодежной политике карьера нового псковского губернатора тоже не имеет отношения.

Она вообще не имеет отношения ни к чему, кроме того, что отец губернатора Турчака - известный и влиятельный в Петербурге предприниматель, президент холдинга «Ленинец», человек, имеющий хорошие дружеские отношения, кажется, со всеми высшими российскими чиновниками - или, по крайней мере, с теми, которые когда-то жили и работали в Петербурге.

В принципе, в выстраивании политических династий в России ничего криминального нет - до своих Кеннеди нам в этом смысле еще развиваться и развиваться. Но практически никто из комментаторов не может позволить себе открытым текстом сказать - ну да, мол, этот парень принадлежит к влиятельному семейству и по праву рождения получает власть. В таких выражениях об этом стесняются говорить все, от кремлевского начальства до политических обозревателей. Вместо этого звучат слова об управленческих талантах Турчака, о его серьезном политическом опыте и Бог знает о чем еще. Иногда кажется, что избавление от лицемерия и будет одновременно и «либерализацией», и «наведением порядка» - правда, вряд ли эта пора прекрасная когда-нибудь наступит.

Манас

Когда речь идет о геополитических победах России над Соединенными Штатами Америки в глобальном противостоянии сверхдержав (некоторые даже считают это противостояние продолжением знаменитой «Большой игры» XIX века), относиться к подобным разговорам можно только как к пропагандистской риторике для внутрироссийского пользования - вес России и вес США в мировой политике несопоставим, Россия давно уже не может считаться мировым игроком, хоть сколько-нибудь равным США, и вообще - Александр Храмчихин на эти темы в каждом номере «Русской жизни» пишет, можете перечитать. Потому так и удивляют исключительно редкие реальные, материальные случаи российско-американского противостояния, которые, по крайней мере, уже нельзя считать только риторическими упражнениями. К таким случаям стоит отнести коллизию, возникшую вокруг американской авиабазы Манас в Киргизии. Побывавший в Москве с визитом президент Киргизии Курманбек Бакиев объявил о досрочном закрытии американской базы. Произошло это сразу по окончании переговоров между Бакиевым и российским президентом Медведевым, на которых обсуждались вопросы предоставления Россией Киргизии финансовой помощи и списания долгов.

Несмотря на то, что эти два обстоятельства - финансовое и «манасовское» - обсуждались в явной привязке друг к другу, российская сторона, комментируя киргизские новости, подчеркивала, что изгнание американцев из Манаса не имеет никакого отношения к денежной помощи Бишкеку. В принципе, ничего, заслуживающего упреков, в этом нет - все понимают, что такое дипломатия, все понимают, что такое мировая политика. Но уже на следующий день киргизские официальные лица один за другим начали говорить, что проблема базы в Манасе - это эпизод российско-киргизских, а не киргизско-американских отношений, и вообще (процитируем лидера фракции коммунистов в киргизском парламенте Исхака Масалиева) - «Мы решили подождать, пока русские не пришлют деньги».

Простодушие киргизской стороны поставило Россию в более чем неловкое положение, - в самом деле, невелика победа, которую приходится покупать за 2 миллиарда долларов, особенно если эту сделку не удается оформить подобающим образом.





Обувщики

Российский союз кожевников и обувщиков рассылает по редакциям СМИ обращение к правительству России, в котором предлагает исполнительной власти пойти на еще одну антикризисную меру - повысить до 25 процентов импортные пошлины на ввозимую в страну обувь иностранного производства. «Принятие такого решения, - пишут кожевники и обувщики, - послужит сигналом для бизнеса и инвесторов, и мы готовы утроить объемы выпуска продукции в течение ближайших двух лет. Страна не останется без обуви!» И далее: «Недостающий для решения поставленной задачи персонал мы наймем и обучим из числа сокращаемых работников других отраслей».

Наверное, обувная отрасль в России и в самом деле существует. Наверное, некоторые производители отечественной обуви и в самом деле пользуются услугами российских, а не китайских кожевников. Наверное, идея направить на обувные фабрики «сокращаемых работников других отраслей» и в самом деле не лишена остроумия. Но почему же тогда так хочется, чтобы у этих граждан, которые пишут в правительство такие письма, ничего не получилось?

Закаев

Официальные представители руководства Чечни снова заговорили о возможности возвращения в республику Ахмеда Закаева. «Ахмед Закаев, на мой взгляд, один из немногих наиболее адекватных представителей так называемого правительства Ичкерии, и поэтому мне не совсем понятен смысл утверждений о его причастности к формированию каких-либо вооруженных террористических групп», - заявил начальник информационно-аналитического управления правительства Чечни Лема Гудаев. По его словам, Закаев «отвергает террористические методы сопротивления, и за ним не тянется шлейф тяжких преступлений».

Строго говоря, Гудаев просто повторил слова своего начальника Рамзана Кадырова, который заговорил о возвращении Закаева еще в августе прошлого года (рубрика «Драмы» об этом рассказывала). А надобность в повторении такого заявления возникла потому, что в конце января ФСБ России сообщила о том, что в Дагестане в ходе спецоперации был ликвидирован боевик Иса Хадиев, который «по личному поручению главы так называемого правительства Ичкерии Ахмеда Закаева должен был создавать вооруженные отряды на Северном Кавказе».

С ФСБ все и так понятно - текстовые шаблоны их пресс-релизов не менялись со времен полета Пятакова к Троцкому в Норвегию. Интересно другое - понятно, что завиральные сообщения о засылаемых Закаевым в Дагестан террористах - это такая форма полемики между федеральными спецслужбами и чеченскими властями. И, получается, кроме этой достаточно беспомощной полемики у ФСБ нет инструментов воздействия на Грозный по закаевскому вопросу (да и по остальным вопросам, видимо).

А если так - то Ахмеду Закаеву пора возвращаться домой. Его не обидят, это уже очевидно.

Афганистан

С месяц назад, когда на улицах Москвы появились щиты социальной рекламы, анонсирующие 20-летие вывода советских войск из Афганистана, можно было бы и догадаться, а те, кто недогадлив, смогли дождаться 15 февраля, чтобы увидеть, как сильно изменилась риторика, с которой отмечается теперь афганская годовщина. Строчка Твардовского по поводу финской войны - «На той войне незнаменитой», - еще несколько лет назад могла ассоциироваться и с войной в Афганистане, теперь же - какая же она незнаменитая? Уроки мужества в школах, шествие ветеранов-«афганцев» по Тверской, торжества в Александровском саду и на Поклонной горе и праздничный концерт в Кремле. Ошибки нет, концерт - праздничный. Годовщину вывода войск теперь празднуют, а друг друга «афганцы» теперь поздравляют.

Либеральные критики существующих порядков, вероятно, сочтут нынешнюю афганскую годовщину очередным проявлением ползучей ресоветизации, советского реванша и чем-то еще в этом роде. Но, скорее всего, не стоит связывать излишнюю бравурность торжеств с особенностями российской внутренней политики - если эти вещи и имеют какую-то связь между собой, то совсем не ту, которая может броситься в глаза. Превращение очередной годовщины мрачной и трагической войны в локальный «день победы» вряд ли было инициировано какими-то кремлевскими идеологами - скорее, наоборот, мы имеем дело с идеологической самоорганизацией в условиях, когда до идеологических символов никому во власти нет дела. Инициаторы и исполнители нынешнего празднования - это сами «афганцы», точнее - то, что от них осталось по прошествии двадцати лет после окончания войны. Кто-то погиб, кто-то деклассировался, вернувшись на родину, кто-то, приняв ислам в плену, превратился в «мусульманина» из одноименного фильма Владимира Хотиненко (интервью очередного такого героя - в понедельничной «Власти»), кто-то не пережил бурной эпохи экономического клондайка для «афганцев». Те же, кто за эти двадцать лет сумел прожить новую жизнь, в основе которой лежал все тот же Афганистан - а это относится и к громовскому «Боевому братству», и к Францу Клинцевичу из Госдумы, и даже к Иосифу Кобзону, в жизни которого Афганистан тоже сыграл свою роль, - их право праздновать свою годовщину вполне можно считать неотчуждаемым. Это можно сравнить с днями рождения комсомола, отмечаемыми в последние годы далеко не юными и далеко не приверженцами левых идеологий. Когда размыта не только идеология, но и социальная структура общества, начинается самоорганизация - и идеологическая, и корпоративная. В этом смысле афганская годовщина в том виде, в котором она отмечается у нас, - это не эпизод политической истории страны, а день рождения не самой важной и многочисленной, но вполне влиятельной социальной группы.

Именно из таких обращенных в прошлое социальных групп, кажется, и состоит наше общество. Все оказываются бывшими членами почившего в бозе комсомола, ветеранами спецслужб распавшейся страны, участниками ее тяжелых войн. А в крайнем случае - одноклассниками по давно законченным школам и вузам. То, что это дробящееся и расползающееся во все стороны прошлое пока является наиболее прочной платформой для общественного объединения, наталкивает на многие вопросы, в том числе о том, какое настоящее и будущее мы сможем увидеть таким фасеточным зрением.



Олег Кашин

Хроника







Братва, не пугайте друг друга

На одно рабочее место в Алтайском крае претендуют 15 человек - такова только официальная статистика. В местных центрах занятости - аншлаг и цейтнот, многочасовые очереди, сотрудники работают без обеденного перерыва. Почти каждую неделю закрывается какое-либо предприятие: то сахарный завод, то фабрика, - для маленького Алтая это очень болезненно. Каждый день приходят две-три сотни новых соискателей.

Фермеры начали резать скот: нет денег на оплату электроэнергии по новым, резко повысившимся тарифам. Примерно на 50 % выросла плата на энерготарифы - и ровно в то же время снизились закупочные цены на молоко. Цена на газ тоже вот-вот должна взлететь, - как утешительно говорят власти, не более чем на 30 %. Объявлено о повышении тарифов на медуслуги во всех трех онкодиспансерах края, также повышаются цены на лечение диабета, кардиологических заболеваний. Впрочем, слов «удорожание» и «повышение» здесь настойчиво избегают, говорят изысканно: «принято положительное решение о совершенствовании тарифов»; похоже, алтайским пресс-службам предстоит скреативить тонны такого рода эвфемизмов.

Робин Мур, Милт Мэчлин

Меж тем алтайские журналисты записали выступление губернатора края А. Карлина в городе Камень-на-Оби: «…мы привыкли сами себе создавать некие виртуальные сюжеты для того, чтобы их преодолевать. Просто нормально жить мы не можем. Кризис на Западе, а ужас испытываем мы! И друг друга вдобавок ко всему пугаем этим кризисом. Да еще к этому добавляется бесконечный кризис в головах. Вот и получается соответствующее общественное настроение, которое и дает определенный конкретный результат». Протрезвил так протрезвил! Но почему же, из какой такой деликатности, не договорил про сортир, гадить мимо унитаза и калабуховский дом? Галлюцинирующий народ должен знать свое место. Вероятно, только в головах алтайских обывателей и происходят, например, резко участившиеся уличные грабежи, - отбирают в основном мобильники и сумки, хоть что-то да надо отнять. Или другой «фантом», - уже, вероятно, судейская греза: недавно осужденная на пять лет женщина, торговавшая героином, чтобы найти деньги на лечение тяжелобольной дочери. Героин, впрочем, постепенно уходит из быта - продвинутая алтайская молодежь скрепя сердце демократизируется и переходит на синтетические наркотики.

Человек Семьи

Москва строится

Билл Кейн пятнадцать лет прослужил в ФБР. В течение десяти из них он возглавлял Отдел но борьбе с мафией в Нью-Йорке. Кроме того, он был главным консультантом и руководителем исследований, производившихся для серии рассказов о мафии в журнале \"Лайф магазин\".

Столица кажется почти безмятежной по сравнению с регионами - многочисленные увольнения и сокращения офисного пролетариата все-таки переживаются не так трагично: вакансии есть, трудовые инспекции еще что-то значат, да и до прокурора поближе, если что. Попавшие под раздачу москвичи печалятся скорее о потере уровня жизни, - но не последнего куска хлеба. Однако же вот - в службу занятости одного только Северного административного округа стали обращаться в 3,5 раз чаще (вообще же «биржа» - чрезвычайно непопулярный способ поисков работы в Москве, абсолютный крайний случай). Если раньше предлагали вакансии в местах, относительно приближенных к месту жительства (это входило в пакет требований к вакансии - не более 40 минут на дорогу), то сейчас районные рекрутеры предлагают перечень общегородского банка вакансий. Он, оказывается, не так уж велик - всего 205 тысяч вакансий на десятимиллионную столицу.

Авторы выражают благодарность мистеру Кейну, а также другим сотрудникам ФБР за бесценную помощь в подготовке материалов об организованной преступности. Без их содействия не была бы написана эта книга.

Лыжные радения

Книга первая

Не то чтобы большой, но яркий скандал в Приморье: 40 чиновников краевого правительства и закса слетали на несколько дней в японские Альпы - на горнолыжный курорт Хакуба. Там они проводили семинар-совещание по борьбе с кризисом с учетом опыта японских товарищей, а заодно - счастливое совпадение! - праздновали день рождения своего коллеги - депутата Галуста Ахояна. Японский антикризисный опыт и в самом деле остро насущен: господин Ахоян - член парламентской комиссии по преодолению последствий финансово-экономического кризиса на территории Приморского края, и ему надо повышать квалификацию, кризис-то мировой. Приглашения коллегам (среди которых - два заместителя губернатора) он рассылал лично; на открытке были нарисованы два борца сумо. Искристо, остро!

Глава 1

«Я вообще поражен, как можно! - говорит один из приморских депутатов, тоже получивший приглашение, но нашедший в себе силы отказаться от японских солнечных ванн. - Администрация Приморского края автоматом режет все на 10 процентов: и целевые медицинские программы, в том числе социальные болезни, туберкулез, кардиология, онкология. Как можно резать по живому?» По живому - это не метафора. Приморский край, один из немногих, кто уже сворачивает социальные расходы первейшей необходимости: финансирование программ по сахарному диабету, туберкулезу, астме, по обеспечению бесплатными лекарствами. В других регионах, по крайней мере, декларативно, до последнего стараются не жертвовать соцрасходами - Приморье сбрасывает их, как балласт.

Весь день патрульный полицейский Пат Конте размышлял об оружии, от которого, как правило, пытается избавиться преступник при аресте, и пришел к выводу, что незаметно завладеть таким оружием довольно трудно. Вообще это было обычным делом, и большинство полицейских практически никогда не сдавали изъятое при захвате преступника оружие. Ведь мимо незарегистрированного пистолета так трудно пройти равнодушно! Но в данных обстоятельствах такой поступок мог иметь опасные последствия, так как кто-нибудь, заметив, что Пат завладел оружием при задержании, и сопоставив время задержания и время убийства взломщика, мог свидетельствовать не в пользу Пата.

Покупка оружия без продолжительной подготовки также была весьма рискованной. Естественно, ему не хотелось, чтобы на суде появился свидетель того, что он приобрел пистолет в день убийства взломщика.

Как можно, вопрошает честный депутат? Но надо бы не возмущаться, а пожалеть политиков и чиновников: привычка свыше им дана. Они, может быть, искренне не возьмут в толк: что за уикенд без заграницы, что за семинар без курорта, что за народолюбие без банкета. И что теперь - отнимать? Резать по живому?

В конце концов он прогулялся до Сорок второй я купил в лавке пружинный нож со стальным лезвием длиной в семь дюймов. Рассматривая витрины, заполненные образцами опасного оружия, он думал о том, кого смог подкупить владелец лавки, торгующей новинками вооружения, чтобы ее – этот арсенал медных кастетов, опасных ножей, наручников и даже фальшивых полицейских значков – не закрыли на следующий же день после открытия. Трудно убедить кого-нибудь, что все эти товары используются только в законных целях, и все же они заманчиво, нагло сверкают в оконной витрине.

После бала

Его приводила в бешенство мысль о том, что в один прекрасный день это оружие могут употребить против него или другого полицейского. Единственное, что отсутствовало в витринах, – это огнестрельное оружие.

Сокращение внутренних войск МВД приостановлено - 60 тысяч человек, готовых к увольнению, остаются на местах. По всей видимости, откроются новые вакансии, милиционерам предстоит горячая страда сразу по двум направлениям. Первое - массовые протесты свежеуволенных. Уже наивно рассчитывать, что это где-то там, в далеких регионах, красные мутят народ, - социальные марши более чем возможны даже в Москве, сказал начальник столичного ГУВД генерал Пронин. Пока протестная энергия масс в основном уходит на решение личных трудовых ситуаций, - но горючего уже достаточно для массовых беспорядков. Начнется (не дай бог, конечно; будем верить, что не начнется) с Сибири и Урала, - опорный край державы особенно лихорадит, Магнитогорск волнуется, сотни рабочих Златоуста с трудом удерживают.

Хотя по закону Салливана, действующему в штате Нью-Йорк, кастеты входили в перечень запретного оружия, этим аспектом закона предпочитали пренебрегать. Так, ношение любого лезвия длиной более двух с половиной дюймов было незаконным. И все же любой бродяга или мелкий воришка мог иметь при себе достаточно острую стальную заточку, способную достичь ваших почек спереди.

И вторая милицейская тревога, преимущественно для мегаполисов, - гастарбайтерская преступность. Жареный петух клюнул известно куда, и у московской власти будто бы раскрылись глаза. 30 процентов всех преступлений в прошлом году совершили иностранцы (98 процентов из них - жители ближнего зарубежья), и показатели неизбежно будут ухудшаться, сказал глава столичного ГУВД - и обратился в Мосгордуму с просьбой ужесточить наказание за совершенное преступление для мигрантов. А замминистра МВД Аркадий Еделев чеканно сформулировал: «Возрастание безработицы на 1 % увеличивает преступность на 5 процентов».

Пат видел, что в лавке идет довольно бойкая торговля, поэтому припомнить покупателей в некий определенный день будет невозможно. Кроме того, проследить место покупки такого предмета массового производства, как этот нож, обычно довольно трудно. В любом случае на день слушания вряд ли можно будет получить конкретное описание владельца этого оружия.

Депутаты Московской городской думы предлагают новую уголовную ответственность - пока не для мигрантов, но для пособников незаконной миграции - и сажать их, криминальных работодателей, аж на шесть лет. Вообще 2008 год, в особенности вторая его половина, прошел в припадке небывалой бдительности и законолюбия: количество «мероприятий по выявлению незаконных иммигрантов», проще говоря, облав, выросло почти на 40 %; за 9 месяцев 2008 года выявлены без малого два миллиона административных правонарушений. Это что - позднее прозрение? Нет, конечно, - и специфическую преступность, и инфекционную опасность (14 процентов гастарбайтеров - носители ВИЧ-инфекции, туберкулеза и сифилиса) власти увидели ровно тогда, когда приказал экономический момент.

После полудня в тот же день Пат, одетый в гражданское, прошел мимо закусочной \"Наполи е нотте\". Толстый седеющий старый Усатый Пит сидел на складном стульчике на улице, попивая что-то прохладительное. В нескольких ярдах от него мужчина помоложе, лет сорока с небольшим, читал газету. Пат догадался, что более пожилой является владельцем заведения, передняя стена которого была сплошь обклеена рекламами, восхваляющими слоеные сандвичи, пиццы и прочие закуски.

А уж как любили-то еще полгода назад, как манили, какой был красивый роман.

Оба мужчины, казалось, не обратили на него внимания, но Пат не сомневался в том, что они приметили в нем чужака. В его собственном районе, в Маленькой Италии, всегда обитали такие наблюдатели-стражи, отмечавшие в памяти любого постороннего, очутившегося в их квартале.



Он продолжил прогулку до Макдугал-стрит, где у Риенци неторопливо выпил несколько чашек каппучино, наслаждаясь теплым напитком и наблюдая за странной смесью местных итальянцев и причудливо одетых битников из Боэйсайда, Бенсонхерста и Мошолу-парквея. Дважды он перехватил взгляды девушек, сидевших за чашечками кофе. Одна из них – блондинка нордического типа в грубоватом перуанском пончо – внимательно глядела на него не менее минуты с легкой улыбкой на губах. Пат почувствовал себя полным идиотом, не имея возможности ответить на столь определенное предложение. Но сейчас он не мог позволить себе отвлечься от поглотивших его мыслей.

Евгения Долгинова

В ноль сорок пять он расплатился и неторопливо направился снова в сторону Салливан-стрит. Закусочная была закрыта и погружена во тьму. Стражи, видимо, разошлись по квартирам или направились в местный клуб сыграть в жиганетто.

Лирика

Дверь закусочной состояла из деревянной рамы со стеклом. Окна были закрыты металлическими жалюзями, но на дверях не было ничего подобного. Конечно, Пата удивило отсутствие защиты на дверях, но и не слишком озаботило. Он вгляделся через стеклянную дверь закусочной. Там не было никаких признаков жизни или движения. Пат вынул из бумажника плотную пластиковую кредитную карточку и осторожно вставил ее в щель двери, где могла находиться защелка замка, К его удивлению край карточки сразу уперся в защелку и легко ее сдвинул. Это изумило его: ведь в этом районе лавочники знали о взломщиках не меньше, чем дети об игре в прятки.



Хотя замок явно недавно смазывался, его пружины тревожно взвизгнули, когда дверь открывалась. Пат остановился в узком проходе возле прилавка и прислушался, не заскрипит ли пол под ногой, не раздастся ли звук дыхания притаившегося человека. Но ничего не услышал. Освещая путь маленьким фонариком, Пат осторожно прошел в глубь закусочной, где помещение расширялось, образуя маленькую столовую. Слева располагался ряд давно не крашенных кабинок со стаканчиками с бумажными салфетками, солью, перцем и бутылками кетчупа на столах. Прямо перед ним находились два стола для китайского бильярда и сигаретный автомат. Слева на стене были наклеены яркие рекламы туристических агентств, восхваляющие красоты Генуи, Палермо и Рима, справа была нанесена огромная грубая настенная роспись, выполненная в одном цвете, – изображение порта в Неаполе с замком Святого Эльма и Везувием, непонятно почему изображенным на заднем плане. Лунный свет, пробивавшийся сквозь ставни задних окон, мягким сиянием освещал игровые автоматы. Но угол с кабинками оставался в густой тени.

Пат выдвинул венский стул из-за столика и спрятал его в самом темном углу помещения. Просунув руку под спортивный пиджак из грубой шотландки, он расстегнул застежку ремня, на котором висело оружие, и вынул кобуру со своим 38-м. Включив фонарик, убедился, что напротив бойка в камере находится гильза. Теплый знакомый пистолет удобно лежал в руке. Пат был до странности спокоен, хотя ощущал холод в пальцах. Его занимала мысль о том, что ощущает человек, целясь в живое тело вместо картонной мишени.



Казалось, закусочная была погружена в абсолютную тишину, но постепенно Пат начал различать звуки \"дыхания\" здания – вращение двигателей холодильников, включение и отключение кондиционеров. Он постарался ни о чем не думать, чтобы сразу среагировать на любое изменение обстановки.



Возможно, прошло не менее десяти минут, прежде чем Пат услышал звуки, которые он ожидал, – скрежет ключа, поворачивающегося в замке наружной двери, а затем скрип петель, когда дверь осторожно приоткрылась. Они произвели шума больше, чем любая охранная система сигнализации. Затем раздались звуки осторожных шагов по линолеуму закусочной. Пат услышал, как человек остановился возле кассы, открытой и пустой, и осторожно начал двигаться в глубину закусочной. Пат попытался замедлить пульс и усмирить дыхание, чтобы не насторожить взломщика. Как только луч фонарика вошедшего начал быстро шарить по комнате, Пат вжался в темный угол как можно глубже, приготовив пистолет, чтобы выстрелить, если луч фонарика засечет его.

5 февраля, четверг

Затем взломщик задвигался быстрее и увереннее пошел в направлении к игровым автоматам. Он был в его руках, Пат знал об этом, но выжидал подходящий момент. Послышался скрежет металла, треск взламываемого дерева; тень человека на фоне окон склонилась над первым автоматом. Пат подождал, пока не услышал звук скольжения металла, – человек вынимал ящик с наличными. Затем раздался звон монет.

В четверг к половине десятого я отправился на день рождения Антона в ресторан ХЛАМ (художники - литераторы - артисты - музыканты), где за остаток вечера перебывало человек шестьсот. Помимо тех, о ком гласит название, там были журналисты, продюсеры, модельеры, телезвезды, жены миллиардеров, трансвеститы, послы - все, как в европах: шумно, ярко, бессмысленно, мило. Но при чем здесь я? Я уж лет десять как не хожу в такие собрания, зачем же сейчас явился? У меня нет ни желания, ни интереса, ни надобности бывать на публике, нет, наконец, полагающейся случаю одежды. Рубашка навыпуск, чтобы скрыть живот, это совсем не тот наряд, в котором блистают в свете. Что мне делать в этой куче селебритиз? Можно, конечно, пробраться в угол и с великолепным презрением наблюдать за окружающими, но роль усталого скептика в модной тусовке вообще-то чрезвычайно глупа. Общество трезвости это какая-то чепуха, говорил Толстой. Если общество, надо пить, если трезвость, зачем собираться? Так и здесь. Если презираешь свет, сиди дома, если пришел, то изволь соответствовать, будь добр расслабляться. Но расслабляться нет никаких сил. И к чему я тут? - чушь какая-то.

Пат понимал, что пули должны войти в мужчину спереди, чтобы впоследствии не возникло подозрений. Лица взломщика видно не было, но четкий его силуэт служил превосходной целью для стрельбы. Пат даже почувствовал себя лучше, осознав, что не сможет увидеть его лицо. Это была просто мишень, похожая на те, в которые ему доводилось стрелять в тире.

– Прекрасно, дружище, а теперь повернись, – сказал Пат.

6 февраля, пятница

Он услышал, как, метнувшись, человек вскрикнул от внезапного испуга:

В пятницу - кончен пир, умолкли хоры - я с чувством исполненного долга предавался безделию и собирался писать письмо Т., но текст не шел. Меня занимала одна и та же неотвязная мысль: я должен кого-то поздравить с днем рождения. Кого? Антон вчера был поздравлен, это-то я твердо помнил. В феврале родилась еще Вера Т-ая, но она мне уже звонила, приглашала на свой полтинник 15-го, значит, ее поздравлять рано. А сейчас кто? Несчастный склеротик, я мучительно забываю все на свете. Кого поздравлять? Каждый час этот дурацкий вопрос приходил мне в голову. В какой-то момент я решил с собою тихо поговорить: нет такого человека, которого мне надо поздравлять, нет этого императива. Чтобы не забыть, запишем всех на бумажке. Ар. - мартовский, Т. - майская, Д. - июньская, Никола - тоже, М. - через день после него, мачеха моя - сентябрьская, отец родился в ноябре, Ан. - тем же месяцем, предыдущим числом. Остальные спокойно обойдутся без моего поздравления. О-бой-дут-ся. Я свободен и могу думать про реализм, о котором вызвался сочинять письмо Т. Но реализм ретировался, голова была полна одним: необходимостью кого-то поздравить. Тьфу.

– В чем дело, черт возьми?

Пат прицелился в центр крупной фигуры и трижды выстрелил. На мгновение комната осветилась, и он успел увидеть удивленное, сереющее лицо человека средних лет, обрамленное опушкой коротко стриженных белых волос.

В конце концов, вспомнилась моя давняя приятельница Е-ова, похожая на лань, с лицом Одри Хэпберн, в белых носочках и замшевых туфельках, в плиссированной юбке колоколом, с широким поясом, туго схватывающим ее самую узкую в мире талию. Е-ова-лань со своим колоколом встала передо мной как живая. Зачем? Она, действительно, родилась в начале февраля, в один день с бабушкой, это я помню, потому что каждый год, ерзая, высиживал положенные часы в кругу семьи, чтобы потом лететь к Е-овой. Но зачем мне сейчас ей звонить? И кому звонить, главное? Е-ова была сильно меня старше. По моим подсчетам лани должно быть 63 года. Жива ли она? И жива ли ее талия? Вряд ли. Очень мутный день пятницы закончился таким же мутным сном - тяжелым, болезненным.

После первых двух выстрелов мужчина не упал, а прислонился спиной к автомату, как пришитый ударами пуль. Третий выстрел снес край его черепа, метнув круглый, как блюдце, кусок кости в настенное изображение Неаполя. Человек со стоном соскользнул на пол, порвав свой синий в полоску пиджак, зацепившийся за ручку автомата во время падения.

7 февраля, суббота

Пат ждал, не выпуская пистолет из руки, готовый среагировать на любые звуки или оружие. Но было слышно только, как брызжет кровь и ее капли растекаются по линолеуму. Светя фонариком, Пат осторожно подошел вплотную к телу и выпустил в него оставшиеся пули.

В субботу не было ничего, пустота.

Целую минуту Пат прислушивался, не последуют ли звуки дыхания пли стоны, затем приподнял серое веко взломщика, стараясь не смотреть на бесформенную правую часть черепа. Лицо убитого было незнакомым, но походило на множество других, встречавшихся ему в клубах Маленькой Италии, – жесткое лицо неудачника. Пат был возбужден, но не ощущал жалости к своей жертве.

8 февраля, воскресенье

На стене возле входа в зал висел платный телефонный автомат. Пат набрал номер центрального пульта – 3100.

– Докладывает патрульный Пат Конте с участка на Элизабет-стрит. У меня здесь покойник. Салливан, сразу к северу от Хьюстона. Немедленно пришлите машину.

А в воскресенье я собрался к отцу - к ним с мачехой без специального повода, просто так, пришла их дочь с мужем-канадцем, словно из воздуха образовался мой единокровный брат. Вышел семейный вечер, и отец предался воспоминаниям; заговорил о бабушке, я заметил, что она умерла молодой, теперь я это понимаю, раньше она мне казалась древней старухой. Сколько ей было лет? - спросила мачеха. - Это легко подсчитать. Она умерла в 1981-м, а была девя… Девятого года, - вскричал я. - И сейчас девятый год. У нее ведь в начале февраля был день рождения? - Шестого февраля, - подтвердил отец.

Дежурный за пультом отвечал отрывистым, безличным, невыразительным тоном. Выслушал сообщение без замечаний, только сказал: \"Хорошо. Нуждаетесь в помощи?\"

То бишь, в пятницу. В пятницу бабушке исполнилось сто лет.

– Нет, этот парень мертв.

В отличие от Е-овой, что называется, очень миленькой, бабушка была настоящей красавицей, но это я знаю только по фотографиям. С детства она усвоила все типовые дворянские добродетели: бегло играла на фортепьянах, изрядно живописала маслом - ужасающие натюрморты с селедкой и бликующим бутылочным стеклом - и даже сочиняла стихи: «В этой сутолоке дней, в этой жизни суматохе как-то стало мне трудней отвечать на ваши вздохи». Сутолока дней победила вздохи, в бабушке была удивительная воля к жизни; несмотря на происхождение (или благодаря ему?), она стремилась вписаться в новый мир и вписалась в него: стала деканом ГИТИСа, дружила с селебритиз, жизнь удалась. Я помню ее светской советской гранд-дамой, непременно за столом и среди гостей. И хрустенье салфеток, и приправ острота, и вино всех расцветок, и всех водок сорта. Степенная номенклатурная вакханалия, воспетая Пастернаком. И под говор стоустый люстра топит в лучах плечи, спины и бюсты, и сережки в ушах.

– Ладно, срочно высылаем машину.

Пат присел на венский стул, дожидаясь патрульной машины. Усевшись на гладкое сиденье, он вдруг ощутил незнакомое давление на бедро. Это был пружинный нож, лежавший в кармане брюк. Вытащив оружие из кармана, Пат нажал на кнопку из хрома, высвободил тонкое, изящное лезвие и обтер нож носовым платком. Быстро подошел к растекающейся луже крови вокруг неподвижного тела. Поднял вялую руку взломщика за рукав пиджака. Аккуратно действуя, прижал лезвие к мягким пальцам руки, которая была еще теплой и не окоченевшей. Когда Пат уронил ее снова, нож упал на некотором удалении от пальцев. Лезвие тускло блеснуло в свете, просачивающемся в задние окна.

Казалось, она не бывает одна, я не мог представить ее читающей. Всегда в движении, она была окружена шуршащими креп-жоржетовыми подругами, которые оставляли на моих щеках жирные равнодушные следы помады. Боже, как я это ненавидел. В тринадцать лет она взяла меня на море, там была шумная компания, какой-то модный художник и его блондинка с большим подвижным крупом. Бабушка перед летом долго сидела на диете, сделала подтяжку, диковинную по тем временам, и в 62 вновь расцвела. Я выглядел старше своих лет, это было некстати. «Ты будешь называть меня тетей», - решила она, возражения не принимались. Но когда в моей жизни возникла Е-ова, бабушка была уже другой: круг ее знаменитостей поредел, а память ослабла, она записывала на отрывном календаре их дни рождения, но это не помогало: за хорошо сервированным столом было все больше пустых стульев. Пережив два инсульта, она растолстела, облысела и окончательно превратилась в московскую барыню, жесткую и жалкую. Когда я, полный мыслей о Е-овой, подходил, наконец, к ней прощаться, на меня с укоризной глядел печальный плешивый бегемот.

С севера Пат услышал завывание сирен приближающихся полицейских машин.

После ее смерти я перетащил к себе фамильное бюро, из которого вывалилась целая коллекция очков, битых, без одного стекла, со сломанной дужкой, все они, аккуратно собранные, лежали по ящикам. Очки оказались сплошь дальнозоркие; бабушка их не выкидывала, боясь, что останется без книг, без чтения. При ее жизни я ничего этого не знал, не ведал. Смотрел прямо, а видел сбоку. Боковым зрением мы отмечаем чужую боль и, охваченные мимолетным сочувствием, бежим прочь. Прочь, прочь от бабушки, быстрее к Е-овой - там сутолока дней, там жизни суматоха. Там вздохи. «Сашенька, вы чудесно танцуете вальс. Давайте танцевать вальс». Лань, сущая лань, самая тонкая в мире талия. И плывет, плывет на меня ее платье-колокол.

Вынув из кармана значок полицейского в кожаном футляре, он подошел к двери, чтобы встретить приехавших полицейских.

Но 6 февраля 2009 года я общался не с Е-овой. 6 февраля 2009 года я общался с тем светом, да-да, прямо по Козьме Пруткову - верные вести оттудова получила сама графиня Блудова. Да только ничего не поняла.

Это была первая выплата долга новичка-патрульного Пата Конте. Первая выплата долга \"семье\", с которой он никогда не расплатится полностью. Это были проценты, всего лишь проценты, которые он потом и кровью должен выплачивать акуле-ростовщику всю свою жизнь.

Бедная, бедная бабушка. Она все тщательно продумала, все гениально обставила, сначала в виде пролога сочинила раут у Антона: гляди, внук, как надо меня праздновать. Потом сигналила весь свой красный день, стучала, кричала, заставила меня в память о ней записывать дни рождения на бумажке, наконец, плюнула и, презрев девичью гордость, наслала на меня, такого дурака, Е-ову-разлучницу, отчаянно била в ее платье-колокол, и все впустую. Я ничего не услышал. Я все пропустил. Наверное, так и должно проходить это общение. Оно осознается лишь тогда, когда его нет и не будет.

Глава 2

Боком коснулась, отошла прочь.

Три машины с включенными мигающими огнями на крышах появились со стороны Шестого участка почти одновременно. Пат стоял в освещенной передней двери, показывая входящим свой полицейский значок. Высокий сержант возрастом не более тридцати лет первым выскочил из машины.



– Это вы звонили? – спросил он Пата.

– Точно. Патрульный Пат Конте, Пятый участок.

Александр Тимофеевский

– Что случилось?

* БЫЛОЕ *

– Я стрелял там в бандита. Он взламывал игральные автоматы. Думаю, что убил его. Он кинулся на меня с ножом.

Сержант обернулся к высокому молодому водителю, стоявшему рядом.



– Вызови лаборантов и детективов, – распорядился он. – Посмотрим, что здесь произошло.

Антонина Весельева

Двое патрульных последовали за Патом и сержантом. Они быстро нашли выключатели и зажгли мерцающие флюоресцентные лампы. В сверкающем освещении лицо мертвеца приобрело голубой оттенок, а лужа крови на полу стала черной.

– Эй, парень, – сказал сержант, – ты явно не хотел рисковать, ведь так?

Тьма египетская

– Он бросился на меня с ножом! Со мной такое случилось впервые. Конечно, я не мог рисковать.

– Все правильно сделано, малыш. Нечего церемониться с таким дерьмом – никто и \"спасибо\" не скажет. А как случилось, что тебя занесло сюда именно в это время?

Воспоминания матери о последних днях жизни горячо любимого сына Николая Никифоровича Затеплинского

– Шел домой, – ответил Пат. – Выпил кофе в забегаловке, расположенной где-то невдалеке на этой улице. Заметил в глубине закусочной проблески света и какое-то движение. Попытался открыть дверь. Она была не заперта. Обнаружил, что этот парень возится с автоматами. Велел ему оставаться на месте, но он повернулся ко мне с раскрытым ножом. Я вынул пистолет и выстрелил в него. Вот и все.



Сержант ухмыльнулся:

– А затем убедился, что убил его, ведь так?


Среди мемуаров особенно интересны те, что написаны без предварительного намерения. Случается, что автор и мысли не имел поведать публике о времени и о себе. Очевидцем больших событий он себя не чувствует, личностью исторической - тем более. Но вдруг крутой жизненный поворот заставляет засесть за мемуар. Просто потому, что не может человек оставаться один на один со своей новой жизнью, а интерес и сочувствие домашних приелись.
К такому типу мемуаров относятся и публикуемые нами «Воспоминания матери…» (Одесса, 1901). Успешно начавший службу сын двух любящих родителей заболевает злокачественной формой туберкулеза («большая каверна в легком»). Доктора, не рассчитывающие на успех лечения, посылают безнадежного пациента в Египет, мать его героически сопровождает. Подробности жизни за границей, причуды эскулапов и другие обстоятельства, рассказанные сумбурно, в жанре «сердца горестных замет», стоят иного литературного очерка.
Тяжело мне, как матери с наболевшим сердцем, рассказать всем о последних днях жизни моего единственного, незабвенного сына Коли. Невыразимо тяжело описать все то, что я переживала, находясь неотлучно около моего сына, видя, как он угасает, будучи еще недавно полон сил и здоровья. Но смерти никто не избегнет, и сына моего смерть безжалостно отняла у меня на чужбине…


Пат поглядел ему в глаза:



– А вы бы не сделали того же на моем месте?

Сержант пожал плечами:

– Ладно, оставим этот вопрос детективам. Вернемся в участок и заполним формы для ареста и прочую дребедень. Можешь сесть в мою машину.

Сын мой всю жизни видел ласку и заботу нежно любимой матери, будущее ему улыбалось, он был уже на дороге, окончив Академию Генерального Штаба по 1-му разряду, получал хорошие назначения. По окончании Академии сын был назначен в г. Харьков, при штабе дивизии, где он прослужил три года. Он сразу приобрел любовь товарищей, да и не мудрено: нужно знать его честную, прямую натуру, обладавшую безгранично добрым сердцем. Из Харькова сын получил назначение читать лекции в Юнкерском училище в Москве. В первых числах июня я получила письмо от него, где сын сообщает, что он приезжает к нам погостить. Трудно описать мою и мужа радость. Вскоре сын приехал к нам, но глазам моим предстал не тот здоровый Коля, которого я знала, он жаловался на нездоровье и слабость, прося дать ему отдых. Невзирая на мои расспросы, что его так изменило, он все же не хотел объяснить свое душевное состояние. Вместе с тем он все томился чем-то, напуская на себя деланную веселость. Я со своей стороны, как любящая мать, все делала для него: кормила его ежедневно бифштексами, поила белым вином, дорожила его сном, надеясь, что все это принесет ему пользу, и вдруг, к моей великой радости, он в десять дней пополнел, порозовел, и явилось спокойное выражение лица, ко всему еще он начал купаться и делал моцион. В Одессе сын встретил своих товарищей по Академии - Измайлова, Сулькевича, Картаци. Милые это люди, с ними он проводил приятно время, а с Сулькевичем и Картаци поехал даже путешествовать на две недели в Константинополь. Но время пребывания сына моего у нас пролетело так быстро, что мы и не заметили, что он уже собирался уезжать в Москву, где была уже скверная погода, - холода и дожди, а у нас совсем тепло, и это сильно огорчало меня. Выехал он от нас 20 августа 1899 года. Погода же была убийственная, сырость и вечные дожди, и вот в один из таких дней он простудился. Чувствуя себя плохо и будучи в лихорадочном состоянии, с болью в груди, он не хотел поберечь себя и, отдавая долг службе, не хотел пропускать лекций. И когда он потерял окончательно силы и боли в груди усилились, то тогда он принужден был прекратить свои лекции, но, если б кто знал, как мучило его это сознание, что он не может нести службы. Болезнь, между тем, брала свое и упорно развивалась. Он пригласил к себе доктора, прося освидетельствовать себя, и доктор нашел, что у него лишь простуда, но ничего опасного нет. Доктор Курдюмов прописал ему порошки и велел грудь натирать скипидаром, найдя, что запускать простуду нельзя.

Они двинулись сперва на север, затем на запад, параллельно набережной, мимо ряда неприглядных складов, пока не приблизились к старинному дому из песчаника, в котором находился Шестой участок. Пат направился в комнату детективов на втором этаже – сообщить информацию для доклада о необычайном происшествии.

Так бедный сын начал таять, вдали от родных, не сознавая своей опасности. Бывшая казенная прислуга сына, его денщик, просил сына полечиться, временно не выходить из дому, но он, как честный служака, не хотел и слышать об этом, что и привело к роковой развязке… И вот ночью как-то сын почувствовал себя плохо, денщик уже собрался спать, как вдруг слышит какой-то стук в двери, он сейчас же обратил внимание и, подойдя к дверям, застал моего бедного сына повисшим всей тяжестью тела на ручке двери, которой он и стучал, ища помощи, но кричать по слабости не мог. Сейчас же денщик поднял его и, едва доведя до кровати, уложил его, как послышалось в груди какое-то xpипениe и клокотание, кровь хлынула горлом, отчего сейчас же сын лишился чувств. Растерянный денщик побежал за начальником юнкерского училища генералом Лайминг, чтобы просить помощи. Генерал сейчас же прибыл, дал сыну фельдшера и окружил его чисто отеческой заботой. 24 сентября утром я получила телеграмму: «Коля болен». Надо было подумать, что сделалось со мной, когда я прочла эти слова, сердце как бы упало у меня, и я долго оставалась неподвижна: внутренний голос говорил, что дело серьезное. Надо было скорее собираться в дорогу, а тут слезы так и душили меня. Вечером муж провожал меня. С невыразимо тяжелым чувством поехала я в Москву. Между тем, сын мой, извещенный о моем приезде, хотел замаскировать свою болезнь, чтобы не огорчить меня, но силы оставили его и не дали привести в исполнение его искреннее желание. При встрече с сыном радость наша была неописанная, мы расцеловались, но, вглядевшись в него, я испугалась, увидя его изнуренным. Он хотел много со мной поговорить, но у него не хватало сил. Среди нашего разговора он вдруг, ища утешение во мне, спросил меня: «Мама, как ты думаешь, скоро я буду здоров?» На это я уверяла его, что он скоро поправится, и мы опять поедем в Одессу.

– Ты должен заполнить карточку на арест этого парня, – напомнил ему сержант. – Обвинить его во взломе с вторжением и в попытке убийства или в чем-нибудь в таком же духе. Иначе у тебя начнутся большие неприятности.

Пат рассказал подробности происшествия управляющему чиновничьей службой. Тот начал заполнять на пишущей машинке формы об аресте и форму 61 для детективов и лейтенанта. Наконец чиновник оформил светло-желтую копию доклада об аресте со всеми сопутствующими подробностями инцидента. Эти бумаги должны были послужить основанием для расследования убийства, которое последует после их заполнения. Пат, кроме того, должен был помочь в составлении документов на человека, сопротивлявшегося аресту, незаконно проникшего в закусочную, напавшего на полицейского со смертоносным оружием.

Я просила у доктора разрешение перевезти сына в Одессу, так как там еще тепло, и на это он дал свое согласие. Медлить нельзя было, и начались наши сборы. Сын бедный кашляет, идет горлом кровь. В вагоне было душно, он задыхался. Мне так тяжело было видеть его угасающим, что не раз утирала я украдкой скатившуюся слезу, при встрече взглядов с сыном всегда старалась быть спокойной, чтобы он не понял опасность своего положения. Какая ужасная минута была, когда поезд подошел к Киеву и вместо обыкновенной радостной встречи, его встретили товарищи и носилки. Бедняжку бережно уложили и понесли на вокзал, где мы отдыхали три часа, ожидая поезда в Одессу. Надо тут было видеть любовь товарищей, как все окружили его, как каждый хотел сказать ему свое утешительное приветствие, и сын мой, видя это, положительно ожил. У него неизвестно откуда явилась бодрость духа, оживление и он немного даже поговорил. Тяжело было сознавать, что он такой же молодой, как и его товарищи, но что уже не жилец земной. Доехали мы до Одессы. На вокзале встретил нас мой муж. Войдя в вагон, он и не предполагал, что сын так серьезно болен, но когда увидел его, то горько, горько заплакал.

Примерно через час из прокуратуры прибыл подвижный юноша в очках с роговой оправой, чтобы узнать подробности дела. Он задал Пату несколько дополнительных вопросов для уточнения происшествия, внимательно выслушал его ответы и размашисто записал их на длинном желтоватом юридическом бланке.

Пригласили сейчас же доктора Сабанеева. Доктор Сабанеев, выслушав его, сказал, что у него острая простуда; прописал микстуру и велел принимать два раза в день по ложке. Когда доктор уходил, я его спросила еще раз, что у моего сына, он опять сказал, что острая простуда, но я видела по лицу доктора, что у моего сына опасная болезнь и просила не скрывать от меня. Со слезами на глазах я упросила доктора Сабанеева пригласить консилиум, что он обещал. Мужа же я просила пригласить военных врачей. Приехали доктора Петровский и Сахаров, лечивший командующего войсками Одесского военного округа графа Мусина-Пушкина. Они выслушали сына, сказали, что острая простуда, прописали успокоительные порошки и уехали. Сын между тем задыхается, харкает кровью, жалуется, что мало ему воздуха, и чтобы облегчить его страдания, перевозили мы его с мужем из комнаты в комнату.

– Звучит нормально, – заметил он, когда Пат закончил свой рассказ. – По-моему, вы заслуживаете поощрение за проведение этой операции. Зайдите завтра в морг, чтобы опознать труп. А также загляните в баллистический отдел внизу. Пусть они выпустят несколько пуль из вашего пистолета для сравнения.

Когда Пат повернулся от высокой конторки, расположенной в холле участка, к нему поспешил смуглый молодой человек с длинными волнистыми волосами, в плисовом пиджаке и спортивной рубашке с открытым воротом.

Наконец, приезжает доктор Сабанеев и с ним доктор Бурда. Они оба выслушали сына, осмотрели его, и доктор Бурда нашел, что у сына опасная болезнь, посоветовав его немедленно везти на излечение в Египет. Сыну же, вместо успокоения, доктор Бурда объявил категорически, что если он не поедет в Египет, то умрет через две недели. Вхожу я потом к сыну, а он мне говорит: «Хочешь, мама, чтобы я скоро умер, то оставь меня здесь, а если хочешь, чтобы я жил, то вези меня в Египет». Ну, каково же бедному сыну было выслушать этот приговор. Решение ехать было бесповоротное, надо было собираться скорее в дорогу, а тут я тревожилась еще, как оставить одного старика-мужа, надо было уложиться, всем распорядиться.

– Вы патрульный Конте?

– Да, это я.

Грустно мне было ехать в чужую, неизвестную страну с больным сыном и покидать старого, не совсем здорового мужа; откладывать же поездку нельзя было. Наконец, пароход отошел, зашумели кругом волны, и с каждой минутой все больше и больше терялось очертание Одессы. Сын лежал, тяжело дыша, и все стонал, а кругом волны своим ревом все заглушали, и тяжело было у меня на душе, невзирая на новую обстановку - картину бесконечного моря; и притом началась у меня ужасная головная боль. И вот среди моих горьких дум вдруг сын подзывает меня к себе и говорит слабым голосом: «Мама, не дай меня выбросить за борт, если я умру». Он чувствовал себя очень плохо, сказав эти душу раздирающие слова. Когда он вздремнул, то я вышла на палубу поискать доктора или фельдшера. Капитан парохода рекомендовал мне пароходного фельдшера, фельдшер пригласил доктора, мы познакомились, и я просила его незаметно расспросить сына о болезни. Когда же доктор вышел на палубу, он мне сказал, что у него скоротечная чахотка, что у него большая каверна в правом легком и что он больше трех месяцев не проживет. Я заранее знала, что лишусь моего единственного, дорогого сына, и что должна все же ехать в неизвестную страну, и что-то там нас ожидает. И как ни грешно докторам, зная заведомо, даже видя уже слабость больного, все же посылать на излечение, лишь бы отделаться от такого неизлечимого человека, и как безжалостно эти доктора истерзали мою душу, послав меня, нервную, полную горя, женщину, в такую даль. Сын мой слабел все больше, питания на пароходе никакого для больного, потому что кормят плохо, и я питала его лишь только яйцами и печеными яблоками, взятыми мною из Одессы. Наконец, добрались мы до Александрии, но очень поздно, так что надо было ночевать на пароходе.

– Меня зовут Арни Файн, \"Дейли ньюс\". Как я понял, вы застрелили бандита на Салливан-стрит?

Все пассажиры уехали в город, позакрывали люки, и пароход начали грузить углем, вследствие чего воздуху в каюте не было. Сын задыхался совершенно и говорил мне, что, видно капитан хочет его смерти, что велел закрыть везде люки. Иду я просить капитана, чтобы он позволил открыть люк. И он позволил, когда я открыла люк, и впустили свежего воздуха, то сын немного успокоился, ему стало легче дышать. Утром надо было ехать в Каир. Добрый капитан посоветовал мне взять драгомана, знающего русский и арабский язык, я его нашла.

– Да, но я не знаю, могу ли сейчас рассказывать об этом.

Сына дорога страшно утомила и он, слава Богу, заснул на новом месте. Я обратилась к хозяину с просьбой пригласить к сыну местного доктора, который пришел через час. Доктор Урбан осмотрев и выслушав сына, сказал, что лекарств не надо никаких, что здесь прекрасный, живительный воздух, что он скоро поправится от него. Сын страшно обрадовался, что не надо принимать лекарства, так они ему надоели. Так прошло несколько дней, что сын не принимал лекарств, задыхался страшно, говорил шепотом, ослабел совершенно, и аппетита не было, тогда доктор прописал ему лекарство для возбуждения аппетита, он принял ложку, ему сделалось нехорошо, а когда уже принял вторую, то уже сделалось совсем плохо, и я перестала совершенно давать. Пришел доктор, я ему сообщила, что сыну очень плохо от этого лекарства, он велел прекратить его давать. Опять две недели я не давала ему лекарства. Кормила я сына яйцами всмятку и отпаивала его молоком. Между тем кашлял он сильно и все выходила кровь с мокротой. Температура была ежедневно 39,3, так что доктор, опасаясь за его здоровье, навещал нас каждый день, но улучшения не было. Тогда я просила доктора пригласить консилиум, послали за доктором Траунератом в Каир, он хирург. Приехал он к нам, осмотрел сына и нашел, что у него большая каверна в легком, что сыну надо принимать гвояков, советовав пользоваться им по несколько раз в день. Это немного облегчило страдание сына. Я ломала руки с отчаяния, молилась Богу, прося Его сохранить мне сына, зная насколько опасно его положение, но он относился хладнокровно к своей болезни и даже сказал: «Ну, и черт с ним, если не будет у меня одного легкого, так можно обойтись без него, это роскошь иметь их два, вот живут же некоторые люди с одним легким, могу и я прожить». Эти слова его меня так ободрили, что я согласилась с ним, тем более, что вспомнила доктора Д., что у него осталось одно легкое и он полный, здоровый человек, и живет так уже много лет.

– Ну, знаете ли, большинство подробностей мы выясним из папки с документами об арестах. Мне хотелось бы получить от вас некоторые детали того, что произошло.

– Вы не станете возражать, если я выпью чашечку кофе? – спросил Пат.

С этого дня, у него вдруг явилась бодрость духа, он начал как будто немного поправляться, силы, казалось, прибывали и голос сделался нормальный, только температура все высокая - 39,3. Доктор успокаивал меня, что это все пройдет, и он поправится, кашлял по-прежнему, но при выделениях мокроты крови показывалось мало. Он все время принимал гвояков. Доктор навещал сына через день, но слабость была сильная, встать с постели не мог и есть тоже сам не мог, так что я его кормила сама ложкой, как маленького ребенка. Варила я ему яйца всмятку, разной кашки и компот, - все это я варила на машинке; молока он пил много, также ел разные фрукты и особенно мандарины, все это он очень любил, вообще аппетит сделался у него хороший, но только не мог есть мяса. Но, видно, судьба не сжалилась над ним. Так мы прожили два месяца, и ничего не менялось. Вдруг начала у него показываться испарина в сильной степени, так что надо было менять по несколько раз рубашку ночью, и после этого наутро он был очень слаб.

Парнишка ответил, что не имеет ничего против. Они сели в комнате для показаний, и Пат повторил свою историю. Они проговорили минут пятнадцать. Пат мог рассказать гораздо больше, но, казалось, репортеру и этого было достаточно.

– Все будет прекрасно. Продиктую в редакцию по телефону. Может, попадет в последний выпуск. Если нет, то опубликуют в утреннем номере.

– Вы хотели бы иметь мой снимок? – спросил Пат.

Опять пригласили доктора Траунерата из Каира, долго выслушивал он сына и сказал, что надо пробовать сына поднимать с постели, а то он залежался и оттого ему плохо. Лекарства велел принимать те же самые и уехал. Вот начались наши страдания, надо его поднимать с постели, а он задыхается. Сначала я ему опускала ноги, затем поднимала за спину, затем нагибала голову, он брал меня за шею, и таким образом я его подняла с постели и перевела его на диван, но, Боже великий, сколько я ему этим причинила страданий, он сразу закашлял, и показалась масса мокроты. Я так испугалась, думая, что он сейчас кончится, что опять положила его на постель. Сейчас же я послала за доктором, а сама стою, ни жива, ни мертва. Боже, Боже, что за страдания быть в чужом краю, где одни лишь арабы, люди непонимающие, и никого из близких, кто бы посочувствовал моему горю. И к чему доктора посылают безнадежно больных в Египет, где живет здоровый народ, арабы, которые чуждаются больных европейцев, это только лишние мучения, как больному, так и сопровождающему его.

– Нет. Все случилось слишком поздно. Вы хотите прослыть настоящим героем? Тогда необходимо, чтобы происшествие случилось в десять утра или в одиннадцать или еще лучше – после полудня. После закрытия \"Пост\" и \"Джорнел\", скажем, в три часа дня.

– Я ведь просто так спросил, – сказал Пат, смущенный собственным предложением.

Наконец, пришел доктор. Я сказала доктору, что больше сына поднимать с постели не буду, и так я уже его не беспокоила. Через несколько дней он начал поправляться, температура стала 38, кашель немного изменился, стал спокойнее, как будто уменьшился, появился аппетит. Доктор уже делает большие надежды на выздоровление. Я души не чаю от восторга. Приходит к нам студент Рубинштейн и начинает шутить с сыном, уговаривая его встать, так как приехала одна барыня красивая из Вены, чтобы сын полюбовался ею. Они немного посмеялись, и этот студент часто заходил к нам, приносил сыну читать газеты, покупал нам что нужно и вообще был очень милый и обязательный господин. Иногда заходили к нам хозяева, тоже обязательные люди. Остальные все жили в номерах чахоточные и не выходили из своих комнат. Вид из нашей комнаты был прелестный, перед глазами с балкона открывался сад Бея, весь засаженный розами и пальмами. Виднелась река Нил, а также пирамиды фараонов. Закат солнца в Египте прямо феерический, в особенности, когда оно прячется за пирамидами, окрашивая облака в различные цвета, - эту картину даже трудно описать. Но все это было бы прекрасно, лишь при другой обстановке, когда сын был бы здоров. Как-то раз вышла я из комнаты, чтобы ему принести молока, возвращаюсь, а он бедный лежит и горько плачет. Я перепугалась, спрашиваю его, что с ним, он, вдруг, говорит: «Я здесь умру, меня похоронят в этих песках, а ты уедешь домой, и никто обо мне здесь не вспомнит и не помолится». Услышав это, я горько заплакала с ним и сказала ему, что, что бы ни случилось, я никогда не оставлю его в Египте, даже Боже сохрани его, смерти, я его возьму с собой в Одессу. Опять пришел к нам Владимир Всеволодович Рубинштейн, он начал с ним опять шутить насчет хорошенькой барыни и вообще сын немного повеселел. Барыня же в это время играла на рояле из оперы «Tpaвиата», и где играла и фальшивила, то сын все говорил мне, что она играет неверно.

– Как-нибудь встретимся, – проговорил репортер, засовывая в боковой карман комок сероватой дешевой бумаги.

Пат допил чашку тепловатого кофе и направился к двери. Казалось, его оголенные нервы ниточками свисали прямо с костей. Он не чувствовал ничего во время всей операции, но теперь ощущал себя полностью опустошенным. Вспомнив, что вблизи реки на Кристофер-стрит до сих пор открыт матросский бар, Пат заглянул туда и быстро выпил три рюмки. Вначале подумал, не стоит ли позвонить Артуру и сообщить о проделанной работе, но затем решил, что это плохая идея. Ведь дело сделано и труп уже никуда не денется. Утром у них будет прорва времени для разговоров.

* * *

На следующий день Пат заскочил в морг при больнице Беллвью, чтобы \"полюбоваться\" результатами своей ночной работы. Тело даже не прикрыли простыней. С пальца на ноге свисала бирка \"НЛ90\" (неопознанная личность). Отстреленная часть черепа была кое-как прикреплена несколькими стежками. Человек был толстым, обвисшие грудные мышцы напоминали грудь пожилой женщины. Его кожа приобрела пурпурный цвет, даже детородный член, крошечный и сморщенный, был пурпурным. Неровная линия шва протянулась от мошонки до самой шеи, напоминая гигантскую застежку-молнию. Посередине грудины зияла аккуратная кучка рваных пулевых отверстий.

Вдруг сын обращается ко мне и говорит: «Мама, ты, вероятно, забыла меня умыть». Это было в 9 часов вечера, я его всегда умывала вечером. Я сейчас же встала, взяла воды на губку и начала его умывать, он просил, чтобы я ему хорошо умыла бородку и уши. Когда я все это проделала, вытерла его полотенцем, то хотела чашку с водой и губку поставить на стол. В это время слышу, что сын закашлялся, поворачиваю голову и вижу, что у него рот полон крови, я скорее поднесла чашку к нему, и у него сделалось что-то вроде рвоты и пошла масса крови. Oн на меня взглянул такими вопросительными глазами, и столько было в них страданий и отчаяния, что пришел его конец, что я никогда не забуду этого взгляда. Я сказала: «Не бойся, милый Коля, это пройдет». Но вот еще хлынула кровь, еще сильнее кровь, я ставлю чашку около него, выхожу за двери, кричу на помощь скорее доктора, а сама возвращаюсь к нему, еще раз сильно хлынула кровь горлом, голова покачнулась, и моего незабвенного Колечки не стало. Окончились его страдания, и так угасла на моих глазах, в чужой стране его младая жизнь. И вот он лежит мертвый предо мною. Я в изнеможении упала на коленях перед ним и горючими слезами оплакивала свою потерю: «Нет моего Колечки на свете, нет моей радости, о Боже Великий…» Я все не могла отойти от сына, все не верилось, что он умер, но время доказывало горькую действительность: он холодел, надо было одевать его, а то застынет тело. Утром пришел хозяин гостиницы Белинский и студент Рубинштейн, и советовали мне ехать в Каир хлопотать скорее о разрешении перевезти тело в Одессу. В десять часов утра я заперла сына одного в комнате и, первый раз покинув его, поехала в Каир к консулу Шебунину. Приехав к консулу, я просила его, чтобы он послал телеграмму в Петербург, чтобы испросить разрешение перевезти тело сына в Одессу. Консул ответил мне на это, что не знает, разрешат ли, так как здесь свирепствует болезнь чума и уже более девяти лет отсюда никого не перевозят. На это я сказала, что если не перевезу тело сына, то я сойду с ума. Он сжалился надо мной и решил послать телеграмму в Петербург, которая мне стоила 75 рублей. И как счастлива я была, что мечта моего покойного сына сбылась, и мне разрешили перевезти тело для предания земле в Одессу. Немного успокоенная вернулась я домой, спешу к сыну, чтобы еще повидаться с ним, открываю комнату, а он смотрит на меня открытыми глазами, как будто ища меня, куда я делась, т. к. привык всегда быть со мной, и как бы упрекая, что я оставила его одного. Теперь надо было хлопотать бальзамировать его, а то везти иначе нельзя было. Обратилась я к доктору, который лечил сына, тот требовал с меня пятьсот рублей, но это было слишком дорого для меня. Я тогда обратилась к консулу с просьбой, не знает ли он другого доктора, который бы согласился бальзамировать дешевле. Консул был так любезен, что прислал своего доктора, который взял с меня двести рублей и за цинковый гроб взяли с меня тоже двести рублей. Вечером пришли бальзамировать моего бедного сына, причем доктор привел своих людей. Хозяйка гостиницы увела меня к себе, чтобы я не присутствовала, пока доктор всего не окончит. Когда же вернулась в свою комнату, то сын мой бедный был уже в гробу, окончательно крышка гроба запаяна. Проводить сына приехал консул, также провожал и Рубинштейн, и священники. Консул, простившись со мной, дал в Александрию телеграмму, чтобы меня там встретили и посодействовали моему переезду на пароход. Моего покойного сына поставили в трюм, где складывают вещи, как больно было мне знать, что он там, но что мне нельзя было сойти к нему. Пароход идет, кругом слышен плеск волн. Горы Мраморного моря еще больше давят мне грудь своей однообразной картиной, я задыхаюсь от тоски и волнения. В эту тяжелую минуту одна дама становится передо мною на колени и спрашивает, что со мною, но на английском языке, которого я вовсе не понимаю. Я мимикой объяснялась с ней и указала ей на капитана, который объяснил ей мое горе. Она сейчас же вернулась ко мне со слезами на глазах и начала целовать меня. Дама эта - одна богатая американка, ехавшая с мужем путешествовать. Она не покидала меня и все утешала. В Константинополе она простилась со мной, так как оставалась там с мужем, а наш пароход пошел в Одессу. Какой прекрасный город Константинополь, какие чудные виды на Босфор, какие там дворцы султанов и разных посольств, все это я могла разглядеть только в это путешествие. Наконец 29 января 1900 года пришли мы в Одессу. Забилось у меня сердце от радости и горя, вижу после долгой разлуки мужа, свою родину, а сына моего дорогого нет.

– Это тот самый парень, – сказал Пат служащему и вышел из морга.

У газетного стенда на Второй авеню он купил газеты \"Таймс\" и \"Ньюс\". На одиннадцатой странице \"Ньюс\" одна колонка была посвящена ночному происшествию: \"Новичок-коп пришил взломщика\". В ней было три или четыре абзаца. Сообщение гласило:

На второй день взяла я тело покойного сына и его перевезли в церковь, а оттуда на кладбище. Отпевали моего незабвенного сына в церкви Люблинского полка, где служили обедню и панихиду. Оттуда повезли его хоронить на Новое кладбище, на то самое место, о котором я ему еще при жизни его рассказывала. «Мир праху твоему, дорогой, незабвенный сын, царство тебе небесное, помолись за свою мать», и с этими словами оставила я его могилу. Скучно потянулись наши однообразные дни. Я начала ездить ежедневно на кладбище со своей подругой Софией Осиповной Лимм. Невзирая на убийственную погоду, все моросил дождь, невзирая на страшно расстроенные нервы, я все же навещала могилу сына ежедневно, в этом было мое последнее утешение.

Новичок – полицейский коп Паскуале Конте стрелял во взломщика закусочной «Наполи е нотте» на Салливан-стрит и убил его. Прохаживаясь в нерабочее время по Вилледжу предыдущим вечером, Паскуале Конте заметил подозрительные движения внутри закусочной и застал там вооруженного бандита Джованни Маджиоре, известного также под именем Джонни Мзйджеро, в процессе взлома кассы игрального автомата. В соответствии с заявлением полицейского Маджиоре пытался напасть на него, используя свой пружинный нож. Конте вынужден был стрелять во взломщика в целях самозащиты. У Маджиоре длинный список арестов с несколькими судимостями. Известен как постоянный помощник бандита по кличке Отчаянный Майк из банды Копполы.

И вот в один из этих дней я простудилась, получив сильную инфлуэнцу. У меня сделались страшные головные боли, тут я стала радоваться, что авось скоро умру, что сбудется мое искреннее желание - лечь рядом с моим милым сыном, я умышленно даже не лечилась. Муж предлагал послать за доктором, но я отказывалась и так пролежала месяц в кровати. Только немного стала я поправляться здоровьем и уже ходила по комнатам, как заболевает мой муж Григорий Петрович. Я прибегала к разным домашним средствам, вижу, ничего не помогает, тогда я послала за доктором Сабанеевым. Приехал доктор, осмотрел больного и нашел, что у него брюшной тиф. Приговор этот страшно подействовал на меня, Бог не смилосердовался надо мной и только недавно была я безотлучно у больного сына, как тут снова видеть больного мужа. Неужели Господь лишит и отнимет у меня последнего друга. Но Бог сжалился надо мной, приняв мои горячие молитвы и внимательный уход доброго доктора Сабанеева, его серьезное отношение к делу спасло мне моего мужа. С глубоким уважением и чувством отношусь я к этому доктору, который внушает к себе полное доверие, знает свое дело, особенно внимательно относится к нему и имеет благотворное влияние на больного, относясь к нему тепло и сердечно, всячески подбадривая его, а не пугая, как другие это делают. Он не имеет обыкновения посылать за границу труднобольных, как это сделал Бурда с моим покойным сыном, - это, по моему мнению, варварство, посылать беспомощных людей и обрекать их на страдания. Я знаю, так бедную вдову архитектора Миченсона, которую доктор с больным мужем послал в Египет, в Гелуан, и он через дня три на четвертый умер. Его, конечно, похоронили в Гелуане, а вдова бедная осталась без всяких средств, не имея на что вернуться в Одессу, и жила в гостинице три месяца, пока родные выслали ей деньги на дорогу. На мой взгляд, всякий доктор, предвидя заранее неизбежную смерть, должен серьезнее относиться к лечению, испробовав все средства, а не покидать этого больного на произвол судьбы и, чтобы легче отделаться, не отсылать на лечение в чужие страны. Легко сказать везти больного, но как трудно это выполнить, уж не говоря о затратах в дороге, а каково терять близкого человека на чужбине и не знать даже, где его хоронить или похоронить в чужой стороне - знать, что никто не навестит его могилы после смерти.

К тому моменту, когда Пат появился в участке на Элизабет-стрит, где должен был отработать смену с четырех до двенадцати, все уже знали о происшествии. Даже Мориарти – угрюмый сержант-чиновник – поздравил его.

– Хорошая работа, малыш, – сказал он одобрительно. – Получишь, наверное, поощрение за такую операцию.

Олег Проскурин

Из участка Пат позвонил лейтенанту полиции Артуру Марсери и договорился о встрече с ним во время обеденного перерыва. Они встретились у \"Луны\", и Пат в нескольких фразах описал происшествие. Артур Марсери задал всего несколько вопросов. Казалось, более всего его интересовало опознание личности убитого.

Самый человечный человек

Они вдвоем просмотрели бумажную желтую простыню – форму ДД24 на Маджиоре, и Пат внимательно изучил факты из биографии покойного: даты арестов, имена и адреса, города и районы, в которых производились аресты; обвинения; фамилии арестовывавших его полицейских и приговоры; даты судебных разбирательств, фамилии судей и наименования судов.

Крах революционной корпорации

Это был длинный список.



Маджиоре арестовывали двадцать три раза за различные виды преступлений, начиная от участия в нелегальных лотереях, нападений с применением смертоносного оружия, изнасилований до ношения инструментов для взлома. Но осудили его всего однажды. Отсидел он два года в Даннелюре за крупную кражу – угон автомобиля.



Лейтенант Марсери утвердительно кивал, просматривая список подробностей, который Пат составил для описания происшествия.

I.

– Ты можешь рассчитывать на награду за эту операцию. Можешь даже просить орден Боевого Креста. Хотя не думаю, что получишь такую высокую награду, ведь в деле не было особых трудностей. Но в любом случае получишь какое-либо поощрение. Тогда посмотрим, не найдется ли для тебя более теплое местечко. Наверняка тебе надоело носить кожаные сапоги. Не хочешь для разнообразия поездить в патрульной машине? Я попробую устроить тебе протекцию по телефону. Не предвижу при этом больших проблем.

В 1882 году в городке Вермильон открыл двери для занятий Университет Южной Дакоты. В первые годы существования он представлял собою что-то вроде вечерней школы: большинство студентов поступало туда, чтобы получить сертификат о среднем образовании. Но даже при весьма скромных задачах уровень преподавания там был ниже всякой критики, что, впрочем, и неудивительно: кто из хороших профессоров поедет в Южную Дакоту? Положение стало понемногу изменяться к середине 1890-х годов. В 1897 году университет дозрел до того, что решил, наконец, открыть постоянную позицию преподавателя математики. Профессор Лоррен Халбарт из Университета Джонса Хопкинса (к которому обратились с соответствующим запросом университетские власти) ответил, что у него на примете есть первоклассный математик, который запросто получил бы место в любом колледже восточного побережья, не обладай он серьезным недостатком - жутким русским акцентом. В Южной Дакоте согласились и на акцент.

– Благодарю.

Русского звали Александр Пелл. Он только что получил докторскую степень в Хопкинсе, защитив диссертацию по теме «О фокальных поверхностях конгруэнций касательных к данной поверхности» (On the Focal Surfaces of the Congruences of Tangents to a Given Surface). В Университете Южной Дакоты его сразу полюбили. Он, судя по всему, был хорошим лектором, несмотря на чудовищный акцент (кстати, и на людях, и дома - с русской женой! - говорил он только по-английски). Но студенты любили его не только и не столько за преподавательские достоинства, сколько за участие в той деятельности, которая на американском языке называется extracurricular activities.

– Как поживает моя племянница Констанца? – спросил Марсери, когда Пат поднялся, чтобы уйти.

Пат удивился, что Артур интересуется этим медленно развивающимся романом.

Прежде всего, Пелл - даже по американским меркам - был редким энтузиастом спорта: он ввел в университете гимнастическую программу, всячески ее популяризировал и сам ею руководил. Неизменно присутствовал на всех спортивных соревнованиях. Был страстным футбольным болельщиком (речь идет, понятное дело, об американском футболе). Защищая честь университета, как-то принял участие - вместе со студентами! - в драке с болельщиками команды другого колледжа. Эта потасовка превратила Пелла в фигуру не только сверхпопулярную, но почти легендарную… Стоит ли удивляться, что именно он был делегирован университетом в 1905 году на Нью-Йоркскую конференцию, сыгравшую историческую роль в судьбе футбола в американских колледжах…

– Я думаю, что она, как всегда, великолепна. У меня свидание с ней на следующей неделе.

Кроме того, Пелл из своих средств помогал нуждающимся и устроил в своем доме что-то вроде бесплатного пансиона для нескольких бедных студентов.

– Хорошо, малыш. Держи нос выше. Тебя ждет прекрасное будущее.

Студенты выпуска 1904 года выбрали его «отцом» (father) курса и посвятили ему печатный Ежегодник - иными словами, удостоили высочайшей чести, которой только мог удостоиться профессор со стороны учащейся молодежи… Один из студентов впоследствии вспоминал: «Д-р Пелл занимал исключительное место в умах и сердцах его учеников. Они глубоко уважали его. Более того: чувствуя с его стороны искреннее расположение и участие, они не стыдились делиться с ним своими сокровенными личными проблемами. Он был одним из самых человечных людей, которых я когда-либо знал (»He was one of the most human men I have ever known«)».

Пату сообщили, что ему придется дать обычные свидетельские показания на слушаниях большого жюри на Центр-стрит, 100 на следующей неделе. Жюри выслушает показания свидетелей и решит, имеется ли причина для обвинений в покушении на жизнь или в убийстве, либо отменит обвинения.

Коллеги запомнили его как приятного и остроумного собеседника, способного поддерживать разговоры на самые разные темы. Кажется, только политикой он не особенно интересовался. Впрочем, на выборах неизменно голосовал за республиканскую партию.

– Не беспокойся, – заверил его Марсери, – это простая формальность.

* * *

Академическая карьера Александра Пелла также складывалась вполне успешно. Он был избран членом Американского математического общества, печатался в научных журналах, участвовал в конференциях… В 1901 году по его инициативе и благодаря его энергии удалось выбить средства для открытия в Университете Южной Дакоты инженерного факультета. В 1907 году факультет окреп, расширился и превратился в College of Engineering; естественно, Пелл стал его первым деканом…

Помощником районного прокурора, представлявшим дело перед большим жюри, оказался тот самый подвижный молодой человек, задававший ему вопросы в участке. Его звали Джо Домалевски. На длинном столе перед двадцатью усталыми людьми были выложены пружинный нож, пистолет Пата, пули из тела взломщика, отчет о вскрытии, сравнительный анализ пуль, баллистические снимки, доклад следователя и прочие свидетельства. Пули с прилипшей к ним гниющей плотью издавали сильный отвратительный запах. На столе помощника прокурора были выложены в ряд вещи из карманов покойного с привязанными к ним бирками. Один из присяжных охватил цепким взглядом эти вещи и попросил разрешения задать вопрос Пату.

– Меня заинтересовало, офицер Конте, почему покойный напал на вас с пружинным ножом, а не с этим оружием, выставленным на столе?

Но в этой должности он пробыл недолго. В университет поступила талантливая студентка Анна Джонсон, дочь шведских эмигрантов. Александр Пелл сразу распознал в ней выдающиеся математические способности и всячески поощрял ее к продолжению образования. Отношения скоро вышли за пределы академической сферы: в 1907 году, после смерти жены, Пелл сочетался со своей бывшей студенткой браком. В 1908-м Анна отправилась получать докторат в Чикагский университет; Пелл отправился вслед за нею, оставив позицию декана. В Чикаго он получил место в Armour Institute of Engineering (будущий Иллинойский Технологический Институт), но после инсульта вышел в отставку в 1913 году. Семейное дело успешно продолжила Анна: начав преподавательскую карьеру в массачуссетском Колледже Маунт-Холиок (том самом, где через несколько десятилетий будет преподавать Иосиф Бродский), она была затем приглашена в Бринмор Колледж, где со временем возглавила кафедру математики.

Присяжный, задававший вопрос, – высокий, худощавый человек с седой шевелюрой, похожей на щетку, в очках в металлической оправе – очень походил на смотрителя дома в отставке. Он производил впечатление человека, который мог бы отключить газ и электричество квартиросъемщику через десять дней после первого предупреждения. Только после вопроса этого присяжного Пат заметил среди вещей покойного старый, но выглядевший работоспособным мощный нож с черной костяной ручкой, очевидно, гораздо более ценный, чем купленный Патом.

Сам Пелл преподавательской работы уже не вел. О последних годах его жизни мы знаем немного… Известно, впрочем, что в 1918 году, получив известия о начале красного террора в Советской России, он вставил в одно из своих писем (написанных, как всегда, по-английски) горькую фразу на русском языке: «Проклятая Россия, даже освободясь, она не дает жить человеку».

Пат осмотрел нож, выданный ему помощником прокурора для изучения.

Александр Пелл умер в Бринморе в 1921 году. В посвященной ему некрологической статье говорилось: «Память о его отзывчивости и верности долгу будет жить в сердцах всех, кому посчастливилось его знать».

– У меня нет возможности ответить на этот вопрос, сэр, – ответил он. – Ведь я не был знаком с покойным. Может быть, ему хотелось испытать качества нового оружия. Или это был подарок. Просто не знаю.

– Это все, – сказал член жюри.

Жена, надолго пережившая Пелла, в 1952 году учредила в Университете Южной Дакоты стипендию его имени - для особо одаренных студентов, специализирующихся в математике. Стипендия эта (Dr. Alexander Pell Scholarship) существует по сей день.

Домалевски предложил вынести приговор об убийстве в целях самозащиты, и жюри не выдвинуло никаких причин, по которым могло бы не согласиться с этой версией.

Когда к вечеру Пат возвратился в участок, коллеги-полицейские, уже знавшие о происшествии, выразили восхищение его поступком.

Вот такая академическая и человеческая карьера…

– Если бы вы, итальяшки, так же хорошо стреляли во время войны, Муссолини красовался бы сейчас на всех почтовых открытках, – сказал Мориарти.

Кто же он и откуда, этот самый человечный человек?

– Послушай ты, долбаный ирландец, – ответил Пат, – вы-то вообще не участвовали в войне.

– Ладно, малыш. Я пошутил.

II.

На следующее утро перед его уходом на работу раздался телефонный звонок. Звонила Констанца.

В прошлой жизни Александр Пелл звался иначе. Звался он Сергеем Петровичем Дегаевым.

– Отец хотел бы знать, не сможешь ли ты прийти к нам на обед в свой выходной. Вторник, не так ли?

Да, это тот самый Дегаев.

– Да, конечно смогу. Во сколько?

Он родился в 1857 году в интеллигентном семействе (его рано овдовевшая мать была дочерью знаменитого литератора и журналиста Николая Полевого, издателя «Московского Телеграфа»). Сергей с блеском закончил Артиллерийское училище (особенно отличившись в математике), служил офицером в Кронштадте, потом поступил в Артиллерийскую (Михайловскую) академию, но в 1878 г. примкнул к революционному движению и был исключен из академии за неблагонадежность. Он продолжил образование в Институте путей сообщения, параллельно продолжая заниматься и революционной деятельностью. В конце 1880 г. он вошел в центральную группу военной организации партии «Народная воля».

– Не знаю, – сказала Конни. – Отец хочет сам лично поговорить с тобой.

Весной 1882 г. Дегаев - с ведома и с санкции товарищей по партии - знакомится с инспектором Санкт-Петербургской секретной полиции подполковником Г. П. Судейкиным (с которым еще раньше оказался связан его младший брат Владимир, наивно надеявшийся использовать Судейкина для нужд революционного дела). В декабре 1882 года Дегаев был арестован в Одессе, куда неожиданно прибыл и Судейкин. То ли в это время, то ли еще при первом знакомстве Судейкину удалось Дегаева перевербовать. Сохранившееся прошение Дегаева «о зачислении на службу в Санкт-Петербургское охранное отделение с окладом 300 рублей в месяц» датировано 10 февраля 1883 года. Не исключено, однако, что сотрудничество началось до этого формального заявления.

– Узнать о моих намерениях?

Конни хихикнула:

Судейкина роднили с Дегаевым неуемное честолюбие и наполеоновские амбиции. Это облегчило их сближение. Судейкин предложил Дегаеву план совместного тайного управления Россией: устрашая официальные сферы управляемым террором, а деятельность террористов контролируя тайной полицией (и отсекая самых радикальных), они вдвоем выведут Россию из политического кризиса и направят ее к светлому будущему. Естественно, при этом они займут места, достойные их дарований. («Правительство, с одной стороны, будет запугано удачными покушениями, которые я помогу вам устроить, а с другой - я сумею кого следует убедить в своей необходимости и представлю вас, как своего помощника, Государю, там уже вы сами будете действовать».) В своих планах Судейкин заходил весьма далеко: в частности, по его замыслу террористы должны были устранить министра внутренних дел графа Дмитрия Толстого (который, как считал инспектор, его недостаточно ценил и всячески мешал его карьере) и тем самым вызвать панику в верхах. Верхи вынуждены будут призвать Судейкина как спасителя отечества… Получив министерский пост, он станет чем-то вроде диктатора; Дегаеву была обещана должность товарища министра, также с самыми широкими полномочиями…

– Мы знаем, каковы они.

– Он кажется рассерженным или нет?

Подполковник, вероятно, изложил свои планы убедительно и захватывающе. Как бы то ни было, Дегаев сдал Судейкину все и всех: адреса, явки, типографии и людей. После побега из одесской тюрьмы (организованного полицией) знаменитая Вера Фигнер приняла его в члены Исполнительного Комитета «Народной воли», после чего была арестована. Дегаев фактически возглавил «Народную волю». Естественно, вся информация о ее начинаниях сразу же становилась достоянием Судейкина. «Таким образом, получилось нечто неслыханное в истории революций. Вся революционная организация была всецело в руках полиции, которая руководила ее высшим управлением и цензуровала революционную печать. Судейкин воспользовался Дегаевым во всей полноте. Он создал какое-то главное управление революционной деятельностью, которого директором был Сергей Дегаев», - вспоминал Лев Тихомиров.

– Нет, он просто сказал, что хочет поговорить с тобой. Думаю, кое-кто из знакомых будет также присутствовать.

Пат задумался: что означает этот звонок от Сэма Мэсси – урожденного Марсери? Интуиция ему подсказывала, что звонок каким-то образом связан с убийством на Салливан-стрит.

Однако Судейкин (по разным причинам) не спешил с выполнением своих обещаний. Дегаев был разочарован и возмущен. Впоследствии он жаловался сестре: «Этот мерзавец обманул меня кругом; царю он не представил меня, показал только Плеве и Победоносцеву; кажется, он хочет меня сделать обыкновенным шпионом; за это я ему отомщу». Но не только жажда мести толкала Дегаева на решительные шаги. Как проницательный человек, он чувствовал, что товарищи по партии начинают его подозревать и что добром для него это не кончится. Взвесив все «за» и «против», Дегаев решается на новый акт предательства. Проработав в альянсе с полицией всего лишь несколько месяцев, в том же 1883 году (насчет точного времени и у современников, и у историков нет согласия: одни называют май, другие решительно стоят за август или сентябрь) он, по согласованию с Судейкиным, отправился за границу для выполнения важной и ответственной миссии. Он должен был выманить революционного идеолога Льва Тихомирова в Германию, где того ждал арест. Однако при личной встрече с Тихомировым Дегаев признался ему в сотрудничестве с секретной полицией. Отдавая себя на суровый суд товарищей, он при этом очень кстати упомянул, что важнейшая информация, которой он снабжал Судейкина, хранится не в официальных кабинетах, а только в памяти инспектора. Это предопределило развитие событий. Тихомиров решает, что Дегаев должен убить Судейкина и таким образом предотвратить новые провалы и аресты, а затем прибыть в Европу, где революционный суд определит его участь (до «акта» информация о дегаевском предательстве хранилась Тихомировым в секрете).

Глава 3

Вернувшись в Петербург, Дегаев не рискнул приступить к делу сразу. Лишь 16 декабря 1883 г. он под благовидным предлогом заманил Судейкина к себе на квартиру, где, с помощью пламенных революционеров Николая Стародворского и Василия Конашевича был осуществлен акт революционного возмездия. Дегаев ранил Судейкина выстрелом из пистолета, а товарищи насмерть забили отчаянно сопротивлявшегося инспектора специально прикупленными ломами. Прибывший вместе с Судейкиным племянник, чиновник секретной полиции Николай Судовский, получил тяжелые ранения, но выжил. Дегаев пересек границу за несколько часов до того, как на перекрестках городов России появились афиши с его портретами и обещанием значительной денежной награды за содействие его поимке.

Отец Паскуале (Пата) Конте – Доменик Конте – был пионером, но не совсем в обычном смысле этого слова. Он был одним из первых итальянцев, осмелившихся прервать затянувшееся засилье ирландцев на службе в полиции Нью-Йорка.

Зимой в 1884 г. в Париже состоялся «революционный суд», в котором участвовали Василий Караулов, Герман Лопатин и Лев Тихомиров. Решение суда отнимало у Дегаева честь, но сохраняло жизнь:

В начале столетия ирландцы по сравнению с другими эмигрантами имели большие привилегии для полицейской карьеры, так как были единственными англоязычными переселенцами. Но во время Депрессии многие дети эмигрантов первого поколения, родившиеся в Америке, – итальянского, польского, еврейского и немецкого происхождения начали привлекаться для работы в полицейском департаменте. Работа в полиции была солидной, постоянной, ей покровительствовали городские власти. Кроме того, полицейским полагалась значительная пенсия в конце долгосрочной службы и привилегии, по слухам, фантастические.

«Вынужденный горькой необходимостью преодолеть свою нравственную брезгливость и законное негодование и воспользоваться услугами Дегаева, И. «сполнительный». К. «комитет» нашел справедливым заменить ему смертную казнь безусловным изгнанием его из партии с запрещением ему, под опасением смерти, вступать когда-либо на почву русской революционной деятельности. И. К. приглашает всех членов партии Н. В. следить за точным выполнением этого приговора…»

В годы Сухого закона только полоумные недотепы не сумели сколотить себе приличные состояния. Доменика Конте никоим образом нельзя было отнести к разряду недотеп. Пользуясь семейными связями в Кастелламаре дель Гольфо на Сицилии, Доменик Конте в течение первых пяти лет службы в полиции умудрился отложить на черный день пятнадцать тысяч долларов наличными, что вдвое превысило его заработок за эти годы.

Восстановить кредит доверия у пламенных революционеров Дегаеву так не удалось. Поскитавшись некоторое время по Европе, в 1886 году он направился в Америку… Пройдя через обычные эмигрантские мытарства (жена его одно время работала прачкой и посудомойкой, сам он трудился в химической компании), он поступил в 1895 году в Университет Джонса Хопкинса под именем Александра Пелла… Финал нам известен.

Но эта розовая картина идиллического благополучия вскоре потускнела из-за начала войны – не Второй мировой, а войны между лидерами различных банд на Сицилии, позже получившей название Кастелламарской. Более пятисот человек погибло в этой борьбе до того, как юного Пата Конте отлучили от материнской груди. Все это благополучно завершилось, когда Чарльз Лучиано – Счастливчик Лучиано – после продолжительного обеда в ресторане морских деликатесов Скарпато на Кони-Айленде заключил с Сальваторе Маранзано – одним из главарей двух враждующих банд – соглашение стереть с лица земли босса Джо Массерию.

III.

В результате Счастливчик Лучиано стал весьма значительной личностью в бандитском мире Нью-Йорка – настолько значительной, что вскоре посчитал выгодным уничтожение своего собственного наставника – Маранзано. На этом закончилась эпоха правления Усатого Пита, царившего над всеми итальянскими бандитами с начала века. Теперь Счастливчик Лучиано стал полновластным правителем, а с ним пришли к власти его правая рука – Вито Дженовезе и левая – Фрэнк Костелло.

Так кто же из них настоящий: университетский профессор, любимец студентов и «самый человечный человек» Александр Пелл или террорист, убийца и двойной предатель Сергей Дегаев? Думается, настоящие - оба. Просто разные обстоятельства дали незаурядным свойствам натуры разное направление. Ведь и о подполковнике Судейкине современники говорили (едва ли не пересказывая его собственные слова): «Если бы он не был жандармом, то был бы Эдисоном. У него энергия изобретательная. Он жалеет, что жизнь толкнула его на сыщицкое поприще. Но что делать, поздно возвращаться назад». Сын подполковника - известный художник Сергей Юрьевич Судейкин, близкий «Миру искусства», - недаром редуцировал свое отчество (Юрьевич вместо Георгиевич). Видимо, он счел нужным отодвинуться от отца, который все-таки не стал Эдисоном, а был жандармом.

Подобно Франклину Рузвельту, основавшему новую политику Америки, Счастливчик Лучиано установил свои законы в империи организованной преступности. Во времена правления Лучиано меньшим влиянием начали пользоваться отдельные \"семьи\", установилось более тесное сотрудничество между различными бандами; усилились связи с преступными бандами не итальянского происхождения, в особенности с еврейскими организациями. Разрешения на убийства выдавались на заседаниях центрального совета. Было произведено разделение власти и территорий по всей стране.