– Он беден, но выглядит счастливым.

– Да, он счастлив, – кивнула я. – Он хорошо зарабатывает резьбой луков, кубков и блюд, чтобы на его столе всегда была еда. Жена его любит и уже родила ему пятерых сыновей. Кто-то даже скажет, что Вульфу благоволят боги.

Ситрик неискренне улыбнулся:

– Он достойный мужчина, и я за него рад.

– Я тоже рада. Но, знаешь, ведь и через год он будет сидеть в этом зале или продавать товары на рынке. Его жизнь так и не изменится до самой смерти. Да, Вульф – свободный человек, но он обязан во всем повиноваться Глуниарну. Для истинной свободы необходима власть, а чтобы ее обрести, нужно стать королем.

Ситрик не сводил с меня задумчивого взгляда.

– Чего же ты желаешь, сынок? Либо ты хочешь стать королем Дублина, либо нет. Знай: как только ты выступишь против Глуниарна, дороги назад уже не будет. Если тебе по нраву жизнь Вульфа – пожалуйста, но у тебя есть и другой путь. Пора выбирать.

– Ты знаешь, чего я хочу, мама, – тихо молвил Ситрик, снова глядя на обруч. – Мне не нужно это повторять.

Я наклонилась и провела пальцем по золотому украшению, которое обрамляло его запястье.

– Перед смертью твой отец настоял, чтобы я передала тебе этот обруч – первый из завоеванных им. Амлаф знал, что тебя ждет великая судьба.

Ситрик покраснел.

– Итак, – продолжила я, поднося кубок к губам, – теперь ты знаешь, что ответить брату, когда он спросит про монастырь.

Не переставая теребить обруч, Ситрик наклонился и положил локти на стол.

– Признать, что это был я?

– Да. Лгать бессмысленно. Лучше воспользоваться случаем и показать дублинским воинам, что ты не боишься брата.

– Если он узнает об этом сегодня, схватки не избежать, – молвил Ситрик, не сводя взгляда с Глуниарна. – Он пьян. Он вызовет меня на бой на главной площади.

– Сумеешь победить?

Ситрик опустил голову и напряг мускулы. Несмотря на юный возраст, он обладал силой быка и умело владел мечом и секирой. Глуниарн тоже был могучим воином, но воинской жизни он предпочитал королевскую, подтверждением чему служил его растущий живот. Я нисколько не сомневалась, кто возьмет верх.

Однако Ситрик выглядел не столь уверенным.

– Возможно.

– Ты быстрее его и лучше сражаешься. Так говорили твои наставники.

– Да, – кивнул Ситрик, – но на его стороне опыт. И удача.

Мое сердце отчаянно забилось. Быть может, исход схватки и впрямь не был предопределен? Даже Амлаф говорил, что любой воин может пасть, если развернется не в ту сторону или пропустит внезапный удар. И все же Ситрику нельзя и дальше сидеть сложа руки. Он пользовался популярностью у дублинских воинов, и Глуниарн уже это заметил. Лучше честно сразиться на площади, чем получить кинжал в спину.

Я погладила руку сына:

– Как знать: дело может и не дойти до драки. Сначала надо выяснить, что затевает Эгиль. Ступай. Поговори с воинами, пирующими снаружи у костров. Пусть они заметят тебя. Стань их другом.

Дождавшись, когда Ситрик выйдет наружу, я встала и тут же услышала, как воины, собравшиеся возле уличных очагов, приветствуют его громкими возгласами. Они тоже защищали честь Дублина, но оказались недостаточно состоятельными для приглашения на пир в королевских чертогах. Ситрику понадобится их поддержка, если Глуниарн вызовет его на поединок. По меньшей мере они проследят, чтобы бой прошел честно.

Я перевела взгляд на Эгиля, в одиночестве сидящего на скамье возле очага в противоположной части зала. Все его друзья уже ушли. Наверняка мне есть что предложить ему в обмен на молчание. Я пошла к нему, минуя королевский стол. В центре его сидел Глуниарн, по правую руку от него – его жена Мор. Завидев меня, они улыбнулись. Я промолчала, хотя по лицу Глуниарна заметила, что он хочет поговорить.

– Эгиль. Не правда ли, дивный вечер? – произнесла я, подойдя поближе к его скамье.

Эгиль, краснолицый и изрядно подвыпивший, сплюнул на пол.

– А я ждал, что ты придешь.

– Правда? – Я широко распахнула глаза, хихикнула и села рядом. – Надеюсь, хочешь поделиться со мной чем-нибудь интересным?

Он нахмурился, и я заметила, как дрожит его челюсть.

– Я… пытался спасти… – Он сбился на неразборчивое бормотание и с размаху опустил руки на скамью.

Злоба в его голосе застала меня врасплох. Переживать из-за убийства христиан совсем не в духе Эгиля. Я прекрасно помнила, как он с младых лет отправлялся в набеги с Амлафом. Как хохотал, когда король убивал епископа Глендалоха.

Наклонившись, я взяла его за руку:

– В чем же дело, Эгиль?

– Ситрик напал на женский монастырь в Ласке. Его воины перебили всех монахинь. Всех до единой. – Его кулак обрушился на стол, опрокидывая кружку. – Зачем?!

На шум обернулись несколько гостей, но я как ни в чем не бывало жестом подозвала одну из рабынь и приказала убрать пролитый эль, а сама принялась стирать пятна с туники Эгиля. Ну посмотрите, как набрался. Любопытные взгляды скоро сошли на нет.

– С чего это ты вдруг печешься об убитых монашках? – тихо спросила я. – Все же знают, что там живут одни лысые старухи со зловонными ртами.

В глазах Эгиля стояли слезы.

– Все, кроме одной.

Он завалился вперед и едва успел подпереть голову рукой, чтобы не удариться лицом о стол.

– Ты знал кого-то из монахинь? – Я порылась в памяти. Иногда в монастырь отправляли девушек, рожденных в смешанных браках. Ирландские родители отчего-то считали, что христианский Бог охотнее прислушается к молитвам, если одна из их дочерей навсегда останется девственницей. Впрочем, до сего дня я не знала, что Эгиль положил глаз на кого-то из них.

– Такая добрая… такая красивая… Не то что другие монашки. – Кое-как выпрямившись, Эгиль посмотрел мне в глаза. – Ситрик не имел на это права. Глуниарн запретил нападать на христианские святилища. Я думал, ей ничто не угрожает.

Нахмурившись, я подлила эля в его кружку.

– Ты уж прости, Эгиль, но эта твоя влюбленность какая-то странная. Что за жизнь такая? Внуку короля не пристало тайком соблазнять монашек, когда он может заполучить любую женщину.

– Она мне так и сказала. – Эгиль снова спрятал лицо в ладонях. – Три месяца назад велела больше не приходить. Найти другую женщину. А я не смог. Думал только о ней. Вчера я пришел в монастырь, чтобы предложить ей выйти за меня, и увидел, как воины Ситрика убивают…

Эгиль глотнул эля, его лицо вновь исказилось пьяным отчаянием. Я терпеливо выслушивала сдавленные рыдания, прерываемые икотой, пока он не успокоился.

– Я так сочувствую твоей утрате, Эгиль, – прошептала я ему на ухо. – Но прошу, не говори об этом Глуниарну. Ему хватит малейшего повода, чтобы убить моего сына. А ведь Ситрик просто хотел пойти по стопам отца. Амлаф никогда не брал его с собой в походы, в отличие от тебя.

Эгиль утер очередную слезу, но я все еще не понимала, сумела ли его убедить.

– Чего же ты хочешь, Эгиль? – Я проникновенно взглянула ему в глаза. – У меня сердце разрывается, когда тебе плохо. Знаешь, ты ведь всегда напоминал мне об Амлафе. Ты так на него похож.

Эгиль одним глотком осушил кружку и вытер подбородок рукавом.

– Жену. Семью. Уважение. Любовь. Я уж думал, что нашел все это…

Схватив его за руку, я прижалась к нему теснее.

– Все это легко найти снова, Эгиль. Не нужно тайком шастать по монастырям, чтобы найти себе женщину. Многие девушки Дублина мечтают оказаться в твоей постели. – Я указала на рыжеволосую рабыню Ситрика, собирающую со стола пустые тарелки, пусть я прекрасно понимала, что услышу в ответ.

– Рабыня? – презрительно фыркнул Эгиль, с силой опуская кулак на стол. – Я внук короля и заслуживаю большего! Но Глуниарн не желает подыскать мне достойную пару.

– Потому что он боится тебя.

Эгиль хлебнул еще эля, и его тяжелые веки чуть поднялись.

– Конечно боится, – продолжала я. – Ты ведь так похож на отца. Глуниарн не хочет, чтобы воины увидели в тебе настоящего лидера, но это ведь легко изменить, не правда ли?

Я налила в его кружку вина из кувшина, стоящего в центре стола: оно куда крепче эля, который он хлестал весь вечер. Потом подняла повыше собственный кубок.

– Да обретем мы то, чего достойны.

Подперев голову рукой, Эгиль залпом осушил кружку. Я села рядом и немного подождала: вскоре он обмяк и уткнулся лицом в стол.

Настала пора уходить. Утром я собиралась вернуться и разбудить Эгиля. Пригласить его отдохнуть в моем доме, который совсем неподалеку… А уж там убедить его будет совсем не сложно. Я удостоверилась, что мой уход с пира заметили все, даже помахала на прощанье дальним родственницам Амлафа, и отправилась восвояси.





В моей жалкой лачуге стоял холод. Закрыв дверь, я сразу же закуталась в меха (большую часть которых вскоре после смерти Амлафа прибрала к рукам жена Глуниарна) и провела рукой над очагом, в котором уже лежала растопка. Из пальцев вырвался волшебный огонь, и хворост вспыхнул. Я не нуждалась в его тепле, поскольку никогда не чувствовала холода. Мать говорила, что виной тому горячая фоморская кровь, текущая в наших венах. Дождь и ветер раздражали меня не меньше, чем смертных, но не заставляли дрожать осиновым листом с наступлением зимы. А вот пламя… О, я любила, когда оно почти целовало мою кожу. Улыбнувшись, я села на кровать и зажгла свечу.

Танец огня отогнал прочь усталость, я завороженно глядела, как всполохи пламени и дым порождают причудливые образы. Дав свече догореть до середины, я вновь поднялась и открыла дверь.

Веселье в чертогах затихло, на смену ему пришли возгласы воинов, толпящихся вокруг очагов. Я часто слышала голос Ситрика. Кто-то решил устроить борцовское состязание. Такие турниры всегда пользовались популярностью, и, судя по крикам, на исход поединков сегодня ставили немало золота.

Я вышла из дома на цыпочках, обернув вокруг головы платок, и заглянула в открытые нараспашку двери королевских чертогов. Мне показалось, что зал опустел: я смогла разглядеть лишь очертания Эгиля, по-прежнему спавшего лицом в стол. Я подкралась поближе, прячась от непрошеных взглядов за соседними домами. Когда у костров закончилась очередная схватка, воины вознаградили победителя громкими воплями, и я воспользовалась случаем, чтобы выскользнуть из теней и взбежать по ступеням.

Очаг в центре зала почти угас: в столь поздний час чертоги освещались лишь свечами на стенах. Как я и рассчитывала, внутри остался только Эгиль, громко храпящий за столом. Решив, что пригласить его к себе лучше без свидетелей, я затворила двери. Не хватало еще, чтобы ему предложил ночлег кто-то другой.

– А, Гормлат, – промурлыкал знакомый низкий голос. – Я все думал, заглянешь ли ты к нам.

В дальнем конце зала показался Глуниарн, который вышел из коридора, ведущего к покоям. Проклятие. И чего ему не спалось? Неужели он узнал?

Дразня меня широкой ухмылкой, Глуниарн неспешно двинулся к трону.

– Правда? – спросила я, подходя поближе. – Даже интересно почему.

Он прижал палец к моим губам:

– Я рад, что ты здесь, но ты ни за что не угадаешь почему.

– Как интригующе.

Усевшись рядом с ним, я налила себе кружку вина. Другую предложила Глуниарну, но он отказался. Я молча указала на баранью ногу, оставшуюся на столе, и Глуниарн кивнул в ответ. Взяв лежавший рядом острый нож, я отделила от кости кусок мяса.

– Тебе пора снова выйти замуж, – сказал он.

Отрезав лакомый кусок, я пронзила его острием ножа и положила в рот Глуниарна. Ручеек розового сока стек из уголков его губ прямо в бороду.

Я не ожидала, что он снова заговорит об этом. Много лет назад Глуниарн уже предлагал мне выйти за него, но тогда он напился и наутро напрочь забыл сказанное, а я не собиралась напоминать. Что же ответить сейчас? Возможно, не помешало бы держать его под каблуком, пока Ситрик не наберется опыта.

Глуниарн проглотил кусок мяса:

– Торна, дядя короля Улада, попросил твоей руки, и я согласился.

Выйти замуж за чужака? Я с трудом сдержала крик. Нельзя показать Глуниарну, насколько я задета – к тому же, может, он просто дразнит меня.

– Ну нет, я не могу выйти за Торну из Улада. Я стану слишком скучать по Ситрику.

– Ситрик уже взрослый мужчина. Ему нужна жена, а не мать.

Я ухмыльнулась и вскинула брови:

– Значит, ты уже и моему сыну пару подобрал? И кого же он осчастливит?

– Сигрид, дочь Видара.

– Видара… Торговца мехом?

Глуниарн кивнул:

– Достойная пара.

Это было настолько откровенной ложью, что я поразилась, как Глуниарн умудрился не рассмеяться. Видар – скверный купец, владеющий одним-единственным кораблем со стареющей командой. Значит, он все знал. Знал, что натворил Ситрик, и хотел сначала избавиться от меня, а потом убить моего сына.

Я отрезала еще кусок мяса. Вновь проткнув его острием ножа, на этот раз я отправила его себе в рот. Пока я жевала и глотала, с лица Глуниарна не сходила улыбка.

– А как же ты сам? – спросила я. – Поверить не могу, что ты так легко меня отпустишь.

Кассандра Клэр

Король расхохотался:

Сара Риз Бреннан

Спасение Рафаэля Сантьяго

– Ты красивая женщина, Гормлат. С тобой хорошо, но сейчас мне нужны новые союзники, чтобы отвадить короля Манстера от набегов на наши земли. Торна должен прибыть в Дублин завтра, а на следующий день сыграем вашу свадьбу.

Резкий тон Глуниарна подтвердил серьезность его намерений. Ублюдок. Он желал разлучить меня с сыном. Без моей защиты Ситрик погибнет еще до конца года, и я не собиралась этого допустить.

– Скажи, а этот Торна богат? – приторно спросила я, а затем отрезала еще кусок мяса и с ножа скормила его Глуниарну. – Твой отец приучил меня к роскоши: вдруг он не сможет дать мне то, в чем я нуждаюсь? Бедность мне не к лицу.

В конце лета 1953 года стояла сильная жара. Солнце нещадно палило тротуар, который, казалось, становился еще более плоским, чем обычно при таком воздействии, и какие-то мальчишки с Бауэри открыли пожарный гидрант, чтобы устроить на улице фонтан и получить несколько минут облегчения.

Именно солнце повлияло на него, позже подумал Магнус, оно наполнило его желанием стать частным детективом. А также роман Рэймонда Чандлера, который он только что дочитал.

Но все еще оставалась проблема с планом. На обложках книг и в фильмах большинство детективов выглядели так, будто одевались в воскресные костюмы для празднества в маленьком городке. Магнусу хотелось смыть пятна своей вновь принятой профессии и одеться так, чтобы подходить ей, чтобы было приятно глазу и по последнему писку моды. Он сбросил пальто и добавил зеленые бархатные манжеты к своему серому пиджаку от костюма, а также котелок с загнутыми вверх полями.

Жара была настолько ужасной, что ему пришлось скинуть пиджак, как только он вышел из двери, но на это все и было рассчитано, кроме того, у него же изумрудно-зеленые подтяжки.

Решение стать детективом пришло не совсем на основе его гардероба. Он был магом, а люди — ну, не все думали о них, как о людях — часто приходили к нему за магическим решением своих проблем, что он и делал для них за определенную плату. Слух, что Магнус — маг, который вытащит вас из трудной ситуации, распространился по всему Нью-Йорку. Конечно же, в Бруклине имелось Святилище, если тебе нужно было спрятаться, но управлявшая им колдунья не решала твоих проблем. Их решал Магнус. Так почему бы не получать за это деньги?

Магнус не думал, что простое решение стать частным детективом поможет тому, что дело само приземлится к нему в руки, как только он напишет на стекле слова «МАГНУС БЕЙН, ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ» жирными черными буквами. Но если кто-то на ухо судьбе нашепчет его личную в этом убежденность, то дело появится.

Купив себе мороженое в вафельном стаканчике, Магнус вернулся в свой многоквартирный дом, а когда увидел ее, то обрадовался, что его доел. Определенно, она была из тех смертных, кто достаточно знал о Мире Теней, чтобы прийти к Магнусу за магией.

Он приподнял свою шляпу и спросил:

— Чем могу вам помочь, мэм?

Она не была блондинкой, «такой, что и епископ разбил бы витраж»^[1]. Это была маленькая темноволосая женщина, хоть и не красивая, но была в ней какая-то яркая умная очаровательность, достаточно сильная, чтобы, если бы она захотела, любые окна были бы разбиты. Посмотрим, что Магнус смог бы сделать. На ней было надето слегка поношенное, но все еще очень идущее ей клетчатое платье с поясом на ее тонкой талии. Казалось, ей глубоко за тридцать — тот же возраст, что и у компаньонки Магнуса на данный момент, а под темными вьющимися волосами скрывалось маленькое в форме сердца лицо и настолько тонкие брови, что ее образ манил, делая ее более привлекательной и пугающей.

Она пожала ему руку — несмотря на маленькую ладонь, рукопожатие было крепким.

— Меня зовут Гваделупе Сантьяго, — сказала она. — А вы… — Она махнула рукой. — Не знаю точного для этого названия. Волшебник, творящий чудеса.

— Если хотите, можете называть меня «магом», — сказал Магнус. — Это не важно. Вы же имеете в виду кого-то, обладающего силой помочь вам.

— Да, — сказала Гваделупе. — Да, это я и имела в виду. Мне нужна ваша помощь. Чтобы вы спасли моего сына.

Магнус провел ее внутрь. Он подумал, что теперь понял всю ситуацию, когда она упомянула помощь родственнику. Люди часто приходят к нему за лечением, не так часто, как к Катарине Лосс, но достаточно. Он скорее исцелит молодого юношу из смертных даже за меньшие деньги, чем одного из надменных Сумеречных охотников, которые очень часто приходили к нему.

— Расскажите мне о вашем сыне, — сказал он.

— Рафаэль, — сказала Гваделупе. — Его зовут Рафаэль.

— Расскажите мне о Рафаэле, — сказал Магнус. — Как долго он болен?

— Он не болен, — ответила Гваделупе. — Я боюсь, что он может быть мертв. — Ее голос был твердым, будто только что не озвучила, несомненно, самый ужасный страх каждого родителя.

Рассмеявшись, Глуниарн принялся жевать мясо.

Магнус нахмурился.

— Не знаю, что вам рассказывали люди, но я не могу в этом помочь.

– Как же ты меня забавляешь, Гормлат. Вот почему ты мне так нравишься – ты столь же алчная, что и я.

Гваделупе подняла руку.

— Речь идет не об обычной болезни или о том, что можно вылечить в моем мире, — сказала она ему. — Речь идет о вашем мире и том, как он коснулся моего. О монстрах, от которых отвернулся Бог, о тех, кто наблюдают из темноты и охотятся на невинных людей.

Положив нож на стол, я скользнула губами по его шее.

Она прошлась по его гостиной, клетчатая юбка раскачивалась вокруг ее загорелых ног.

— Losvampiros. Вампиры, — прошептала она.

– О нет. До моей алчности тебе далеко.

— О, Господи, только не опять эти кровавые вампиры, — сказал Магнус. — Никакой игры слов.

Страшные слова были сказаны, поэтому Гваделупе набралась смелости и продолжила свой рассказ:

Он положил правую руку на мою икру и медленно повел ее выше, к бедру. Когда его пальцы скользнули по волосам у меня между ног, снаружи послышались громкие возгласы. Воины жаждали поскорее увидеть следующую схватку. «Ситрик!» – кричали они, призывая на площадь моего сына.

— Все мы слышали слухи о таких существах, — сказала она. — А потом пошли уже не только слухи. В нашем районе бродила одна из таких тварей. Забиравшая маленьких мальчиков и девочек. Брата одного из друзей моего Рафаэля украли и нашли практически на собственном пороге, его маленькое тельце было обескровлено. Мы молились, все мы, матери, молились, каждая семья молилась, чтобы беда прошла. Но мой Рафаэль, он начал общаться с кучкой ребят немного старше его. Хорошие ребята из хороших семей, но немного… грубые, желают слишком показать, что они мужчины прежде, чем по-настоящему ими станут, если вы понимаете, о чем я говорю?

Магнус перестал шутить. Вампир, охотящийся за детьми ради забавы — вампир, у которого есть к этому склонность и ни малейшего желания остановиться, — не был шуткой. Он встретился с глазами Гваделупе твердым серьезным взглядом, чтобы показать, что понимает.

Приласкав шею Глуниарна, я нашла губами его рот и страстно поцеловала. Он протянул свободную руку, чтобы снять платок с моей шеи и развязать сарафан. Я отпихнула ее и положила на другое бедро, а платок развязала сама.

— Они собрали банду, — сказала Гваделупе. — Не уличную, а, ну, чтобы защитить наши улицы от чудовища, как они сказали. Однажды они проследили до его логова, а потом все твердили, как узнали, где он, и как смогли пойти за ним. Я должна была… Я не обращала внимания на разговоры мальчишек. Я боялась за своего младшего мальчика, и все это казалось игрой. А потом Рафаэль и его друзья… они исчезли несколько ночей назад. Они и раньше отсутствовали всю ночь, но на этот раз… на этот раз слишком долго. Рафаэль никогда не заставлял меня так волноваться. Я хочу, чтобы вы выяснили, где этот вампир, и разыскали моего сына. Если Рафаэль жив, я хочу, чтобы вы его спасли.

Если вампир уже убивал человеческих детей, то кучка подростков, следующих за ним, будет для него, как доставленные к двери конфеты. Сын этой женщины мертв.

Поняв, что я задумала, он кивнул и молча наблюдал, как я раздеваюсь. Я слезла со стула и уселась на короля верхом, обвивая его ногами. Когда наши губы встретились вновь, Глуниарн прикрыл глаза.

Магнус склонил голову.

— Я попытаюсь выяснить, что с ним произошло.

Я набрала в грудь воздуха и скомкала платок в левой руке, а правой незаметно обхватила нож, которым резала мясо.

— Нет, — сказала женщина.

В предвкушении наслаждения Глуниарн тяжело дышал, не поднимая век.

Магнус осознал, что поднял взгляд, захваченный ее голосом.

— Вы не знаете моего Рафаэля, — сказала она. — Но я знаю. Он со старшими ребятами, но он не таскается за ними. Они его слушают. Ему только пятнадцать, но он силен, быстр и умен, как взрослый мужчина. Если кто-то один из них и выживет, то это будет он. Не ищите его тела. Спасите Рафаэля.

Одним резким движением я всадила клинок ему в шею. Затем проткнула глаз. Потом – горло. Заткнув ему рот платком, я колола ножом снова и снова. Прижавшись к Глуниарну всем телом, я заглушила его предсмертные вопли плотной шерстяной тканью, и вскоре в чертогах воцарилась абсолютная тишина.

— Даю вам слово, — пообещал ей Магнус.

Он торопился уйти. Перед визитом в отель Дюморт, место, которое оставили смертные и преследовали вампиры с 1920 года, место, где исчезли Рафаэль и его друзья, у него были и другие просьбы. Жители Нижнего мира знали вампира, так грубо нарушившего Закон, даже если и надеялись, что вампиры сами уладят это между собой, даже если другие представители Нижнего мира еще не решили отправиться к Сумеречным охотникам.

– Что ты натворила?

Гваделупе схватила Магнуса за руку прежде, чем тот ушел, и вцепилась в него пальцами. Ее манящий взгляд превратился в умоляющий. У Магнуса было возникло ощущение, что эта женщина никогда не стала бы умолять ради себя, она была на это готова только ради своего мальчика.

— Я надела ему на шею крестик, — сказала она. — Падре из Святой Цецилии дал мне его своими руками, а я дала его Рафаэлю. Он маленький и выполнен из золота, вы узнаете его по нему. — Она судорожно вздохнула. — Я дала ему крестик.

Я развернулась. Ко мне ковылял Эгиль, при виде окровавленного трупа своего дяди выпучивший заспанные глаза.

— Тогда вы дали ему шанс, — произнес Магнус.

* * *

– Ах ты, подлая сука.

За сплетнями о вампирах ходить к феям, за сплетнями о феях — к оборотням, и не сплетничать о вампирах, иначе они укусят тебя за лицо — таков был девиз Магнуса.

Ему довелось знать одну фею, которая работала в ночном клубе Лу Уолтерса «Латинский Квартал», в захудалой и голой части Таймс-сквер. Раз или два Магнус приходил сюда к Мэй Уэст и замечал хористку, фейские крылья и аметистово-бледную кожу которой закрывали чары. С тех пор они с Ивел дружили — насколько можно дружить с дамой, которая нужна только для информации.

Он захромал к дверям, путаясь в ногах. Я выбросила руку вперед. Угасший было очаг внезапно ярко полыхнул, ожившие угли выплюнули огненную стрелу, которая вонзилась Эгилю прямо в лицо. Он беспомощно рухнул на четвереньки.

Она сидела на ступенях, уже в костюме. Виднелось большое количество бледно-лиловой плоти.

— Я пришел, чтобы поговорить с феей о вампире, — низким голосом произнес он, и она рассмеялась.

Магнус не мог засмеяться в ответ. Он чувствовал, что еще не скоро сможет избавиться от воспоминания лица Гваделупе, когда та цеплялась за его руку.

Выхватив из ножен меч Глуниарна, я подбежала поближе и всадила его в бок Эгиля, направляя клинок вверх. Когда он рухнул на пол, кровь полилась не только из раны, но и изо рта. Эгиль лишился жизни прежде, чем успел что-либо осознать.

— Я ищу мальчика. Человека. Скорее всего, его забрал один из кланов Испанского Гарлема.

Ивел пожала плечами — изящное и плавное движение.

– Прости, Эгиль, – прошептала я и дрожащей рукой вложила окровавленный нож для мяса в его ладонь. – Но если чего-то хочешь, нужно брать это как можно скорее, пока тебя не опередил кто-то другой.

— Ты же знаешь вампиров. Это мог быть кто угодно из них.

Магнус замешкался, а потом добавил:

— Дело в том, что вампиру нравятся очень молодые.

Его тело обмякло, словно парус во время штиля. К счастью, нож остался в его ладони. В Вальхалле его наверняка встретит отец, ведь Амлаф всегда любил ублюдков Рагналла, а Эгиля – больше прочих.

— В таком случае… — Ивел захлопала своими крыльями. Даже самому бесчувственному представителю Нижнего мира не нравится мысль об охоте за детьми. — Возможно, я что-то слышала о Луисе Карнштайне.

Шагнув назад, я прижала руку к груди. Что же я натворила? И король, и бастард его брата мертвы. Зато я спасла сына.

Магнус жестом показал, чтобы она продолжала, облокотившись и сдвинув шляпу назад, чтобы фея могла говорить ему на ухо.

— До сего момента он жил в Венгрии. Он стар и могущественен, вот почему леди Камилла радушно приняла его. И у него есть особое пристрастие к детям. Он считает, что их кровь чистейшая и самая сладкая, как и то, что молодая плоть самая нежная. Из Венгрии его изгнали смертные, которые нашли его логово… которые нашли в нем всех детей.

– Папа? – позвал сонный голос из покоев, расположенных возле большого зала.

Спасти Рафаэля, подумал Магнус. Эта задача казалась все более и более невыполнимой.

Ивел смотрела на него, ее огромные овальные глаза излучали слабый блеск беспокойства. А беспокойство фей — время паниковать.

Я окинула мертвецов быстрым взглядом. Да… Они поссорились после пира… Обозленный, завистливый Эгиль… Опрометчивый, вспыльчивый Глуниарн. Никто не видел, как обстояло дело на самом деле, а Ситрик уже несколько часов сражался на площади. Даже последний глупец не заподозрит его.

— Сделай это, маг, — сказала она. — Ты знаешь, что сделают Сумеречные охотники, если узнают о ком-то подобном. Если Карнштайн проворачивает свои старые трюки в нашем городе, то не поздоровится нам всем. Нефилимы будут убивать каждого вампира, которого увидят. Сначала будут клинки серафимов, а потом — вопросы ко всем остальным.

Я швырнула окровавленные платок и сарафан в камин, дождалась, когда до них доберутся языки пламени, а затем поплотнее закуталась в плащ и помчалась к дверям, ведущим наружу.

Магнусу не хотелось приближаться к отелю Дюморт, если можно было этого избежать. Он был ветхим и тревожным, он таил в себе плохие воспоминания, а также время от времени удерживал его бывшую погибельную любовь.

Но сегодня, похоже, отель был его неизбежным местом назначения.

– Папа! – На сей раз детский голос прозвучал куда громче.

Солнце обжигало небо, но это ненадолго. Если Магнусу придется сражаться с вампирами, то он сделает это, когда они будут слабее всего.

* * *

Выскользнув на улицу, я услышала очередной торжественный возглас. Воины повторяли имя Ситрика: значит, мой сын взял верх в поединке. Теперь его жизнь принадлежит только ему. Больше можно не ждать коварных ударов в спину.

Отель Дюморт был по-прежнему красив, но и всего лишь, думал Магнус, пока заходил внутрь. Он был похоронен временем, толстые пучки паутин образовывали занавес на каждой арке. С двадцатых годов вампиры считали его своей частной собственностью и собирались там. Магнус никогда не спрашивал, каким образом Камилла и вампиры были причастны к трагедии 1920-х годов, или какое право теперь имели на это здание. Возможно, вампиры просто наслаждались очарованием этого места, которое было декадентским и заброшенным. Никто больше к нему не приближался. Смертные шептались, что в нем обитали привидения.

Магнус не терял надежды, что смертные вернутся, заявят о своих правах, восстановят его и будут преследовать вампиров. Это так сильно разозлит Камиллу.

Улыбнувшись, я спустилась по ступеням и тайком добралась до дома.

Через вестибюль к Магнусу поспешила молодая вампирша, цвета ее красно-зеленого платья чеонгсам^[2] и крашеные хной волосы ярко выделялись в сером мраке.

— Тебе здесь не рады, маг! — сказала она.



— Разве? Ах, Боже мой, что за дружеская бестактность. Приношу свои извинения. Прежде чем я уйду, могу я кое о чем спросить? Что ты можешь мне рассказать о Луисе Карнштайне? — быстро спросил Магнус. — И детях, которых он приводил в отель и убивал?

Девушка отпрянула, как будто Магнус размахивал у нее перед лицом крестом.

— Он здесь гость, — низким голосом произнесла она. — И леди Камилла сказала нам выказывать ему честь. Мы не знали.

— Нет? — спросил Магнус, и недоверчивость окрасила его голос, как капля крови воду.

Остров Феннит, 992 год

Конечно, вампиры в Нью-Йорке были осторожны. Человеческая кровь проливалась по минимуму, а любые «несчастные случаи» быстро заминались под носом у Сумеречных охотников. Хотя Магнус мог с легкостью поверить, что если у Камиллы и была причина угодить гостю, то она позволит ему скрыться с места преступления. Она сделает это так же легко, как обеспечила гостю роскошную обстановку: серебро, бархат и человеческие жизни.

И Магнус ни на секунду не поверил, что если Луис Карнштайн хоть раз принес домой сочные кусочки, взяв всю вину на себя, но будучи готовым поделиться кровью, то они не пировали. Он посмотрел на хрупкую девушку и задался вопросом, как много людей она убила.

Фоула

— Ты бы предпочла, — очень нежно проговорил он, — чтобы я ушел и вернулся с нефилимом?

Нефилим — гроза всех чудовищ и тех, кто мог бы быть чудовищем. Магнус был уверен, что эта девушка могла бы быть чудовищем. Он знал, что и сам он мог бы быть чудовищем.



Но он знал и еще кое-что. Он не собирался оставлять парнишку в логове чудовища.

Глаза девушки расширились.

Я сидела на подоконнике в своих покоях, прислонившись спиной к каменному проему и глядя наружу из крепости Потомков. Вид настолько захватывал дух, что не беспокоил даже холод. Волны разбивались о скалы и внешние стены крепости, наполняя воздух белой пеной и брызгами. Я бы охотно провела так целый день. Есть что-то невероятно притягательное в том, как постепенно исчезает под водой во время прилива песчаная полоска суши, связывающая остров Феннит с Ирландией. Очень скоро поднимающаяся вода затопит ее, и единственный сухопутный путь с нашего острова исчезнет на три часа.

— Ты Магнус Бейн, — сказала она.

— Да, — ответил Магнус. Порой хорошо, что тебя узнают.

— Тела наверху. В голубой комнате. Ему нравится с ними играть… после.

Когда отмель скрывалась под волнами, Томас казался счастливее всего. Он утверждал, что так он чувствует себя в безопасности: никаких людей, никакой угрозы вторжения. Той ночью я понимала его лучше, чем за все восемьдесят лет, проведенных с ним вместе. «Чего же ты боишься?» – гадала я раньше. Чтобы отвадить смертных, друиды зачаровали нашу крепость, и непосвященные видели на ее месте крохотный полуразрушенный монастырь. Даже в маловероятном случае нападения нашим друидам и ведьмам хватило бы сил одолеть захватчиков. И тем не менее из головы никак не шли образы мертвых монахинь у подножия алтаря.

Она вздрогнула и отошла с дороги, исчезнув в тени.

Магнус расправил плечи. Он предположил, что их разговор подслушивали, раз ему не был брошен вызов, и не появились другие вампиры, когда он поднимался по винтовой лестнице, ее золото и пурпур терялись под серым ковром, но форма оставалась нетронутой. Он поднимался все выше и выше к номерам, где, как ему было известно, вампирский клан Нью-Йорка развлекали своих уважаемых гостей.

Хватит, Фоула. Довольно мрачных дум.

Достаточно легко он нашел голубую комнату: она была самой большой и, наверно, самой роскошной из всех номеров отеля. Если бы это место по-прежнему было отелем в нормальном смысле этого слова, то гостям в этих кварталах пришлось бы понести значительные убытки. В потолке была пробита дыра. Сводчатый потолок был выкрашен в бледно-голубой, цвет яйца дрозда, нежно-голубой, каким по представлению художников должно быть летнее небо.

Настоящее летнее небо виднелось в дыре на потолке, неумолимо пылая белым, такое же безжалостное, как одолевающий Карнштайна голод, горящее так ярко, как факел в руках того, кто собирается встретиться лицом к лицу с чудовищем.

Соскочив с подоконника, я прислушалась к звукам, доносящимся из коридора: приглушенные разговоры и добродушный смех. До принятия Нового соглашения все было совсем иначе: в каждом зале и коридоре гремели веселые крики и возгласы. В те годы Потомки обитали во всех уголках Ирландии и даже за ее пределами, поэтому ежегодное собрание превращалось в большой праздник – встречу старых друзей, вернувшихся домой, чтобы поделиться новыми историями. Ныне же мы покидали крепость лишь для того, чтобы следить за смертными из монастырей, и даже на эти задания Томас посылал очень немногих.

Магнус увидел по всему полу пыль, скопление которой не было простым результатом времени. Он увидел пыль и тела: сгорбленные, разбросанные в стороны как тряпичные куклы, растянувшиеся как раздавленные на полу и стенах пауки. В такой смерти не было никакого изящества.

Я гадала, заметил ли кто-то из моих сородичей живот Роунат, когда мы утром прибыли в крепость. Ее беременности суждено стать первым испытанием Нового соглашения. Моя сестра первая нарушила новые законы. Возможно, остальные Потомки сейчас обсуждали Роунат и гадали, что она скажет на завтрашнем собрании. Всем известно, что в такие моменты важно иметь друзей, но сколько их у моей сестры? Этого я не знала наверняка. До принятия Нового соглашения Потомки нередко оказывались на разных сторонах в войнах смертных. Пусть это и казалось делом давно минувших дней, многие по-прежнему таили обиды.

Среди них были тела подростков, которые стремились к бесстрашной охоте на хищника, преследующего их улицы, которые невинно полагали, что добро восторжествует. Но были и другие тела, более старые и принадлежащие детям помладше. Детям, которых Луис Карнштайн похищал на улицах Рафаэля Сантьяго, убивал и удерживал.

Этих детей нельзя было спасти, подумал Магнус. В этой комнате не было ничего, кроме крови и смерти, эха страха, потери всякой возможности на спасение.

Решив, что настало время показаться на глаза остальным, я выскользнула из спальни, стараясь не потревожить спящую сестру. Роунат так утомило трехдневное путешествие, не говоря уже про растущего внутри нее ребенка, что она закрыла глаза, едва ее голова коснулась подушки. А вот я никак не могла позволить усталости взять верх. Слишком много всего предстояло успеть перед завтрашним собранием Совета.

Луис Карнштайн был безумен. Такое иногда происходило с возрастом и с отдалением от человечества. Магнус видел, как такое случилось с другим магом тридцать лет назад.

Магнус надеялся, что если когда-нибудь он и сам вот так сойдет с ума, станет настолько безумным, что будет отравлять воздух вокруг себя и причинять боль всем, с кем соприкоснется, то рядом с ним будет тот, кто будет достаточно его любить, чтобы остановить. Убить его, если это понадобится.

Как я и ожидала, в тронном зале яблоку было негде упасть. В углу стояли бочки с вином, помеченные гербом Ивара из Уотерфорда. Вероятно, алкоголь помогал Потомкам выслушивать давно знакомые истории по сотому кругу: в наших жизнях не происходило ничего нового.

Множество брызг и кровавые отпечатки рук украшали выцветшие голубые стены, а по полу растеклись темные лужи. Кровь принадлежала людям и вампирам: вампирская кровь была более глубокого красного цвета — красного, который всегда оставался красным, даже когда высыхал, красная навсегда. Магнус обошел пятна, но в одной луже человеческой крови увидел что-то сверкающее, практически утопившее последнюю надежду, но упрямо блестевшее, что привлекло его внимание.

Магнус остановился и вытащил из темной лужи блестящий предмет. Это был крестик, маленький и золотой, и он подумал, что, по крайней мере, мог его вернуть Гваделупе. Он положил его в карман.

– Добрый вечер, Фоула.

Магнус сделал шаг вперед, потом еще один. Он не был уверен, что пол выдержит, но знал, что это всего лишь предлог. Ему не хотелось расхаживать среди смерти.

С улыбкой помахав рукой, ко мне подошла Гобнет, разодетая в зеленые шелка. Она протянула мне серебряный кубок, мгновенно наполнившийся красным вином.

Но внезапно он понял, что должен это сделать.

– И тебе. – Улыбнувшись в ответ, я потрясла кубок. Красная жидкость в сосуде переливалась, словно кровь. – Лег снова зачаровала бокалы?

Должен, потому что в дальнем углу комнаты, в глубокой тени, он услышал ужасные, жадные чавкающие звуки. Он увидел мальчика в руках вампира.

Магнус поднял руку и силой свое магии подбросил вампира в воздух и откинул к одной из испачканных кровью стен. Он услышал треск и увидел, что вампир сполз на пол. Долго лежать он не будет.

Бейн бросился через комнату, спотыкаясь о тела и поскальзываясь на крови, упал на колени рядом с мальчиком и взял его на руки. Он был молод, пятнадцать или шестнадцать лет, и он умирал.

Магией Магнус не мог вернуть в тело кровь, особенно в то, которое уже угасало из-за ее нехватки. Он прижимал одной рукой заваливающуюся темноволосую голову мальчика, глядел на его трепещущие веки и ждал, когда наступит момент, когда тот смог бы сосредоточиться. Момент, когда Магнус смог бы с ним попрощаться.

Мальчишка так и не посмотрел на него и не заговорил. Он вцепился в руку Магнуса. Но маг подумал, что парень потянулся рефлекторно, как мог бы ребенок, но продолжал утешать его, как только мог.

Мальчик вздохнул раз, два, три, а потом его хватка ослабла.

— Ты знаешь его имя? — грубо потребовал у него Магнус о вампире, который его убил. — Это был Рафаэль?

Он не знал, почему об этом спросил. Он не хотел знать, что мальчик, которого Гваделупе послала его найти, только что умер у него на руках, что последний член доблестной обреченной миссии по спасению невинных практически выжил, надолго, но не совсем. Он не мог забыть умоляющего взгляда на лице Гваделупе Сантьяго.

Он оглянулся на вампира, который не шевелился, чтобы нападать. Он сидел, прислонившись к стене, куда его отбросил Магнус.

— Рафаэль, — медленно ответил вампир. — Ты пришел сюда в поисках Рафаэля? — Он издал короткий, резкий, почти недоверчивый смешок.

— Что в этом смешного? — потребовал Магнус. У него в груди поднималась темная ярость. Прошло много времени с тех пор, как он убивал вампира, но был готов снова это сделать.

— А то, что Рафаэль Сантьяго — это я, — ответил парень.

Магнус уставился на мальчишку-вампира — на Рафаэля. Тот прижал колени к своей груди, обхватив их руками. Под шапкой буйных локонов на него смотрело лицо в форме сердца, как у его матери, большие темные глаза, которые очаровывали бы женщин или мужчин, когда тот вырос бы, и испачканный кровью мягкий детский рот. Кровь закрывала нижнюю часть его лица, и под нижней губой Магнус видел белый блеск зубов, как алмазы в темноте. Во всей комнате, полной ужасной неподвижности, шевелился только он. Парень дрожал, все его тонкое тело сотрясала мелкая дрожь, он трясся так сильно, что Магнус это видел. Дрожь казалась неистовой, зубы стучали от холода кого-то настолько холодного, что тот вот-вот скользнет в неподвижность и смерть. В комнате, полной смерти, было настолько жарко, как в представлении смертных об аде, но мальчик дрожал так, будто ему было очень холодно и он никогда больше не согреется.

Магнус встал, осторожно двинулся вокруг пыли и мертвых, пока не оказался возле вампира, и тихо позвал:

— Рафаэль?

На звук голоса Магнуса Рафаэль поднял голову. Маг видел множество других вампиров с кожей белой как соль. Кожа Рафаэля оставалась по-прежнему коричневой, но в ней не было того теплого оттенка, как у его матери. Больше это не была плоть живого человека.

Рафаэля нельзя было спасти.

Его руки были покрыты грязью и кровью, как будто он совсем недавно вылез из своей могилы. Его лицо тоже было испещрено могильной грязью. У него были темные волосы, вьющаяся масса, мягкая на вид, по которой, должно быть, любила проводить пальцами его мать; которые она, должно быть, гладила, когда ему снились кошмары, и он звал ее; гладила легкими пальцами, когда он спал в своей постели, а она не хотела его будить; волосы, с которых она, наверно, сохранила детский локон. В этих волосах было полно могильной пыли.

На лице виднелись красные, мрачно сияющие дорожки от слез. На шее запеклась кровь, но Магнус знал, что рана уже затянулась.

— Где Луис Карнштайн? — спросил Магнус.

Когда Рафаэль заговорил, на этот раз на низком, мягком испанском, то он сказал:

— Вампир думал, что я помогу ему с остальными, если он превратит меня в такого же, как он. — Вдруг он засмеялся — звонкий, безумный звук. — Но я не помог, — добавил он. — Нет. Он этого не ожидал. Он мертв. Он превратился в пепел, который развеяло по ветру. — Он показал рукой на дыру в крыше.

Магнус испуганно замолчал. Для нового вампира было очень необычным подняться и в достаточной мере преодолеть голод, чтобы думать или что-то делать, помимо еды. Магнус размышлял, убил ли Рафаэль кого-то еще из своих друзей.

Он не спросил и не только потому, что это было жестоко. Даже если Рафаэль и убил, а потом переключился на своего хозяина и победил Карнштайна, то он, должно быть, обладал железной волей.

— Они все мертвы, — сказал Рафаэль, похоже, взяв себя в руки. Внезапно его голос стал четким. Темные глаза тоже были ясными, когда он поглядел на Магнуса, а потом медленно отвернулся от него, отбросив как что-то несущественное.

С постоянно растущим чувством тревоги Магнус видел, что Рафаэль глядел на ослепительно яркое отверстие в потолке — то, на которое он показал, когда сказал, что Карнштайн обратился в пепел.

— Они все мертвы, — медленно повторил Рафаэль. — И я тоже мертв.

Он выпрямился, потом изогнулся, как змея, и прыгнул.

Только потому что Магнус видел, куда смотрел вампир, он понял, что чувствовал Рафаэль — совершенное чувство холода отверженности, когда ты едва существуешь, и знал, что тот двигается достаточно быстро.

Рафаэль бросился к месту смертоносного света на полу, а Магнус бросился на Рафаэля. Он опрокинул парня на пол прежде, чем тот дотянулся до солнечных лучей.

Рафаэль издал бессвязный крик, как хищная птица, — порочный крик, в котором были лишь ярость и голод и который эхом отозвался в голове у Магнуса, отчего его охватил ужас. Рафаэль метался и полз к солнцу, а когда Магнус не отпустил его, то использовал каждую часть своей молодой силы вампира, чтобы вырываться, царапаться и извиваться. У него не было сомнений, угрызений совести, обычного дискомфорта молодого вампира со своей новой силой. Он пытался укусить Магнуса за горло. Он пытался разорвать его на куски. Бейну пришлось использовать свою магию, чтобы пригвоздить его конечности к полу, и даже с прижатым к полу телом Магнусу пришлось увернуться от щелкающих клыков Рафаэля и только так справиться с ним.

— Отпусти меня! — срывающимся голосом, наконец, закричал парень.

— Тише, тише, — прошептал Магнус. — Твоя мать прислала меня, Рафаэль. Успокойся. Твоя мать послала меня на твои поиски. — Он вытащил из кармана золотой крестик, который нашел, и вытянул сверкающий предмет перед лицом Рафаэля. — Она дала мне это и сказала спасти тебя.

Рафаэль дернулся от крестика, и Магнус поспешно спрятал его, но не раньше, чем парень перестал бороться и начал рыдать. Эти рыдания сотрясали все его тело, будто он сам мог причинить себе боль, своей новой ненавистной сущности, вырвать ее изнутри, если будет достаточно сильно дергаться и бушевать.

— Ты глуп? — выдохнул он. — Ты не можешь спасти меня. Никто не может.

Магнус ощущал вкус его отчаяния, будто оно было кровью. Магнус верил ему. Он держал мальчишку, новорожденного в мрачной грязи и крови, и жалел, что не нашел его мертвым.

* * *

Рыдания настолько вымотали Рафаэля, что он стал покорным. Магнус привел его к себе домой, потому что не имел ни малейшего понятия, что еще с ним делать.