Русская нация отдала слишком много сил на строительство великой империи, на оборону ее границ, на активную внешнюю политику с далекими военными экспедициями, что отрывали десятки, а со временем и сотни тысяч русских людей от дела, от работы, от мирного труда. Рано или поздно и двужильный надорвется. «Центр наш стал ослабевать еще с XVIII столетия, – писал Алексей Суворин в 1903 году. – Из него брали все, что можно было взять, – деньги, войска, интеллигенцию – и почти ничего в него не возвращали, то есть не удобряли землю, не насаждали земледельческих школ, не распространяли грамотности, не учреждали высших учебных заведений, даже обходили железными дорогами. Наш Центр изнемогал под бременем расходов и напряжением всех своих сил создавал мощь государства, а государство, расширяясь в границах, забывало этот Центр… <…> Я назвал наш Центр Геркулесом, и правительство смотрело на него как на Геркулеса, способного совершить всякий подвиг. <…> Но и у Геркулеса не Божьи силы. И Геркулесы теряют их. <…> Геркулес стоит в своей посконной рубахе у своих хором – жалкой избенки, покрытой соломой, которой нередко лакомится издыхающий друг его, лошадь…»[143]

Иван Бунин не ставил историософских вопросов, не пытался объяснить современность ошибками прошлого, не винил дурное правительство. Зато он замечал и сравнивал особенности русского и украинского быта, домашнего уклада. «Я сразу заметил резкую разницу, которая существует между мужиком-великороссом и хохлом, – писал Бунин. – Наши мужики – народ по большей части изможденный, в дырявых зипунах, в лаптях и онучах, с исхудалыми лицами и лохматыми головами. А хохлы производят отрадное впечатление: рослые, здоровые и крепкие, смотрят спокойно и ласково, одеты в чистую, новую одежду…»[144] Убранство «хохлацкой» хаты кажется богатым в сравнении с «неряшливым убожеством суходольских изб» великороссов[145].

Борис Миронов, один из крупнейших современных русских историков, доказывает, что с течением времени и украинцы, и русские жили всё лучше. Промышленный бум, начавшийся еще при Александре III, создал новые рабочие места для сотен тысяч малоземельных крестьян. Они пошли в город зашибать деньгу. Сельскохозяйственное производство росло из года в год. Столыпинская реформа освободила мужика от общинных переделов (хотя на Украине и прежде переделов не было), сделала хозяином своей земли.

К началу XX века уровень жизни населения быстрее всего рос на Украине, в Прибалтике, на русском Северо-Западе (Санкт-Петербург), в промышленном центре (Москва), Приуралье и Черноземном центре[146].

В начале XX века Украина уже не была исключительно хлеборобной провинцией. «Заводы в Екатеринославе, Одессе, Николаеве и других городах росли с чисто американской скоростью»[147], – писал Исаак Мазепа. Донбасс стал важнейшим промышленным регионом России, его шахты снабжали углем заводы и фабрики по всей России. Это в наши дни нефть стала «кровью экономики» – в начале XX века ее место занимал уголь. Металлургические заводы Донбасса и Криворожья далеко опережали устаревшие уральские заводы. Российские, немецкие, английские капиталисты вкладывали огромные средства в строительство новых предприятий.

На месте казенного Луганского завода вырос большой промышленный (16 заводов и фабрик) город Луганск. На месте села Александровки британский бизнесмен Джон Юз (Хьюз) построил металлургический комбинат, давший начало большому промышленному центру – Юзовке (современный Донецк).

Харьков был крупным центром промышленности и торговли[148]. Процветающая Одесса стала важнейшим торговым портом России, одним из крупнейших городов империи, уступая только Петербургу, Москве и Варшаве. Богатые земли Полтавщины и Новороссии давали столько зерна, что Россия не раз сбивала на мировом рынке цены на пшеницу, то увеличивая, то уменьшая экспорт зерна. А этот экспорт шел как раз через Одессу. Ее золотой век будет продолжаться вплоть до самой революции. Киев вернул свою былую славу прекрасного, богатого и культурного города. Промышленный Екатеринослав опережал Киев и даже Одессу: «…электрические звонки, телефоны, электрическое освещение в домах и на улице, даже электрический трамвай, нарядные открытые вагончики которого бегали вверх и вниз по главному бульвару города, рассыпая синие электрические искры и наполняя всё вокруг звоном и виолончельными звуками проводов»[149]. Валентин Катаев сравнивал этот город с Клондайком, «где можно было загребать золото лопатами»[150].

Словом, украинские земли не были ни бедными, ни отсталыми, ни ущемленными.

Хотя были в этом «украинском мире» и свои «депрессивные» регионы.

Деревня на пригорке —В заплатанной сорочке:Избушки как опорки,Овины – моха кочки.Поломанные крылья,Костлявые скелеты —То ветряки. И пыльюГрустит над ними Лето[151].

Так Владимир Нарбут писал о сравнительно благополучной Черниговщине. Еще беднее жила Волынь, особенно ее северные уезды, украинское Полесье. Крестьяне страдали от малоземелья: земля, как и в старину, была у ненавистных помещиков-поляков. В этой богатой лесом стране строили не традиционные хаты, а почти настоящие избы: пятистенный сруб покрывали соломенной крышей. Но до конца XIX века здесь еще хватало закопченных курных изб, топившихся по-черному. В селе Колодяжном нищета была такой, что не хватало даже деревянных мисок: «Ели из “долбанок” – небольших углублений, наподобие лунок, в горбыле, специально вставленном вместо доски в стол. После еды эти лунки вытирали тряпкой, иногда мочалкой»[152].

Не удивительно, что Волынь дала очень много переселенцев. Одни эмигрировали в далекую Канаду и вместе с украинцами-галичанами, мигрантами из австрийской Галиции, положили начало самой богатой и влиятельной из украинских закордонных общин. Другие, воспользовавшись столыпинской реформой, ехали в Сибирь, в Поволжье или Туркестан. Их дела поначалу тоже складывались неплохо. Богатая земля давала хорошие урожаи, правительство защищало от киргизов. При конфликтах с «туземцами» колонисты-великороссы помогали колонистам-украинцам, вместе отстреливались. И все-таки украинцы не считали русских своими. Они еще долго называли их кацапами, которые живут «не по закону Божьему и каждый по своей привычке». Например, работают в церковные праздники[153]. Это шокировало западных украинцев.

Оставшиеся на Волыни шли работать на сахарорафинадные заводы или батрачили на плантациях сахарной свеклы, что появились во многих латифундиях правобережной Украины. Города и здесь, как и по всей Украине, были иноэтничными и иноязычными. Главным городом Волынской губернии был Житомир. Половину населения Житомира составляли евреи, затем следовали русские, а украинцы и поляки делили третье-четвертое места.

У российского читателя, если он не бывал на Западной Украине, ассоциации с этим городом будут литературные. Сначала, скорее всего, детские стихи Маршака «Дама сдавала в багаж…» (Приехали в город Житомир. / Носильщик пятнадцатый номер / Везет на тележке багаж…). Затем, конечно, Лариосик из «Белой гвардии» – именно из Житомира приезжает в Киев трогательный и нелепый персонаж Булгакова. От самого названия этого города как будто веет захолустьем. И недаром: «Тихий захолустный малороссийский городок, живописно раскинувшийся на берегах реки Тетерева»[154], – так описывает Житомир архиепископ Евлогий, приехавший тоже из далеко не столичного Холма. Между тем жизнь в дореволюционном Житомире была недурной. Этот город славился дешевизной и хорошим климатом, поэтому туда охотно переезжали доживать свой век отставные петербургские чиновники. Мягкие зимы южной Волыни не сравнить с петербургскими, а окружавшие город густые лиственные леса спасали от ветров и умеряли летнюю жару. Магазины Житомира понравились и Шульгину, привыкшему к роскоши Киева и Петербурга: «Житомирские перчатки славились на весь край. Нарядные польки продавали и отменные духи. Они улыбались как балерины, и серьги в их ушах вздрагивали горделиво»[155]. И если так жила беднейшая Волынь, говорить об Украине как о несчастной российской колонии просто невозможно.

Как наживают врагов

1

В правление царя-реформатора отношение к украинцам и украинскому вопросу резко изменилось. Российские власти испугались украинского сепаратизма, хотя поводов к таким страхам практически не было.

В 1876 году в немецком курортном городе Бад-Эмсе император Александр II подписал указ, который почти на тридцать лет определил характер русско-украинских отношений[156]. Были запрещены преподавание, публикации научных книг и учебников, театральные представления[157], концерты, публичные чтения на малороссийском (украинском). Даже печатать ноты с малороссийскими текстами нельзя. Публиковать исторические документы и «произведения изящной словесности» разрешалось, но только по правилам русской орфографии. Так под запрет попали все системы украинского правописания, что разрабатывались уже более полувека Павловским, Максимовичем, Кулишом. Разумеется, запрещен был ввоз украинских книг, которые уже в те времена печатались в Лейпциге и Львове, а публикации «произведений изящной словесности» подлежали предварительной цензуре.

Михаил Грушевский, один из лидеров украинства, называл эмский указ одним «из самых гнусных по своему замыслу и страшных по своим последствиям актов гнета и самовластия». Он сравнивал этот указ с вампиром, что пил «кровь благороднейших представителей украинского народа» и проводил «от колыбели до могилы целое поколение украинского общества»[158].

На самом деле это была фатальная, роковая ошибка российских властей. Эмский указ был направлен против мазепинства, против украинского сепаратизма. Но именно он и превратил украинское национальное движение в откровенно русофобское, даже в обреченное на русофобию и австрофильство.

По словам Олены Пчилки, ей как-то пришлось спеть украинскую народную песню «Дощик, дощик капае дрібненько» на французском, ведь на украинском петь в благородном собрании не полагалось. Никому в голову не пришло бы помешать петь парубкам с дивчинами где-нибудь на «вечорницях», но образованный человек прослыл бы украинофилом, а то и мазепинцем, человеком неблагонадежным.

Однажды весной 1862 года, то есть еще до начала гонений на украинофилов, полиция задержала и составила протокол на дворянина Михаила Велигорского, который вздумал ходить по Киеву в малороссийском наряде. Это напоминало гонения на славянофилов в последние годы правления Николая I, когда русского дворянина могли арестовать и забрать на съезжую за традиционный русский наряд. Впрочем, киевский генерал-губернатор Гессе не усмотрел в малороссийской одежде ничего предосудительного и велел это дело «оставить без последствий и о том разъяснить полицмейстеру»[159].

Совершенно абсурдный запрет, вполне достойный героев Салтыкова-Щедрина, приводил к столь же абсурдным, диким инцидентам. В 1897 году на Всероссийском съезде работников сцены знаменитый украинский актер Панас Саксаганский жаловался: «Слова “запорожец”, “козак”, “родной край” – жупел для цензуры, и если пьеса более или менее прилично скомпонована, но имеет эти слова, то лучше не посылать ее в цензуру: все равно не позволят. Из-за этого украинские пьесы имеют темой однообразную любовь…»[160]

Украинцы несколько лет собирали деньги на памятник Ивану Котляревскому. Семь тысяч украинцев (в том числе четыре тысячи крестьян Полтавщины) собрали 11 768 рублей 67 копеек и решили установить его в родной Котляревскому Полтаве, на Протопоповском бульваре.

Памятник никто и не думал запрещать, ведь сам Иван Петрович Котляревский был лоялен власти и верно служил государю. Его «Энеиду» печатали в России даже после эмского указа.

И вот 30 августа 1903 года на открытие собралась чуть ли не вся украинская интеллектуальная элита. Из Галиции приехал новеллист Василь Стефаник, из Чернигова – Михайло Коцюбинский, в то время самый известный украинский прозаик, с Волыни – Олена Пчилка, из Киева – композитор Микола Лысенко и драматург, переводчик Михайло Старицкий. Ради этой поездки Евгений Чикаленко оставил свое имение на Херсонщине, а Леся Украинка прервала лечение в местечке Зеленый Гай (близ города Гадяча).

Городские власти были заметно перепуганы. Стянули в Полтаву побольше полицейских, вызвали донских казаков. Однако все шло хорошо. На открытие памятника собралась многотысячная толпа, но «хохлы» вели себя мирно, спешно собранной полиции и казакам не было работы. Отслужили молебен. Торжественная часть праздника продолжалась в городском театре. В фойе висели портреты украинских писателей: Евгения Гребенки, Григория Квитки-Основьяненко, Пантелеймона Кулиша, Тараса Шевченко. Над сценой разместили большой портрет Котляревского. Городской голова Виктор Павлович Трегубов открыл заседание, прочитал приветствие от губернатора, князя Урусова, который в тот день отсутствовал в Полтаве. Голова заметно волновался, курил папиросу за папиросой, хотя ничего страшного, казалось, не должно было случиться. Иван Стешенко, украинский филолог, с густыми и длинными козацкими усами, крупнейший тогда исследователь творчества Котляревского, прочитал большой доклад. Историк Александра Ефименко (русская женщина, под влиянием мужа-украинца ставшая настоящей украинофилкой) подготовила доклад о Котляревском и его времени. Ей аплодировали. Осторожная и умная Олена Пчилка сказала краткое приветствие на украинском, но не успел председательствующий опомниться, как она перешла уже на русский. Будто и не было украинского слова.

Но на украинском можно было говорить австрийским подданным, гости из Галиции и Буковины этим правом и воспользовались. «Галичане говорили плавно, красиво и свободно»[161], – вспоминал Владимир Короленко. А русским подданным на малороссийском говорить было нельзя.

И вот на трибуну вышла худенькая девушка в соломенной шляпке, двадцатисемилетняя Ольга Андриевская. Будущая украинская революционерка в те годы служила в статистическом бюро Черниговской земской управы да еще играла в любительской театральной труппе. Она начала свою речь по-украински:

– Шановні панове![162]

Трегубов, как будто очнувшись, неожиданно прервал ее: нельзя читать приветствие на малороссийском. Ольга замолчала, зал затих на мгновение, но уже собравшиеся украинцы потребовали читать приветствие дальше. Однако «городской голова с перекошенным от испуганного усердия лицом, сославшись на какой-то никому не известный приказ администрации, тотчас же запретил чтение адресов»[163].

Начинался скандал. Украинцы хоть и знали о старых, но пока еще никем не отмененных запретах, надеялись на халатность и либерализм российских властей. Надеялись и на их разум. В самом деле, нельзя же запретить говорить по-украински на празднике, посвященном основоположнику украинской литературы? Будь на месте Трегубова хитрый чиновник-либерал или просто человек с дипломатическими способностями, он легко избежал бы конфликта. Но Трегубов, по воспоминаниям полтавского журналиста Дмитрия Иваненко, был прежде всего ревностный служака: «Инициативы в нем не было, но исполнитель он был идеальный». Он умел ладить с начальством, потому что имел свойство «идти туда, куда его посылали <…>, делать то, что требовали»[164]. Владимир Короленко был строже. По его словам, Трегубов был «…человек почтенный, но до комизма бесхарактерный и трусливый»[165]. Коль скоро ограничения на малороссийскую речь, на малороссийское слово еще действовали, специального указания начальство дать не успело, Виктор Павлович и оказался волей-неволей в роли держиморды.

Между тем скандал продолжался. На сцену поднялся харьковский адвокат Михновский, пожалуй, самый радикальный украинский националист в то время.

Из книги Анатоля Костенко «Леся Украинка»:

«– Господин председатель, у меня тоже украинский текст. Мне тоже не разрешите зачитать?

– И вам, и всем – кому бы то ни было – запрещено!

– Хорошо, я подчиняюсь вашей власти, подчиняюсь силе, но, зная, что это самочинство и произвол, требую внести ваш постыдный запрет в протокол заседания и дать мне выписку из него, чтобы я имел возможность обжаловать в сенате.

– Оставьте же ваше приветствие, – обратился председатель к харьковскому делегату, когда тот сходил с эстрады.

– А вы не имеете на него права, коль отказались выслушать. Вот что я могу дать вам, господин председатель. Возьмите!

С этими словами Михновский вынул приветственный адрес, положил его в карман, а пустую папку бросил на стол…»[166]

Дальше – хуже. Один за другим делегаты съезда, еще не успевшие выступить, стали выходить на сцену и, по примеру Михновского, бросать на стол Трегубову пустые папки. Все присутствующие в театре демонстративно покинули заседание. За украинцами последовали и русские, главным образом либералы, которые тоже пришли почтить память Котляревского и поддержать украинцев. Среди этих либералов был писатель Владимир Короленко. Двенадцать лет спустя он вспомнил эту историю в статье «Котляревский и Мазепа»: «Вместо торжества вышла печальная трагикомедия. Выходило таким образом, что язык Котляревского и Шевченко, привлекший в русскую Украину зарубежных паломников, законен только в Австрии. На своей родине, у своей колыбели он запрещен. Распоряжением полтавской администрации он оказался высланным в административном порядке в австрийские пределы, без права возвращения в русское отечество»[167].

2

После того как император Николай II подписал 17 октября 1905 года манифест о политических правах и свободах, а позднее был издан новый закон о печати и объявлены выборы в Государственную думу, эмский указ потерял свою силу. Как грибы в теплый и дождливый август, стали появляться украинские газеты и журналы. Даже «Лiтературно-науковий вiстник», главное научное издание на украинском языке, начал выходить в Киеве. Появились отделения украинского общества «Просвiта», созданного во Львове и долгие годы запрещенного в России. Казалось, центр украинской жизни вернется из Львова в Киев. Из-за границы начали приезжать эмигранты. Молодые украинские политики по мере сил поднимали «украинский вопрос». При помощи русских либералов они пытались добиться разрешения преподавать на украинском языке хотя бы в начальных школах. Однако русские националисты и крайне правые успешно провалили эту инициативу.

Тем временем газетно-журнальный бум сошел на нет. Быстро возникшие газеты быстро же и закрывались. Некоторые были запрещены властью, другие просто разорились. Спрос на украинскую прессу исчез так же внезапно, как появился. Даже «Рада» Евгена Чикаленко выходила в убыток. Книги покупали, а газеты – нет.

Социальная структура предопределила и политическое развитие. Основными украинскими политическими партиями были эсеры и социал-демократы. Они отличались от своих российских коллег только собственно «украинским вопросом». Отмена ограничений на использование украинского языка, украинизация начальной школы, гимназий, создание украинского университета или хотя бы украинских кафедр – даже эти достаточно скромные требования редко удавалось хотя бы озвучить в Государственной думе, где у украинцев были свои депутаты. Тем более речи не шло об осуществлении политических требований, заключавшихся в формировании украинской автономии в составе России. В перспективе украинские политики надеялись на преобразование России в федеративную республику, где нашлось бы место и для Украины. Это была давняя украинская идея. Еще участники Кирилло-Мефодиевского братства мечтали о создании славянской федерации по образцу США. О федерации писал и выдающийся украинский мыслитель Михаил Драгоманов, дядя Леси Украинки. Идею федерации переняли у него и украинские политики начала XX века.

Сторонников полной независимости – «самостийников» – было очень мало. Один из немногих – Микола Михновский, которого даже подозревали в организации теракта в Харькове в 1904 году, когда в знак протеста против празднования 250-й годовщины Переяславской рады был взорван памятник Пушкину. Михновский написал брошюру «Самостийная Украина» и создал «Десять заповедей Украинской народной партии», широко известный документ, где были и такие слова: «Все люди – твои братья, но москали, ляхи, венгры, румыны и евреи – это враги нашего народа, пока они господствуют над нами и обирают нас». Другая заповедь гласила: «Украина – для украинцев!»

Борьба за право говорить и писать на родном языке, учиться и читать на украинском становилась борьбой политической. В начале 1890-х существовало так называемое Братство тарасовцев. Его создали несколько студентов-украинцев, поклявшихся на могиле Тараса Шевченко бороться за освобождение Украины. Вскоре к тарасовцам примкнули и молодой тогда Михновский, и писатель Михаил Коцюбинский, будущий автор повести «Тени забытых предков». Программа тарасовцев была очень радикальной, даже революционной: «Разбить российские кандалы и высвободить все российские народы из-под гнетущего их деспотизма и централизма». Российская власть сама вытесняла украинских писателей, поэтов, ученых, журналистов, меценатов и тем более политических деятелей в австрийскую Галицию и Буковину. Сама же и подготовила плацдарм для противника.

Та самая Галичина

1

Всего в нескольких верстах к западу от святыни православия – Почаевской лавры – проходила государственная граница. За нею начиналась австрийская Галиция, по-украински Галичина. Королевство Галиция и Лодомерия – так официально называлась эта провинция Австро-Венгрии. Франц Иосиф Габсбург, король Галиции, он же император Австрии, владел своей страной по праву наследования. Если бы не мировая война, то Габсбурги, быть может, и теперь правили бы государством, которое могло стать прообразом современного Евросоюза.

Чешские, сербские, польские националисты не любили эту страну. Мечтали о своих независимых государствах. Их мечты скоро сбудутся. Но пройдет немного времени, и жители новых национальных государств вспомнят добрым словом погибшую в огне национализма империю. Вспомнят венгры, потерявшие после мировой войны большую часть своего королевства. Вспомнят хорваты и сербы, точившие друг на друга ножи в межвоенной Югославии. Что говорить об австрийских немцах, даже слишком часто вспоминавших о былом величии их Дунайской монархии. И еще не раз вспомнят евреи, ведь в империи Габсбургов не было государственного антисемитизма.

Но пока идет только 1914 год. Заводы «Шкода» в богемском Пльзене выпускают пушки, которые не уступают германским, лучшим в мире. Солдат вооружают австрийской винтовкой системы Фердинанда фон Манлихера, что в скорострельности и надежности превосходила винтовки Маузера и Мосина. Конструктор Фердинанд Порше, будущий создатель автомобиля «Фольксваген» и самоходки «Фердинанд», уже проектирует двигатели и силовые установки для автомобилей и даже для дирижаблей. Накануне войны нефтяные скважины восточной Галиции давали 5 % мирового производства нефти. Не такой уж отсталой страной была Австро-Венгрия.

Метро в Будапеште появилось раньше, чем в Париже и Нью-Йорке. Вена давно конкурировала с Парижем. Если родиной импрессионизма была Франция, то живопись европейского модерна во многом обязана Австро-Венгрии, стране Густава Климта и Альфонса Мухи. Австрийскими подданными были Франц Кафка и Райнер Мария Рильке. В конце концов, даже Ярослав Гашек, сплясавший на костях империи, родился, вырос, стал писателем и прожил бо́льшую часть жизни именно в Австро-Венгрии. А венский доктор Фрейд стал мировой знаменитостью как раз накануне мировой войны.

Родина Моцарта, Бетховена, Шуберта, Листа, Сметаны и в начале XX века оставалась, пожалуй, самой музыкальной империей. Оперные театры в Праге, Вене, Лайбахе (Любляне), Аграме (Загребе) ставили «Русалку» Антонина Дворжака. Венские снобы восхищались новаторскими симфониями Густава Малера. Свои первые сочинения писали реформаторы музыки XX века – Бела Барток и Арнольд Шёнберг.

На пике популярности была венская оперетта – попса своего времени, которую обессмертили несколько превосходных композиторов. В конце минувшего XIX века вся Европа танцевала вальсы и польки Иоганна Штрауса-младшего, а накануне мировой войны в расцвете талант Франца Легара. Буржуазная публика в восторге от его «Веселой вдовы» и «Графа Люксембурга», но Театр комедии в Будапеште открыл новую звезду – Имре Кальмана. Гениальный венгерский еврей чуть было не сделал венгерский язык таким же обязательным в оперетте, как итальянский в опере. До «Марицы» и «Принцессы цирка» еще далеко, но Вена и Будапешт уже напевают мелодию чардаша из «Татарского нашествия» и «Ha-za-za» из «Цыгана-премьера». Летом 1914 года Кальман работает над партитурой будущей «Сильвы».

«Хорошо, легко и беззаботно жилось в той старой Вене, и северяне-немцы смотрели довольно раздраженно и презрительно на нас, соседей по Дунаю, которые, вместо того чтобы быть “усердными” и придерживаться строгого порядка, жили на широкую ногу, любили поесть, радовались праздникам и театру, да к тому же писали отличную музыку, – писал Стефан Цвейг. – Вместо немецкого трудолюбия, которое в конце концов отравило и испакостило жизнь всем другим народам, вместо этого корыстного стремления опережать всех и вся, в Вене любили неспешно посидеть, обстоятельно поговорить и каждому – с несколько, быть может, небрежной обходительностью, но без всякой зависти – каждому дать свой шанс. “Живи и дай жить другим” – таков был всеобщий венский принцип, который сегодня кажется мне более гуманным, чем все категорические императивы, и он беспрепятственно пробивал себе дорогу повсюду»[168].

Австро-Венгрия была слабее Германии, беднее Франции. Ее промышленность развивалась не так стремительно, как русская. У нее не было громадных заморских колоний, как у Британской империи. И все-таки Дунайская монархия вступила в XX век благополучной европейской страной. Ни одно из государств, что появятся на ее развалинах в 1918 году, так и не сравнится с ней.

2

Но какое же место в этой империи занимала Галиция? У этой страны была дурная репутация: «Двое его школьных товарищей за непростительные промахи по службе были переведены в эту отдаленную имперскую землю, на границе которой, вероятно, уже слышался вой сибирского ветра. Медведи, волки и еще худшие чудовища, как то: вши и клопы – угрожали там цивилизованному австрийцу»[169]. Так иронизировал писатель Йозеф Рот, австрийский еврей, в своей самой известной книге «Марш Радецкого».

И русские, и украинские историки охотно изображали Галицию задворками Австрийской империи, бедной восточной окраиной. Жизнь русинов-украинцев представлялась ими как самая печальная и беспросветная среди всех народов империи. Имперские власти-де почти не заботились о развитии Галиции, которая отставала не только от промышленных Нижней Австрии и Богемии, но даже от аграрных тогда Венгрии и Хорватии. 90 % населения – крестьяне, а среди русинов-украинцев – все 95. 39,8 % населения Галиции были неграмотны, а в Буковине неграмотных было еще больше – 53,9 %. В то же время в Цислейтании[170] (австрийской части Австро-Венгрии) было сравнительно мало неграмотных – 16,5 %[171]. А земли Галиции и Буковины относились именно к Цислейтании[172].

Даже экономический прогресс империи как будто обернулся против этой страны. Еще в XIX веке провели Галицкую и Первую венгерско-галицкую железные дороги, соединив Львов, Броды, Тарнополь с Краковом и Будапештом. Но эта дорога ударила по едва зародившейся промышленности Галиции. Товары из центральных областей империи губили местное производство. Правда, вполне успешно развивались кирпичные заводы, кожевенные фабрики, предприятия, перерабатывавшие свиную щетину, и, конечно же, нефтяные промыслы Борислава и Дрогобыча.

Галиция была важнейшим источником нефти для Австро-Венгрии, а после начала Первой мировой станет источником нефти и для союзной Германии. Но роль нефти в экономике еще не была так велика. Доходы от ее продажи уходили коммерсантам Вены и даже Лондона, а из жителей Галиции на нефти богатели отнюдь не украинцы. Украинцам достался отравленный нефтепродуктами рабочий городок Борислав – единственный в мире город, что стоит прямо на месторождении нефти и озокерита, нефтяной смолы (битума), из которой получают парафин. Иван Франко назвал Борислав «галицким адом».

Там, где люди живут бедно, но нет голода и нечасто случаются эпидемии, обычно растет население. Галиция была одной из немногих провинций Австро-Венгрии, где население стабильно росло. К началу мировой войны в Галиции и Лодомерии жили почти восемь миллионов. Однако этот рост только усугублял беды. В городах работы не хватало, а село и без того страдало от крестьянского малоземелья. Наделы дробились между наследниками, семьи не могли выбиться из нищеты. Поэтому еще в XIX веке галичане уезжали на сезонные работы в Германию или эмигрировали в США и Канаду. Уже к началу XX века община североамериканских украинцев разрослась настолько, что униатский митрополит Андрей Шептицкий приехал заниматься их обустройством и добился у Святого престола создания новых епископских кафедр в США и Канаде.

Эта картина галицийской жизни давно уже стала хрестоматийной. Отчасти она в самом деле верна, но бедность и нищета – понятия относительные. Осенью 1914 года архиепископ Евлогий (Георгиевский) приехал в Галицию, на место своего нового служения. «Еду полями. Поля обработаны прекрасно. Урожай чудный…» – вспоминал Евлогий. По дороге православный епископ заехал в католический монастырь. Обитель поразила его «чистотой, благоустройством и отпечатком заграничной культуры»[173]. Евлогий, многолетний борец за «единство Руси», не имел оснований приукрашивать австрийскую действительность.

Не зря украинские интеллектуалы открывали сельские читальни, где можно было найти литературу по агрономии и животноводству. Галицийский крестьянин был трудолюбивым и грамотным: «Нередкий галичанин обладает участком в десятину, и такое крошечное хозяйство тем не менее прокармливает целую семью благодаря отличной обработке»[174]. Для сравнения, крестьянин с участком в две-три десятины считался в Центральной России бедняком, который едва-едва может свести концы с концами.

Галичане, обосновавшиеся в США и Канаде, богатели, но родины не забывали. Самые удачливые ежегодно присылали родным «миллионы сбережений», покупали на них землю в Галиции, отчего цены на недвижимость в этой стране росли[175].

Рядом с «галицким адом» Борислава был и свой рай – курортный Трускавец. Местная целебная вода «Нафтуся» и сейчас не терпит перевозки, ее пили только на источнике. Курорт был уже известен по всей Центральной Европе. Обеспеченные господа ехали пить «Нафтусю» из Кракова, Вены и даже из Бреслау и Берлина. По численности населения Львов в империи уступал только Вене, Будапешту, Праге и Триесту. Во Львове одевались по парижской моде, в книжных лавках продавались новинки французской, немецкой, польской, украинской литературы. Львов был одним из четырех городов Австро-Венгрии, где можно было купить даже «Нью-Йорк таймс» – значит, был и читатель для такой газеты. Кроме немецких и польских газет и журналов, выходили издания на украинском, на русском языке, а в XIX веке и на «галицко-русском» («язычье») – искусственном языке, изобретенном галицкими русофилами. В этой провинции жили поляки, русины-украинцы, евреи, немцы. О таких странах политкорректно говорят: «Место встречи культур». Да, место встречи. Место встречи заклятых врагов.

Заклятые друзья и соседи

1

Австрийские власти очень хитро составили границы этой провинции. Западная Галиция, расположенная за рекой Сан, была страной совершенно польской. Центром этой земли был Краков – древняя столица Польши, священный для поляков город, с храмом святых Станислава и Вацлава и древним Королевским замком на Вавельском холме.

Присоединение Западной Галиции (бывшего Великого герцогства Краковского) к империи Габсбургов после Третьего раздела Речи Посполитой в 1795 году дало полякам демографический перевес в провинции, а в политике, администрации, культуре они господствовали почти безраздельно. Во Львовском университете преподавание с немецкого перевели на польский. Должность наместника Галиции обычно занимал поляк; если в австрийском правительстве появлялось место министра по делам Галиции, то министром становился тоже поляк. Поляки еще во времена Речи Посполитой привыкли к своеобразной сословной демократии, а потому в совершенстве освоили «избирательные технологии» и умели при необходимости искусно применять «административный ресурс». Поэтому они неизменно господствовали в сейме Галиции и Лодомерии и отправляли в рейхсрат (австрийский парламент) больше делегатов, чем украинцы и русины-москвофилы. Марша́лок (аналог спикера), руководивший работой сейма, тоже, как правило, был поляком. Контроль над Галицким сеймом поляки сохранили до самого конца Австро-Венгрии.

В городах господствовали опять-таки поляки и евреи. Львов был большим польско-еврейским городом[176], причем многочисленное еврейское население находилось под культурным и политическим влиянием поляков. В руках евреев были магазины, банки, конторы, промышленность, торговля. В руках поляков – Львовский университет Яна Казимира, почти все школы, театр, большая часть газет. На улицах слышалась почти исключительно польская речь[177].

Но в сельском населении преобладали украинцы-русины[178]. В этнографическом отношении они были похожи на малороссиян Поднепровья, Слобожанщины и Новороссии, а не на великороссов: «нравы и обычаи их нисколько не разнятся от малороссийских[179], – писал российский этнограф еще в 1836 году, задолго до появления в Галиции москвофилов. – Украина, Малороссия есть для их сердца обетованная земля, куда стремятся все их помыслы и думы»[180].

В соседней Буковине кроме русинов-украинцев исстари жили и настоящие великороссы. Это были старообрядцы, еще в XVIII веке бежавшие из Российской империи. Русины их своими не считали, а называли липованами или кацапами.

Только в представлениях русского националиста поляки могли быть союзниками украинцев и даже «создателями украинского проекта». На самом деле украинские и польские националисты были врагами, принципиальными и непримиримыми.

Традиционные антисемитизм и полонофобия поддерживались традиционной же для Западной Украины экономической структурой. Почти половина земель принадлежала польским землевладельцам, а торговля и финансы были в руках евреев. Польский пан мог из одного лишь самодурства отказать крестьянину в аренде так необходимого ему луга или леса.

«В продолжение последних сорока лет правительством для Галиции фактически была польская шляхта, – писал Михаил Грушевский в 1907 году. – Начиная с 1860-х гг. и до нынешнего дня она играла роль лейб-гвардии венского правительства и династии и за это требовала от правительства сохранения своего господства в Галиции, неприкосновенности преобладания польской национальности, невмешательства центральных органов в управление Галиции»[181]. Поляки, по его мнению, постарались превратить Галицию в «секретную камеру» с бронированными «шовинистическим цинизмом» стенами[182]. Грушевский имел в виду, конечно, польский шовинизм.

Несколько попыток заключить политический союз оканчивались неудачно. В 1890 году поляки и украинцы заключили было соглашение («угоду»), но уже в феврале 1891-го кризис этой «угоды» был очевиден стороннему наблюдателю.

Из письма Леси Украинки брату Михаилу от 25 февраля 1891 года: «…поляки и русины ни чуточки не верят друг другу и прячут за пазухами порядочные каменюки на всякий случай. <…> Вся общественность галицкая, мне представляется, скорее бы с чертом помирилась, чем с поляками»[183].

На самом деле «каменюки» не только прятали, но и, случалось, пускали в ход. Борьба украинцев с поляками приобрела характерный для XX века облик. В селе Коропец под Тарнополем австрийские жандармы (этнические поляки) закололи штыками украинского крестьянина Марка Каганца, который протестовал против фальсификации на выборах. Тогда 12 апреля 1908 года студент философского факультета Львовского университета Мирослав Сичинский (украинец, сын униатского священника) застрелил наместника Галиции графа Анджея Казимира Потоцкого. Когда студента схватили, он кричал: «Вот вам за вашу кривду, за выборы, за Каганца!»

Общественный резонанс теракта был огромным. По украинским селам Галиции новорожденных детей всё чаще стали называть Мирославами. Тогда украинцы говорили: «Наш Січинський най жиє, а Потоцький най гниє» («Наш Сичинский пусть живет, а Потоцкий пусть гниет»)[184]. Поляки на фоне этих событий даже стали симпатизировать России и русским.

Русские националисты были убеждены, будто и австрийские власти, и поляки поддерживают украинцев. Они считали Грушевского платным агентом Австрии. Еще более подозрительной фигурой представлялся им униат Андрей Шептицкий, ставший для украинцев едва ли не «отцом Отечества». Но сами поляки этих людей ненавидели. Доктор Людвиг Колянковский (Львовский университет) требовал: «Уберите из Львова Грушевского, он страшно опасный враг»[185].

Грушевского подозревали в шпионаже и австрийцы, его чуть было не арестуют в 1914-м, и только бегство из Австро-Венгрии спасет его от лагеря Талергоф. Все недвижимое имущество Грушевского – а он был богатым человеком, имел дом во Львове, дачу в Карпатах, – будет конфисковано. Шептицкого поляки вообще считали предателем, ренегатом. Несколько лет спустя, в разгар Гражданской войны, русские православные архиепископы Евлогий (Георгиевский) и Антоний (Храповицкий) оказались в польском плену, во Львове. Их разместили как раз в доме Андрея Шептицкого. Узнав об этом, польский генерал Александрович пришел в ярость: «Как! У Шептицкого?! У врага польского народа?!»[186]

2

Русины-украинцы требовали провести границу по реке Сан, отделив польскую западную Галицию от украинских земель: «Знай, ляше, по Сан – наше!» А к восточной Галиции хотели присоединить населенную украинцами северную Буковину и земли Закарпатской Руси.

В отличие от Галиции, где национальной церковью русинов-украинцев было униатство, герцогство Буковина оставалось землей православной. Там размещалась одна из богатейших митрополий православного мира. Резиденция архиепископа напоминала королевский дворец, монументальный и ослепительный. Византийская роскошь с величественными пропорциями романского стиля. Мраморные колонны, золото, картины, персидские ковры. Зал заседаний Синода, стены которого обиты китайским шелком и украшены венецианскими зеркалами. Сокровища синодальной библиотеки – инкунабулы, редкие старопечатные книги… Даже русских архиереев, привыкших к роскоши митрополичьих покоев, к великолепию Исаакиевского собора и храма Христа Спасителя, потрясло и несколько смутило это богатство, которое подходило больше магнатам и олигархам, но не слугам Божиим.

Хотя государство секуляризировало церковные земли, создав особый «религиозный фонд», доходы от них поступали епархии. Богатые черноземы Буковины кормили духовенство, будто в Средние века.

Православная церковь содержала за свой счет богословский факультет в университете им. Франца Иосифа и была крупнейшим благотворителем во всей провинции.

Времена религиозной розни давно миновали. Национальная принадлежность значила намного больше религиозной, и греко-католик из Галиции был для украинца с Буковины своим, а православный румын (румыны преобладали на юге Буковины) – чужим. Румынское духовенство господствовало в православном клире Буковины. В начале XX века в Черновицкой епархии было только 80 священников-русинов, а румын – 225. Как только в храме румын-священник начинал читать проповедь по-румынски, селяне покидали здание церкви. Не в знак протеста – просто не хотели слушать проповедь на непонятном чужом языке. Церковная же служба шла, как и в России, на церковнославянском. Этот язык украинец, как и русский, хоть с трудом, но все же понимал.

Тяжелее всего было закарпатским русинам. Их земли относились не к Австрии, а к Венгерскому королевству, и венгры упорно пытались превратить его в свое национальное государство. Человек, желавший сделать карьеру, должен был выучить мадьярский, принять мадьярские нравы и обычаи, стать, как тогда говорили, «мадьяроном». Но стать мадьяроном значило порвать связи с собственной нацией, превратиться в венгра. Именно венгры подавляли и украинский национализм, и москвофильство (русофильство), традиционно популярное в Закарпатской (Угорской) Руси.

Отношения с евреями были тоже тяжелыми. Вместо банковского кредита в Галиции еще долго процветало ростовщичество. Евреи (а именно они традиционно контролировали этот бизнес) давали деньги под 150, 200 и даже 250 процентов годовых. Антисемиты объясняли это врожденной алчностью евреев, хотя дело было всего лишь в отсутствии конкуренции. Еврей-лавочник нередко был единственным состоятельным человеком, у которого селянин мог достать денег. Землевладельцы-поляки сами часто были в долгах перед евреями. И все-таки украинский антисемитизм в Галиции начала XX века был не столь заметен, как на Волыни или Киевщине. Для украинцев-галичан первым врагом оставался поляк, а с евреями могли и мириться, и заключать союзы. Так, на выборах украинцы нередко голосовали за кандидата-еврея, только бы не прошел поляк. А евреи, случалось, голосовали за украинцев[187]. Этот союз, несколько необычный для украинской исторической традиции, покажет себя уже в годы Гражданской войны. Если на Волыни, в Поднепровье и Подолье шайки гайдамаков будут снова, как во времена Колиивщины, грабить и убивать евреев, то в Галицкой армии будут сражаться даже евреи-добровольцы, а львовская еврейская милиция вместе с украинцами станет защищать украинскую власть от восставших поляков.

Украина под австрийским знаменем

1

Время работало не на поляков, а на украинцев. На рубеже XIX–XX веков Галиция была уже центром украинского национального движения, украинским Пьемонтом[188].

Русские националисты были уверены, что такой ее сделали австрийские власти. На самом деле именно власти императорской России превратили Галицию в центр украинского движения.

«Под влиянием безрассудных распоряжений русского правительства, стеснявших развитие украинского языка и культуры в пределах России, центр украинского движения после 1876 года переместился в Западную Украину, тогда находившуюся в составе Австро-Венгрии»[189], – напишет позднее историк Георгий Вернадский.

Если в Российской империи украинцы безуспешно боролись за украинскую начальную школу, то в Австрии открывались не только школы, но и гимназии с преподаванием на украинском. Их было гораздо меньше, чем польских (шесть против девяносто шести), и за открытие каждой украинцам приходилось выдерживать настоящее сражение с польской администрацией. Но в России украинских гимназий до революции 1917-го не было вовсе. В университетах же Львова и Черновиц открывались даже украинские кафедры, прежде всего исторические, филологические, юридические.

Украинский язык еще не имел общепринятой литературной нормы. Между тем украинские интеллектуалы хотели, чтобы українська мова не уступала другим европейским языкам.

На Большой Украине малороссийский (украинский) язык пытались оставить полтавским хлеборобам, поднепровским чумакам, одесским грузчикам. А в Галиции украинский стал языком публицистики, школы, науки, высшего образования и даже языком политики, администрации, права. Русин-украинец имел право подать исковое заявление на родном языке, и суд должен был на этом же языке рассматривать дело. Молодые украинские правоведы всемерно помогали соотечественникам, укрепляя их в верности своей нации и родному языку.

Герой повести Ивана Франко адвокат Рафалович «сразу же сделал свою контору украинской и завел такой порядок, при котором ни одна бумажка не должна была выйти из нее на другом языке, кроме украинского. <…> И его упорство через некоторое время начало одерживать победы. <…> Судейские, а также чиновники казначейства и органов автономного управления начали беспрепятственно и даже не ворча принимать украинские бумаги. <…> Сами селяне, сперва не раз просившие, чтобы он писал им прошения по-польски, так как с украинским у них много хлопот в учреждениях, начали убеждаться в своих правах и благодаря этой формальности начали добиваться уважения к своему народу и к своей личности…»[190]

Дунайская монархия была правовым государством, поэтому спорные вопросы решались через суд. Долгое время в судах тоже доминировали поляки. Иван Франко подсчитал, что в 32 000 судебных процессов между крестьянами-украинцами и поляками-землевладельцами в 30 000 выиграли поляки.

Но именно в юриспруденции украинцы начали делать первые успехи. Сельские священники и зажиточные мужики отдавали своих детей учиться на юридический факультет Львовского университета. Если же дети хорошо знали немецкий, а денег на обучение в Вене не хватало, то их отправляли в Черновицы (столицу Буковины), в университет имени Франца Иосифа. Там учили на немецком, однако сам университет был открыт в 1875 году благодаря хлопотам украинского правоведа Константина Томащука.

Украинцы добивались открытия своего университета, где преподавали бы на «рутенском» (украинском). Самым простым путем была украинизация Львовского университета, но поляки крепко держали его в руках. Осенью 1902 года, когда руководство Львовского университета отказалось увеличить число украинских кафедр и расширить преподавание на украинском, все 600 студентов-украинцев в знак протеста покинули университет. По всей Галиции крестьяне собирали деньги в помощь студентам-украинцам, которые не забывали своего отечества и требовали украинизации Львовского университета. Однажды они даже подняли над зданием университета желто-голубое украинское знамя.

Интересно сравнить, за кого голосовали, кого выбирали украинцы своими представителями в Галицкий сейм. В первые двадцать лет работы сейма, в шестидесятые–семидесятые годы XIX века, депутаты-русины – это почти исключительно священники и крестьяне. Но со временем положение дел менялось, и вот уже на последних предвоенных выборах депутатами стали шесть крестьян, четверо епископов и священников, один учитель, один врач и двадцать юристов – судей, адвокатов, нотариусов. Большинство украинских политиков перед войной уже носили почетную приставку Dr. (доктор): доктор Левицкий, доктор Лозинский, доктор Панейко, доктор Макух. Украинцы читали статьи, рассказы, повести и стихи и еще одного доктора – доктора Ивана Франко, что получил ученую степень даже не во Львове, а в Венском университете.

Франко – личность феноменальная. Сын сельского кузнеца (правда, довольно богатого) и шляхетки, что вела свой род от знаменитого гетмана Сагайдачного, он обладал редкими талантами. Иван Франко был идеальным гуманитарием. С юности он удивлял окружающих своей памятью: мог наизусть воспроизвести только что слышанную лекцию, легко запоминал содержание прочитанных книг. Он оказался очень способным к иностранным языкам – знал их то ли четырнадцать, то ли семнадцать, причем на польском и немецком писал и читал так же свободно, как на украинском.

Франко сочинял лирические стихотворения и поэмы, детективные романы (точнее, повести) и рассказы из народной жизни, выпустил множество сочинений по экономике, фольклористике, этнографии, истории, искусствоведению и в особенности по филологии. Пожалуй, именно филология и публицистика были его сильнейшей стороной. Правда, своими статьями он настроил против себя очень многих украинцев и едва ли не всех поляков. За статью «Поэт измены» (об Адаме Мицкевиче) ему устроили всеобщую травлю. Под окнами его квартиры повесили чучело с табличкой, на которой написали: «Так умрет Франко». А какой-то польский «патриот» чуть было не застрелил упрямого украинца. К счастью, пуля прошла мимо.

В одном из самых известных своих стихотворений «Земле моя!» Франко просит у матери-земли:

Силу рукам дай, щоб пута ламати,Ясність думкам – в серце кривди влучать,Дай працювать, працювать, працювати —В праці сконать!

Праця – это труд, Франко просит дать ему силу работать, работать и работать – умереть за работой. Мать-земля его, видимо, услышала: каждые два дня Франко писал стихотворение или статью. Его собрание сочинений, выпущенное в СССР, насчитывает пятьдесят томов, но историки литературы говорят, что туда не вошли очень многие произведения Франко. Сейчас на Украине готовится его новое академическое собрание сочинений – сто томов. Франко был и политиком, баллотировался в сейм, но неудачно.

В конце XIX века в Галиции начинали формироваться легальные украинские политические партии. Левые (радикалы и социал-демократы) не имели там большого влияния: безбожники, что с них взять? Того же Франко, несмотря на все его заслуги, не приняли на работу во Львовский университет. И одна из причин была такая: Франко не верил в Бога, а его дети не были крещены. Консервативная Галиция уважала мнение священника, а священники поддерживали украинских национал-демократов (народовцев). Национал-демократов поддерживали и большая часть светской интеллигенции, и, конечно же, крестьянство.

Народовцы преобладали в украинских общественных организациях, прежде всего в обществе «Просвита» (укр. «Просвiта»), самом успешном и влиятельном настолько, что после революции 1905 года оно станет стремительно развиваться даже на Большой Украине, несмотря на все препятствия. «Просвита» открывала библиотеки и сельские читальни, где, разумеется, собирали прежде всего украинские книги.

Украинские общественные организации – от созданного Андреем Шептицким Национального музея до научного общества имени Шевченко, от культурно-просветительской «Просвиты» до военно-спортивных обществ «Сичь», «Пласт», «Сокол», – размещались в собственных комфортабельных зданиях. Дмитро Дорошенко, побывавший в Галиции накануне мировой войны, с удовольствием заметил, что «украинцы уже становились здесь государственной нацией, они уже были на дороге к тому, чтобы почувствовать себя хозяевами на своей родной земле»[191].

2

Язык полтавских, поднепровских, волынских селян стал языком высокой поэзии, серьезной прозы, популярной драматургии, но в нем пока что не хватало слов, понятий, терминов, чтобы стать языком науки и образования.

Ничего нового в этом не было, ведь еще в XVIII веке ученые в Санкт-Петербургской Академии наук писали статьи преимущественно на латыни или на немецком. Не зря экспансивный М.В.Ломоносов кричал на оппонента: «Ты де што за человек, <…> говори со мною по латыне»[192]. Не знавший латыни не считался ученым. Так что украинский язык лишь повторял путь языка русского. Надо было составлять словари, сопоставлять региональные диалекты, отбирать из ряда региональных вариаций, искать, заимствовать, изобретать абстрактные понятия, которым не было места в разговорной речи украинских селян.

Украинские филологи в Киеве работали дома, на свой страх и риск, а во Львове они получали за свою работу жалованье и считались не «предателями-мазепинцами», а вполне благонадежными подданными его величества Франца Иосифа. И хотя основой украинского литературного языка стали поднепровские и полтавские говоры (язык Шевченко и Котляревского), но много недостающих слов пришлось заимствовать из западноукраинских говоров Галиции и Буковины, да еще из польского языка, который и без того заметно повлиял на развитие народного украинского (западнорусского) языка. Заимствований из русского литературного языка могло быть намного больше, если бы не обострение русско-украинской вражды.

Центр литературной, культурной и уж тем более политической жизни переместился из Полтавы и Киева во Львов. Леся Украинка предпочитала по возможности не иметь дело с российской цензурой, а потому свои стихи, драмы, переводы посылала во Львов, в журнал «Зоря»[193], который издавали украинские национал-демократы – народовцы. Там же печатались полтавчанин Панас Мирный, киевляне Иван Нечуй-Левицкий и Михаил Старицкий и другие. Что трудно или невозможно было напечатать в России, легко и охотно печатали в Австро-Венгрии. В Галиции и Буковине на украинском выходило немало изданий: «Народ», «Життя и слово», «Лiтературно-науковий вiстник», «Дiло» и еще многие. Правда, у этих книг и журналов было не так уж много читателей. Грамотный галицкий мужик скорее покупал брошюру по агротехнике или свиноводству, чем новый литературный журнал. Местная украинская интеллигенция состояла из тех же крестьянских детей, столь же практичных и деловитых. Это удивляло эмигрантов и просто гостей с Большой Украины: «…тут возможны споры вроде таких: что лучше, Шиллер или новые сапоги, Венера Милосская или куль соломы»[194], – писала Леся Украинка брату Михаилу 25 февраля 1891 года. А Михаил Грушевский жаловался, что в начале 1890-х во Львове всё еще не было приличной украинской научной библиотеки. Тиражи литературных журналов исчислялись несколькими сотнями экземпляров.

Но ученые, поэты, филологи с Большой Украины всё чаще приезжали в Галицию и по мере сил несли просвещение. Они и превратили эту окраину украинского мира в его центр, в самую украинскую из украинских областей, в оплот украинского национализма, каким она станет в XX веке.

Некоторое время в Галиции жил Михаил Драгоманов, историк, фольклорист, литературный критик и политический деятель, что первым познакомил европейцев с «украинским вопросом». На Международном литературном конгрессе в Париже, проходившем под председательством Виктора Гюго, Драгоманов сумел распространить брошюру о горестном положении украинского языка и украинской литературы в России, причем ему немало помог Иван Сергеевич Тургенев. Текст брошюры Драгоманова включили даже в протоколы Конгресса.

Но Драгоманов, убежденный социалист, был слишком левым для консервативной Галиции, где еще долго тон в национальном движении задавали священники-униаты. Он вскоре уехал в Швейцарию, а затем перебрался в Болгарию. Гораздо значительнее было влияние Михаила Сергеевича Грушевского.

Михаил Грушевский

Национальная идентичность формируется в детстве. Грушевский не был исключением. Он родился на самом западе «украинского мира» – в городе Холм. В то время эти земли были частью Царства Польского, население – смешанным, польско-украинским, но сами украинцы считали Холмщину безусловно своей землей. Вскоре семья переехала на Кавказ – в Ставрополь, потом во Владикавказ, в Тифлис. Маленький Михаил местного общества сторонился, рос книжным мальчиком. Самым сильным впечатлением его детства были украинские народные песни и рассказы отца о родине. Отец, преуспевающий учитель русской словесности и церковнославянского языка Сергей Федорович Грушевский, оставался настоящим украинцем, а сын вырос таким украинским патриотом, что родители даже опасались отправлять его на учебу в Киев: вдруг примкнет к нелегальному украинскому кружку, наделает глупостей… Зашлют потом за мазепинство куда-нибудь под Архангельск, как Павло Чубинского или Петро Ефименко.

Правда, Грушевский не хотел быть политиком, он мечтал стать украинским писателем. Однажды он отправил свои сочинения Ивану Нечуй-Левицкому, уже известному прозаику. Получил ободряющий отзыв. В 1885 году два рассказа девятнадцатилетнего Михаила напечатала львовская газета «Дiло». Но большим писателем он не стал. Сбылась другая мечта Михаила. Еще в гимназии он увлекся историей и этнографией Украины. Читал «Записки о Южной Руси» Пантелеймона Кулиша и сборники малороссийских песен, подготовленные киевским профессором Максимовичем и харьковским профессором Метлинским. Читал увлекательные, написанные как исторические романы, монографии Николая Костомарова о Богдане Хмельницком, о гетмане Иване Выговском, о Мазепе – в Тифлисе не было украинских учителей, приходилось довольствоваться книгами.

Учитель появился только в Киеве, когда Михаил Грушевский поступил на историко-филологический факультет университета Св. Владимира (1886 год). Научным руководителем Грушевского стал профессор Владимир Антонович, бывший «хлопоман», то есть поляк, ставший украинцем. Антонович – серьезный историк, основоположник киевской документальной школы и украинский патриот. В кабинете Антоновича висел портрет гайдамака Ивана Гонты, одного из самых страшных, кровавых героев украинской истории.

Антонович верно оценил способности своего ученика. За студенческую работу об истории Киевской земли Грушевского наградили золотой медалью и оставили на кафедре. Антонович привлек его к работе Киевской громады – тайной, но мирной украинской националистической организации.

В начале 1890-х во Львове планировали открыть кафедру истории Украины. Это была уступка украинцам со стороны польской администрации Галиции. Заведовать кафедрой пригласили Антоновича. Но профессору было уже шестьдесят лет, свою жизнь он не хотел менять. Поэтому Антонович отказался от кафедры, но вместо себя предложил молодого Михаила Грушевского, который как раз дописывал магистерскую диссертацию[195]. В 1894 году, сразу же после защиты магистерской, Грушевского пригласили во Львов. Правда, кафедра называлась иначе – «всеобщей истории с особым вниманием к истории Восточной Европы». Профессору и заведующему кафедрой было тогда двадцать восемь лет.

В Австрии уже работало научное общество имени Шевченко, Грушевский вступил в него еще в университетские годы, а теперь возглавил его историко-филологическое отделение и взялся редактировать ученые записки этого общества. Прежде они выходили раз в год. Грушевский добился того, что они стали выходить сначала раз в три, а затем и раз в два месяца, превратившись в полноценное научное периодическое издание. Появились «Етнографiчний збiрник» и «Записки Наукового товариства імені Шевченка». Но и это еще не всё. Грушевский создал при обществе и полноценный ежемесячный научный и литературный журнал – «Лiтературно-науковий вiстник». Соредактором журнала стал Иван Франко. Украинское издательское общество («Українська видавнича спiлка») при Грушевском впервые стало работать с прибылью, народ начал покупать украинские книги. Само научное общество имени Шевченко Грушевский старался преобразовать в аналог академии наук.

Ученый и организатор науки, разве мало? Но Грушевскому было мало. Человек энергичный, фантастически работоспособный (он писал по двадцать – двадцать пять страниц в день), во Львове он стал общественным деятелем и даже политиком, хотя формально не имел на это права: он оставался подданным Российской империи, а потому не мог даже голосовать на местных выборах.

Грушевский был прежде всего профессиональным историком, но историком ангажированным, идейным. Слависты спорят, кем его считать – «украинским Карамзиным» или «украинским Соловьевым». К Соловьеву Грушевский ближе как историк-позитивист, добросовестный и скучноватый. С Карамзиным его роднит место в истории национальной культуры. Карамзин написал первую общедоступную, популярную и для своего времени вполне научную историю России[196]. Грушевский решил написать такую же многотомную историю Украины – говоря словами современной нам науки, создать «национальный исторический нарратив».

Прямым продолжением погибшей Киевской Руси, по концепции Грушевского, стало Галицко-Волынское княжество, а вовсе не Владимирская (Московская) Русь, которую Грушевский считал всего лишь колонией Киева. Он сравнивал домонгольский Киев с Римом, а Северо-Восточную Русь – с Галлией. Римляне покорили Галлию и романизировали ее. Киевские князья со своими дружинами покорили заселенное финно-уграми междуречье Оки и Волги. Население не истребили, но славянизировали. Отсюда и пошли, мол, московиты – потомки славянизированных финнов. Впрочем, историей Северо-Восточной Руси Грушевский не интересовался, эта была для него чужая страна. Ему хотелось встроить в историю Украины святого Владимира, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха, обогатить ее, сделать древнее на тысячелетие. Он не был фальсификатором, а искренне считал полян, древлян, волынян, тиверцев, уличей предками украинцев. Титанический труд занял всю жизнь Грушевского и, несмотря на фантастическую работоспособность ученого, не был окончен. Как «История государства Российского» обрывается на Смутном времени, так «Историю Украины-Руси» удалось довести только до Руины, украинской Смуты, что последовала после смерти Богдана Хмельницкого и тянулась до гетманства Самойловича или даже Мазепы.

Первый том «Истории Украины-Руси» в Москве и Петербурге встретили оглушительным молчанием. Ни откликов, ни рецензий. Впрочем, прочитав еще несколько томов, русское академическое сообщество всё же призна́ет Грушевского серьезным ученым, с которым можно и нужно вести корректную научную дискуссию. В советское время его изберут даже в Академию наук.

Русские уже лет сто смеются над украинским историком, который нашел в домонгольской Руси «украинские племена». Но чем он хуже русского историка, что смотрит на киевских князей как на московских самодержцев? Домонгольская Русь – другой мир, равно близкий и равно чуждый украинцам и русским.

Русские смотрели на Грушевского как на «вождя сепаратистов», предателя, шпиона или, выражаясь языком другой эпохи, австрийско-польского «агента влияния». В Австрии к нему относились немногим лучше. И администрация, и большинство университетских кафедр, которые были в руках поляков, видели в новом профессоре «гайдамака в тоге». Это для украинца гайдамак герой, для поляка – разбойник, насильник, убийца. В разгар студенческих волнений Грушевский шел читать лекцию с револьвером в кармане.

Впрочем, дела у профессора шли хорошо. Грушевский был очень богат. Во Львове у него был прекрасный дом, полный антиквариата, картин, коллекционных ковров. В живописном карпатском селе Крыворивня Грушевский купил виллу. В Киеве он владел шестиэтажным домом с большой библиотекой и коллекциями украинских древностей, включая бесценные старопечатные книги. В киевском предместье Куреневка Грушевский построил училище для украинских детей, которое назвал в честь своего отца – Сергея Грушевского. Михаил Сергеевич утверждал, будто своим богатством, явно превышавшим уровень жизни львовского или киевского профессора, он обязан именно своему отцу, преподавателю Закона Божьего. Тот был автором «Первой учебной книги церковнославянского языка» для начальных училищ. Вся Россия учила церковнославянский язык по учебнику Сергея Федоровича Грушевского. Только между 1872-м и 1886-м вышло пятнадцать изданий! После смерти Сергея Грушевского авторские права перешли к Михаилу, став прочным фундаментом его богатства. Правду ли говорил профессор, или у его благополучия были еще какие-то тайные источники, судить не берусь.

В Галиции Михаил Сергеевич женился на сельской учительнице Марии Вояковской, кажется, по любви, хотя здесь виден и своеобразный символ: уроженец Большой Украины женится на галичанке. Брак Михаила и Марии оказался счастливым. Они проживут вместе тридцать девять лет, перенесут и ссылку Грушевского, и его невиданную славу, и эмиграцию, и потерю почти всего состояния.

Часть II. Метель

Битва за Галицию

…Земля сдвинется с места – от ярости Господа Воинств, в день Его пылающего гнева! Тогда, как испуганные серны, как овцы без пастуха, люди разбегутся: каждый – к своему народу, каждый – в свою страну. Ис. 13:13–14
Война объявлена

Автора этой книги отделяют от самого знаменитого террориста XX века всего три рукопожатия. История рядом с нами, далекое прошлое будто стоит за дверью. Мой научный руководитель Юрий Сергеевич Кирьяков встречался с югославским академиком Чубриловичем. Это был тот самый Васо Чубрилович, что 28 июня 1914 года готовился убить эрцгерцога Франца Фердинанда. Но Васо, в то время шестнадцатилетний гимназист, не решился выстрелить или бросить гранату в человека. Зато решился его двадцатилетний товарищ Гаврила Принцип.

В тот же день в Сараево прошел сербский погром. Численный перевес был на стороне погромщиков. Сербы были самым многочисленным народом Боснии, но в Сараево их жило относительно немного: на одного серба приходилось семь хорватов и боснийских мусульман. Власти не вмешивались или даже тайно поощряли погромщиков.

Несколько дней спустя над Волынью пронесся ураган с «кровавым дождем». Что это было за явление природы, мы точно не знаем. Просвещенные люди решили, будто «вихрь подхватил где-нибудь красный песок»[197]. Но общего тягостного впечатления эта рационалистическая трактовка не развеяла. Украинские мужики и простые монахи только крестились и качали головами.

С двух выстрелов в Сараево начался европейский политический кризис, который уже через месяц привел к мировой войне. Этой войны ждали, жаждали ее.

На улицах Вены гремела музыка, развевались знамена, маршировали новобранцы, «лица их сияли, потому что восторженно приветствовали именно их, самых обыкновенных людей, которых обычно никто не замечает и не славит»[198], – передавал настроение этих дней Стефан Цвейг. Аристократы и почтальоны, конторские служащие и буржуа, кондитеры, мясники, театральные актеры – все были готовы сражаться с врагом. Проводы на фронт напоминали ночные гулянья.

Парижане, обычно расчетливо-мелочные, закрыли свои магазины и лавки и отправились митинговать. «Это были не юноши, не группы националистов, нет, шли все – старухи, студенты, рабочие, буржуа, шли с флагами, с цветами и, надрываясь, пели “Марсельезу”, – вспоминал Илья Эренбург. – Весь Париж, оставив дома́, кружился по улицам; провожали, прощались, свистели, кричали. <…> Французские солдаты уже писали мелом на вагонах: “Увеселительная экскурсия в Берлин”»[199].

«На улицах, в магазинах и трамваях незнакомцы свободно разговаривали друг с другом; всеобщий подъем, хотя и выражающийся зачастую в наивных и неуклюжих словах и жестах, был тем не менее трогательным, – вспоминал французский историк Марк Блок. – Мужчины по большей части не были веселы – они были решительны, а это намного лучше»[200].

Даже семидесятилетний Анатоль Франс собрался в действующую армию. Он был со своей нацией в решающий час. А лидер французских социалистов Жан Жорес, протестовавший против войны, был застрелен прямо за столиком одного из парижских кафе – он пошел против нации.

В Англии далеко не все рвались в бой, но и здесь сторонники войны одержали победу. 4 августа Великобритания объявила Германии войну, и британское общество объединилось во имя победы над общим врагом: «Старые классовые барьеры, глубоко укоренившиеся в английской жизни, были сметены одним легким и благородным жестом. Сыны старых знатных фамилий объединились с разночинцами, крестьянами, клерками, жителями трущоб и вместе с ними шли добровольцами на войну “во имя цивилизации”»[201], – писал английский журналист Ф.Гиббс.

Канадцы и австралийцы, жители британских доминионов, не могли дождаться, когда их отправят воевать в Европу. Они садились на первый же подходящий пароход и спешили в Англию, чтобы успеть повоевать, «пока война не кончилась»[202].

В Берлине тысячи людей собрались на Унтер-ден-Линден, окружили российское посольство: «ревели патриотические песни, ругали Россию и требовали войны»[203]. Вчерашние мирные бюргеры оказались жестокими и вероломными врагами. «Всю дорогу они швыряли в нас камни. <…> Кому-то из русских палкой разбили голову…», – вспоминал Феликс Юсупов эвакуацию посольства из Берлина. «Это война всей Германии!» – заявил Томас Манн. Нация, много лет отдавшая подготовке к войне, наконец-то дождалась своего часа.

В России ответили на немецкое вероломство. На Исаакиевской площади сжигали портреты кайзера Вильгельма II. Толпа ворвалась в полупустое здание германского посольства на Большой Морской (дипломаты успели его покинуть, оставалась там лишь прислуга) и начала погром. Пострадали не только богатые интерьеры, но даже скульптуры, украшавшие здание. Около сотни человек с топорами и молотками сбросили с крыши конные статуи и утопили их в Мойке.

Русское образованное общество, перед войной настроенное враждебно к собственному государству, как будто переменилось в одночасье. «Каждый почувствовал себя прежде всего русским. Все решили отложить внутреннюю борьбу, поняв, что в такой момент место усилиям только одной общей борьбы»[204], – писал в дневнике русский историк Михаил Лемке. Эсер-террорист Савинков был в эти дни заодно с кадетом Струве, анархист Кропоткин – с националистом Шульгиным, а Василий Розанов – с Николаем Пуниным и Владимиром Маяковским. Либерал Милюков и ультраправый монархист Пуришкевич пожали друг другу руки.

«Россия выковывается как нация, обладающая целостным характером и целостным сознанием. Ибо мы только теперь переходим к подлинно историческому, выявленному бытию»[205], – писал Николай Бердяев. Как подходят эти слова русского либерального философа к заявлению русского депутата-националиста Анатолия Савенко: «В дни кровавой борьбы нет партий, нет национальностей, а есть единый, неделимый, грозный гранитный монолит»![206]

Как прекрасно, как возвышенно звучали слова Бердяева и Савенко[207] в дни военной горячки, и какой глупостью кажутся они теперь. Разве только в 1914 году русские стали нацией? А кем же они были в 1812 году? Кем были Суворов и Петр Великий? Кто же такие русские герои-землепроходцы, покорившие Сибирь? Как же вся тысячелетняя история России? И чем уж так священна война, начатая на далеких Балканах, в Сербии, которую редкий русский человек и в наши дни сможет найти на карте?

Но думали не о Сербии, думали о победе над врагом. Не долг перед союзником, не далекие Босфор и Дарданеллы, а необходимость вместе бороться против общего врага – вот что сплотило нацию летом 1914 года[208]. Маяковский, забравшись на памятник Скобелеву, декламировал свои новые стихи.

Бронзовые генералы на граненом цоколемолили: «Раскуйте, и мы поедем!»Прощающейся конницы поцелуи цокали,и пехоте хотелось к убийце – победе[209].

Но в этом хоре мы как будто не слышим украинского голоса? Был ли он? Да, был и украинский голос. Редактор журнала «Украинская жизнь» Симон Петлюра как раз в эти июльские дни писал свою программную статью «Война и украинцы». Статья написана разумно, расчетливо, даже лукаво, без патриотического энтузиазма, что так заметен у Бердяева, у Розанова, у Дурылина. Петлюра думает и пишет не о России и уж тем более не о русских. Он пишет об украинцах, об их интересах в начавшейся войне. Но обращается и к украинцам, и к русским, в особенности – к русским начальникам, к власть имущим. Взывает к здравому смыслу украинцев: их интересы, так уж случилось, связаны именно с Россией. Убеждает русских в лояльности, верности украинцев. «Противники России при переходе границы будут, конечно, стараться привлечь украинское население на свою сторону и всякими обещаниями политическими и национальными посулами посеять смуту среди него. Украинцы не поддадутся провокационным воздействиям и выполнят свой долг граждан России…»[210]

Петлюра пишет это явно для русских, а украинцев убеждает: будем сражаться, будем верно служить России, и Россия нас не забудет. И напоследок призывает (по всей видимости, русских) быть великодушными к австрийским украинцам. Он верит в победу России. А победа России сулила объединение всех украинских земель под властью русского царя.

Эта политическая программа российских украинцев сразу же провалилась. Киевская газета «Рада», призвавшая украинцев «стать на защиту общего Отечества», была закрыта, несмотря на свою лояльность и патриотизм. В России снова начали бороться с мазепинством. Из восемнадцати газет, выходивших на украинском, осталось семь. Само слово «Украина» цензоры вычеркивали из газетных статей. В Киеве под запрет попали театральные афиши на украинском, в Полтаве запрещали украинские вывески[211]. Стало ясно, что ничего доброго война Украине не принесет. Украинские интеллигенты теперь не желали России победы, а боялись ее. Победа означала бы присоединение Галиции к России. «Когда до нас дошло известие о падении Львова, – вспоминал Дмитрий Дорошенко, – то оно поразило нас как удар грома. Многие люди плакали…»[212] Киевский адвокат и будущий украинский министр Михаил Ткаченко, узнав о победе русской армии, закрылся у себя в комнате и три дня не выходил из нее, не пил и не ел от горя.

Позднее украинские националисты сравнят соотечественников, которые погибают «за это позорное колониальное ярмо», с «индусами, что служат в английской армии»[213].

Первая песня сечевых стрельцов

Народ австрийской Галиции тоже приветствовал войну. Во Львове толпы русинов-украинцев с песнями вышли на площадь перед ратушей. Оркестр играл бравурный «Марш Радецкого» и торжественный гимн Австрийской империи. Украинцы, сняв шапки и шляпы, пели по-немецки на мотив «Кайзер-квартета» Йозефа Гайдна:

Боже, храни императора Франца,Нашего хорошего императора Франца!Долгой жизни императору ФранцуВ самом ярком блеске счастья!

К собравшимся вышел Витольд фон Корытовский, наместник Галиции и Лодомерии, поприветствовал народ. Поблагодарил за верность императору и государству. Народ ответил дружным «Да здравствует Австрия! Да здравствует наш император!»[214].

Львовский митрополит Андрей Шептицкий в своем пасторском послании призвал к верности австрийскому императору, верности во имя украинского народа: «Друзья мои, в этот тяжкий час идет война между нашим цесарем и московским царем, для нас это война справедливая. Московский царь не смог смириться с тем, что в австрийском государстве мы, украинцы, имеем свободу вероисповедания и политическую свободу. Он хочет забрать у нас эту свободу и заковать в кандалы. Оставайтесь верными цесарю до последней капли крови»[215].

Все украинские политические партии поддержали империю. 1 августа 1914-го они создали свою Головну українську раду (Главную украинскую раду), которая объявила Россию «историческим врагом Украины».

Вот слова из манифеста Главной рады: «Царская империя на протяжении трех веков ведет политику, цель которой – отобрать у порабощенной Украины ее национальную душу и сделать народ частью русского народа. Царский режим лишил украинский народ его священного права – права на родную речь. <…> Победа австро-венгерской монархии будет и нашей победой. И чем больше будет поражение России, тем быстрее наступит час освобождения Украины. <…> Пускай на руинах царской империи взойдет солнце свободной Украины!»[216]

Председателем Главной рады стал лидер национал-демократов Кость (Константин) Левицкий, депутат рейхсрата и Галицкого сейма, причем и в сейме, и в рейхсрате он возглавлял украинские фракции[217]. Его заместителем был Михайло Павлык – тот самый Павлык, друг Ивана Франко и Леси Украинки, писатель, редактор и литературовед, переводчик Пушкина, Лермонтова, Тургенева, Лескова, Чехова. Умный и прекрасно образованный человек, Павлык, конечно, не был русофобом. Но история как будто и не оставила ему выбора: Австрия все-таки признавала украинцев отдельным народом, с особым языком, со своей литературой.

Многие украинцы искренне служили Австрии и оставались верны государству и династии Габсбургов даже в октябре 1918 года, когда Австро-Венгрия уже распадалась. В одном из кафе Вены собрались офицеры-украинцы. Говорили об украинских частях, которые надо создать, о будущей украинской армии. Империя доживала последние дни, всем это было ясно. До создания Западно-Украинской Народной Республики оставалось несколько дней. Но беседу прервал один немолодой украинец: «Господа, не забывайте, что я австрийский офицер, а потому не могу позволить такого разговора. Благодарите Бога, что я оставлю ваши слова без последствий для вашей службы»[218].

Главная рада приняла решение сформировать добровольческий легион украинских сечевых стрельцов[219]. Официальное название этой знаменитой части – Императорский и королевский Украинский легион.

В начале XX века в Европе множились спортивные молодежные организации, часто военизированные. В Англии, Германии, России – скауты, в Австро-Венгрии – «соколы». В Галиции кроме польских и «руських» (украинских) «соколов» были еще пластуны («Пласт») и сечевики («Сiч»). «Соколы», «пластуны», «сечевики» подчинялись своим командирам, как в армии подчиняются офицерам, и носили особую униформу. Так, сечевик носил козацкие шаровары, вышиванку, гуцульский топорик за поясом и малиновую ленту через плечо. Во Львове издали первый военный устав на украинском языке («Військовий статут»), устав «для будущей национальной армии, что должна была возникнуть из этих “сичей”»[220].

В 1913-м появилась и новая организация, быстро набиравшая популярность, – «Сечевые стрельцы». Молодые люди получали у сечевых стрельцов начальную военную подготовку и, разумеется, подготовку патриотическую. На призыв Главной рады откликнулись 28 000 человек. Это вызвало ужас у польских властей Галиции. Позволить сформировать такую часть – все равно что создать под скипетром императора Франца Иосифа почти что целый украинский корпус. Поэтому численность легиона сократили до 2500 – всего пары усиленных батальонов (куреней). Для мировой войны с ее миллионными армиями это пылинка. И все-таки Украинский легион стал, как и мечтали его создатели, первой самостоятельной украинской частью и ядром будущих вооруженных сил Украины.

Из рассказа Василя Стефаника «Мария»: «В городе сошлась их тьма тьмущая, господа и простые парни. Хоругви и знамена шелестели над ними, и гремела песня об Украине. У стен стояли матери, они сжимали сердца в ладонях и дули на них, чтоб не болели. <…> …земля гудела уже под длинными рядами поющих песню сечевиков»[221].

В первом составе легиона преобладала украинская интеллигенция: учителя, студенты, гимназисты. Возьмем наугад несколько биографий сечевых стрельцов. Левко Лепкий – поэт, композитор, художник, брат известного украинского писателя Богдана Лепкого. Григорий Коссак – учитель начальной школы. Никифор Гирняк – учитель гимназии, доктор философии. Роман Сушко – студент Львовского университета. Петро Франко, учитель гимназии, сын писателя Ивана Франко. В легионе сечевых стрельцов была и женская чота (взвод), которой командовала Олена Степанив, дочь греко-католического священника. Позднее, во время сражения в Карпатах, легион пополнялся за счет горцев-гуцулов[222]. Впрочем, свой первый бой стрельцы примут уже после того, как почти всю Галицию займут доблестные русские войска.

Союз освобождения Украины

Подрывная деятельность в тылу врага – долг и обязанность всякой внешней разведки: развалить тыл так, чтобы и фронт рухнул. Немцы еще долго обвиняли в своем поражении евреев и социал-демократов. Эти «отщепенцы» нанесли-де Германии подлый удар в спину. Но сами немцы с первых дней войны вели подрывную работу против России и Франции. И слабым местом многонациональной России был нерешенный национальный вопрос, точнее, целая серия этих вопросов: польский вопрос, еврейский вопрос, финляндский и, конечно же, украинский.

На австрийские и немецкие деньги создали Союз освобождения Украины (Союз визволення України), который должен был вести подрывную деятельность за линией фронта, а также заниматься агитацией в лагерях для военнопленных. Однако уже зимой 1914–1915-го австрийцы заметно сократили финансирование Союза освобождения Украины, убедившись в его неэффективности. Союз вскоре после начала войны из Львова переехал в Вену, а с 1915 года – в Берлин.

Между тем работа для деятелей Союза освобождения Украины все-таки нашлась. В 1915 году украинских военнопленных начали отделять от остальных, помещать в особые лагеря, снабжать пропагандистской литературой (от обычных листовок до «Кобзаря» Шевченко). Галичане и украинцы-эмигранты становились учителями или инструкторами для этих пленных. Их деятельность вовсе не сводилась к агитации против «москалей», хотя и этому делу внимание, конечно, уделяли, – важнее было пробудить в людях национальное самосознание.

Александр Скоро́пись-Иолтуховский, профессиональный революционер, один из руководителей Союза освобождения Украины, прямо называл главную цель своих товарищей: пусть бывшие «московские рабы» вернутся из плена «совершенно сознательными украинцами, то есть в самом деле свободными людьми…»[223].

В лагерях для пленных украинцев несколько лет работал ученик Грушевского Омельян Терлецкий, который до войны был директором украинской гимназии. Он сравнил свою деятельность с фабрикой, «которая перековывает малороссов и хохлов в сознательных украинцев». Пожалуй, это большое преувеличение. Пленные украинцы были уже взрослыми, сознательными людьми, а формирование национальной идентичности – сложный процесс, который происходит в детстве и юности. Так что речь шла не о «перековке», но скорее о политическом, национальном, культурном просвещении: «Мои будущие слушатели не знали ни своей истории, ни географии, ни литературы, и более того – они даже не знали, кто они такие: малороссы они, русские или хохлы. Украинцами они определенно себя не называли, хотя <…> все были украинского происхождения»[224], – писал Терлецкий. Вот почему пропагандисты Союза освобождения основное внимание уделяли истории Украины и урокам политграмоты.

Однако не только им. Украинские националисты того времени, как и большинство просвещенных русских и европейцев, верили в прогресс и в целительные свойства просвещения. Хороший гражданин будущей Украины – это гражданин просвещенный. Поэтому интеллигентные украинцы открывали в лагерях украинские школы, библиотеки, курсы, клубы, мастерские, даже любительские театры. Появилось там и Украинское православное братство. Мало того, украинцы начали издавать свои журналы: «Громадська думка», «Шлях», «Вiльне слово», где регулярно печатались статьи по истории, географии, биологии и даже астрономии. Так, статья «Самые маленькие существа на свете» была посвящена бактериям. В статье о климате Украины и Германии рассказывалось, «почему в Украине теплее летом и холоднее зимой»[225].

Украинские интеллигенты читали лагерникам лекции. Их тематика поражает необычайным разнообразием. Одни были сугубо практическими, рассчитанными на простых мужиков: «Работа в саду летом и осенью», «Огородная работа», «Устройство парника». Другие предназначались будто бы специалистам или по крайней мере людям с высшим гуманитарным образованием: «Земельный вопрос в римском государстве», «Суть феодализма». Но гораздо важнее были, конечно, лекции общественно-политические: «Отношение московского правительства к украинскому народу», «Возможность самостийной Украины после войны», «Национальный вопрос и рабочие», «Что такое парламентаризм?», «Гетман Иван Мазепа», «Михаил Грушевский как ученый и гражданин». Читали даже целые курсы: «История Украины», «История культуры», «История украинской литературы»[226]. На лекции насильно не загоняли, приходили только желающие. Вечерами слушать лектора собиралось до 300 человек, днем – гораздо меньше. Так, из 500 украинцев, не занятых на работе в лагере Раштатт, слушать лекции по украинской литературе приходило от пятидесяти до восьмидесяти человек[227].

Средств на агитацию у Союза освобождения Украины не хватало. Австрийцы и германцы не желали тратить деньги на дело, которое казалось им сомнительным[228]. Пробовали посылать агитаторов, но за первые полгода войны линию фронта пересекли только три человека. Данных о результатах этого «эксперимента» не имеется[229]. В 1916-м украинцы снова хотели послать за линию фронта несколько своих пропагандистов, но им не разрешили немцы, не верившие в успех этой инициативы[230]. Союз освобождения Украины связь с Украиной почти утратил.

Жизнь в Германии, в сравнительно приличных условиях (пленников-украинцев содержали гораздо лучше, чем русских), произвела сильное впечатление на украинцев. Евген Чикаленко в дневнике пересказывает свой разговор с бывшим военнопленным по фамилии Ворона. Этот Ворона был прежде враждебно настроен к немцам, но со временем переменил о них мнение. Германия поразила его: «По селам электричество, а улицы такие, что хоть яйцо прокати – не разобьется, а вот в Киеве можно ноги переломать. Земля у них плохая, а должна родить и родит в три раза больше, чем наша, самая лучшая на свете земля, и это все создают просвещение и культура»[231].

Труд пропагандистов из Союза освобождения не был напрасен. Когда из России пришла весть о свержении монархии, украинцы в лагерях для военнопленных ликовали. Но и немцы, и австрийцы по-прежнему опасались их вооружать. Две дивизии, сформированные из украинских военнопленных, появятся на украинской земле только весной 1918-го, когда революция на Украине будет уже в самом разгаре. Остальные пленные попадут на родину еще позднее. Лишь летом 1918-го первые партии военнопленных отправят из Австрии и Германии на Украину, но процесс будет идти очень медленно, основные события пройдут без их участия. Без них будет создана Центральная рада, провозглашена Украинская Народная Республика, объявлена государственная независимость, без них начнется первая война с большевистской Россией. Так что многие «воспитанники» Союза освобождения вернутся на Украину уже к шапочному разбору.

Русская армия в Галиции

У австрийцев был очень толковый начальник генерального штаба – Франц Конрад фон Гётцендорф[232], которого высоко ценили даже спесивые союзники-германцы, – великолепный стратег, военный теоретик, полиглот, знавший семь языков. Но его армия, набранная из всех народов разношерстной империи, уступала германской и русской и в подготовке, и в желании воевать. Патриотический энтузиазм и военная истерия первых недель ушли. Хорваты и поляки рвались в бой, но чехи и словаки, итальянцы и румыны шли воевать неохотно. В отличие от вооруженной до зубов союзницы Германии, Австро-Венгрия до 1914 года почти не готовилась к войне. Российский историк Олег Айрапетов подсчитал, что к 1913 году «расходы подданных Франца Иосифа на пиво, вино и табак втрое превосходили траты на имперскую оборону»[233]. Военные расходы стали наращивать слишком поздно.

Австрийский дипломат Оттокар фон Чернин признавал впоследствии, что армия Дунайской монархии «была плохо снаряжена и вступила в войну с очень незначительной артиллерией»[234]. По словам германского генерала Ганса фон Секта, долго воевавшего на Восточном фронте бок о бок с австрийцами, «из всех великих держав Австро-Венгрия была, пожалуй, хуже всех организована для войны в отношении как личного состава, так и материальной части»[235]. Поэтому даже маленькая Сербия в первые полгода войны сумела нанести Австро-Венгрии несколько чувствительных ударов.

Незадолго до войны киевлянин Дмитрий Дорошенко прогуливался по улицам Львова со своим однофамильцем Владимиром Дорошенко. Последний переехал в Австро-Венгрию и работал библиотекарем в научном обществе имени Шевченко. Был воскресный день, и на улицах часто встречались австрийские военные в красивой парадно-выходной форме. Дмитрий смотрел-смотрел на них и неожиданно сказал: «А выстоят ли эти петухи против москалей? Ой, гляди, как начнется война, то будет у вас губернатором граф Бобринский»[236].

Он говорил о графе Владимире Бобринском, депутате Государственной думы (фракция националистов). Бобринский курировал Галицию и галицких русофилов (москвофилов), неоднократно бывал в Галиции, по мере сил защищал русофилов от преследований австрийских властей. Австрийская полиция не без оснований видела в нем человека опасного и грозилась арестовать. Искренне убежденный в единстве великороссов, малороссов и белорусов, Бобринский был, разумеется, злейшим врагом «свидомых» украинцев, которых называл мазепинцами. После начала войны граф вступил в армию и служил под началом генерала Радко-Дмитриева, а позднее – у Брусилова в 8-й армии, которая начинала наступление на Галицию.

Развертывание русской армии прикрывали кавалерийские части. В первых же столкновениях оказалось, что выучка у русской конницы гораздо выше, чем у австрийской. В знаменитом сражении у Ярославиц кавалерийская дивизия графа Келлера наголову разгромила австрийскую кавалерийскую дивизию Риттера фон Зарембы. Русские потеряли всего 150 человек, австрийцы – в десять раз больше.

Войсками русского Юго-Западного фронта командовал генерал от артиллерии Николай Иудович Иванов. Больших побед до 1914 года у Николая Иудовича не было, зато наградами его не обходили. С Русско-японской войны он вернулся с золотым оружием, украшенным бриллиантами, и орденами Св. Георгия 4-й и 3-й степени. Секрет его успехов прост: его любили при дворе.

В первый год войны генерал Иванов был популярным героем у российских союзников. Фотография русского генерала с густой окладистой бородой хорошо смотрелась на страницах французских газет и журналов. К тому же Николай Иудович носил командорский крест ордена Почетного легиона. Фактически же войсками Юго-Западного фронта руководил начальник штаба Михаил Алексеев, которого считали едва ли не лучшим стратегом русской армии. Сын отставного офицера, ординарец легендарного генерала Скобелева, Алексеев сумел поступить в Николаевскую академию Генерального штаба. Академия была мечтой всякого офицера, желавшего сделать настоящую карьеру. Вспомним, как Шурочка из «Поединка» Куприна мечтает пристроить в академию своего мужа, поручика Николаева. Она и сама бы сдала вместо него экзамены, если б могла, только бы не прозябать в провинциальном захолустье: «Остаться здесь – это значит опуститься, стать полковой дамой, <…> сплетничать, интриговать и злиться по поводу разных суточных и прогонных… каких-то грошей, <…> всю жизнь киснуть в этой трущобе, в этом гадком местечке, которого нет ни на одной географической карте»[237].

Вступительные испытания в Николаевскую академию были не по силам большинству ротмистров и штабс-капитанов из армейских дивизий и гарнизонов. Даже аристократы-гвардейцы редко выдерживали сложные двухступенчатые экзамены по истории, географии, русскому и иностранным языкам, математике, верховой езде, артиллерии, фортификации, тактике, топографическому черчению и строевым уставам. Выпускники академии были белой костью, свысока посматривали на простых армейских офицеров.

Алексеев окончил академию «первым по успехам», а со временем и сам стал профессором Николаевской академии. Впрочем, теоретические знания не всегда применимы на практике. Так и Михаил Алексеев даже в своих удачных операциях совершил немало ошибок.

Русская армия начала наступление, не имея даже хорошей фронтовой разведки. Две ее армии, 4-я и 5-я, обе под командованием российских немцев Антона Зальцы и Павла Плеве, неожиданно столкнулись с основными силами австро-венгерской армии к западу от Люблина и Холма. Встречное сражение поначалу было удачным для австрийцев, которым удалось потеснить русских. Зато наступавшие южнее 3-я армия генерала Рузского и 8-я армия генерала Брусилова действовали гораздо успешнее.

Войска генерала Рузского прорвали оборону на Львовском направлении, а Брусилов, выиграв тяжелое сражение в пойме болотистой реки Гнилая Липа, начал обходить Львов с юга. Армия Дунайской монархии была разгромлена: «Паника охватила даже лучшие венгерские части, и они побежали, увлекая за собой других»[238]. Русские готовились к ожесточенному сражению за столицу Восточной Галиции. Но случилось иначе.

Из воспоминаний Алексея Брусилова: «Когда я ехал в автомобиле на совещание с генералом Рузским в 3-ю армию, сопровождавшие меня полковники граф Гейден и Яхонтов, вследствие порчи шин, отстали от меня. Пока чинилась их машина, они обратили внимание на множество русин, идущих со стороны Львова.

– Вы откуда? – поинтересовались они.

– Из Львова.

– А что, там много войска?

– Нема никого, вси утекли»[239].

Гейден и Яхонтов вместе с несколькими офицерами 3-й армии вошли во Львов. Первым делом они купили конфет в кондитерской, а затем направились обедать «к Жоржу», в знаменитый львовский ресторан при фешенебельном отеле[240]. Здание «Жоржа» напоминало бисквитный торт, украшенный мраморными статуями обнаженных девушек, символизирующих Европу, Азию, Африку и Америку. Святой Георгий на фронтоне был явно лишним. К тому же вместо копья он замахнулся на дракона (не змея, а именно дракона) довольно коротким мечом. Не убивал, а только пугал чудовище.

В ресторане русские офицеры тут же заказали себе и всем посетителям шампанского и провозгласили тост в честь государя императора и доблестной русской армии. Если верить корреспонденту русского журнала «Нива», публика тост приняла и даже выслушала «Боже, царя храни!». У русских офицеров были все основания торопиться. В России действовал сухой закон, так что банкет «у Жоржа» был первым и последним – русские военные власти вскоре закроют все питейные заведения. Зато русские офицеры очень быстро привыкнут к львовским кофейням и даже будут называть их на местный манер «кавярнями».

В эти кавярни приходили и местные проститутки – искали и находили себе клиентов. А ведь еще в конце XIX века Львов был настолько чопорным городом, что молодого человека, переговорившего на улице с порядочной девушкой, могли заставить на ней жениться, чтобы избежать бесчестия. Иван Франко своими многочисленными любовными связями испортил себе репутацию едва ли не больше, чем атеизмом и социализмом.

Однако уже к началу мировой войны нравы заметно изменились. Русские офицеры несколько месяцев спустя после взятия Львова говорили, что основан этот город, должно быть, «на развалинах Содома и Гоморры»[241]. Офицеры прямо на улице заглядывали девушкам под шляпки, выбирая себе милую, и девушки этому не противились. Кончалось это, разумеется, плохо: «Львовские венерические госпитали переполнены есаулами и корнетами», – писал военный врач Лев Войтоловский. Осматривая одного казака, больного сифилисом, он спросил:

«– У девки был? <…>

– Никак нет… Не с девкой, а с барышней гулял… В шляпке! – не без достоинства объявляет казак»[242].

Русская армия во Львове

1

К середине сентября битва за Галицию была выиграна, австрийские войска вытеснены далеко на запад. Территория Галиции, а вскоре и Буковины оказалась под властью России. Русская армия вступила во Львов «с пением малорусских песен»[243]. Российские источники, от прессы до мемуаров, почти единогласно говорят, что жители встретили русскую армию вполне доброжелательно. «Биржевые ведомости» сообщали тогда, что поляки «держат себя вполне нейтрально по отношению к русским, не более того. Евреи безразличны. Словаки и русины не скрывают своего восторга от побед великой России и для русских готовы на все»[244].

Дисциплинированные русские войска старались не обижать местное население, военные власти боролись с грабежами и насилием. Корреспондент “The Times” Стэнли Вошборн нашел в занятых русскими войсками Львове и Галиче «образцовый порядок»[245].

Но война есть война, самая дисциплинированная армия в завоеванной стране не откажется от военной добычи. Как говорили солдаты, «на войне замки ржавые, а ребята бравые!». Для казаков и горцев Кавказской туземной конной дивизии военная добыча вообще была необходимой частью воинского быта. Так, 23 ноября 1914 года в местечке Глиняны под Перемышлем 366 донских и оренбургских казаков «разграбили лавки с товарами местных торговцев, разбивали при этом окна и проч. и наносили побои местным жителям. <…> В среде местных жителей возникли “нежелательные толки о жестокости русских войск и боязнь за свою жизнь и имущество”»[246].

Впрочем, грабителей и насильников в русской армии расстреливали, а потому и законность даже в полосе военных действий восстанавливалась быстро.

Правда, богатые евреи из города бежали. Ничего доброго от новой власти они ждать не могли. У евреев Россия ассоциировалась с погромами и чертой оседлости, позорной и бессмысленной. Бежали польские магнаты, бежали обеспеченные и политически подкованные украинские адвокаты. Бежали просто паникеры, напуганные австрийской пропагандой. Спешно покинул Львов и глава города Юзеф Нойман. Добравшись до Кракова, он узнал, что казачьи разъезды видели уже на дальних подступах к городу, а потому продолжил свое путешествие. Так градоначальник благополучно добрался до самой Вены. За Нойманом последовала половина магистрата. Из пятимиллионного населения Галиции на запад бежало 600 или 800 тысяч. В одной только Вене оказалось от 80 до 160 тысяч беженцев.

Завоевание или освобождение Галиции и Буковины русскими войсками почти не отражено в русской литературе, если не считать дневника Пришвина и нескольких строчек из «Юношеского романа» Валентина Катаева: «Рано утром разгружаемся на станции Черновицы. <…> Слева на горизонте в легком, как бы голубом тумане – голубые горы. Гористо и красиво уже какой-то чужой, не русской красотой. Вот оно куда занесло нашу артиллерийскую бригаду, оторванную от своей пехоты. Впереди завоеванная Буковина»[247]. Для Катаева это страна красивая, но нерусская. Чужая. Местные женщины «в ярко вытканных платьях» и мужчины «в белых холщовых штанах, в жилетах поверх длинных вышитых рубах, в шляпах…» совсем не похожи на русских людей. При этом не имеет значения, как они себя называли, русинами или украинцами. Автор «Юношеского романа», впрочем, об этом и не пишет: артиллерист Валентин Катаев летом 1916-го лишь мельком увидел Буковину. Его бригаду спешно перебросили на другой фронт.

Военный корреспондент Пришвин провел в Галиции несколько больше времени (сентябрь–ноябрь 1914-го). Его дневниковые записи о Галиции – рассыпанная мозаика, которую трудно собрать. Это рассказы о жестокости австрийцев, о русинах-русофилах, которых граф Бобринский освобождал из тюрем, о вере в Россию и в то же время о расчетливости и неискренности галичан: «Втайне надеются на возвращение прежнего. Офицер рассказал, что где-то в русинской деревне их принимали за австрийцев (народу все равно, все едино, только скорей)»[248]. Пришвин обратил внимание, что отношение к русским прямо зависело от положения дел на фронте. Стоило австрийцам перейти в контрнаступление, как русским офицерам переставали сдавать в лавках сдачу: «…попросите деньги у вашего правительства». Если русские добивались успеха, продавцы снова улыбались и охотно давали сдачу и русскими, и австрийскими деньгами.

Русские офицеры, генералы и даже священнослужители (архиепископ Евлогий) занимали богатые квартиры львовских адвокатов или коммерсантов, где на столах остывал еще неоконченный завтрак[249]. Николай Гумилев воевал со своим лейб-гвардии Уланским полком на соседнем Северо-Западном фронте и тоже часто останавливался в домах, спешно оставленных хозяевами: «Вообще мне часто приходилось входить в совершенно безлюдные дома, где на плите кипел кофе, на столе лежало начатое вязанье, открытая книга; я вспомнил о девочке, зашедшей в дом медведей, и все ждал услышать громкое: “Кто съел мой суп? Кто лежал на моей кровати?”»[250]

Оставшиеся демонстрировали лояльность новой власти. Во Львове, как, впрочем, и в других городах Галиции – Тарнополе (совр. Тернополь), Станиславове (совр. Ивано-Франковск), Бродах, Дрогобыче, – жители скупали православные иконы. Их выставляли в окнах домов, показывая, что здесь живут христиане или даже православные христиане, единоверцы. Некоторые надевали себе на шею образки – вместо медальонов[251]. А в украинских домах поворачивали лицом к стене портрет Шевченко.

2

Русские власти сразу же попытались привлечь на свою сторону поляков. Еще в начале войны главнокомандующий великий князь Николай Николаевич обещал в своем воззвании «К полякам» объединить все польские земли под властью русского царя и даровать этой новой Польше автономию. Но обещание было слишком расплывчатым. Поляки задавались вопросом, почему лишь великий князь дает такое обещание, ведь он управляет только армией и его власть распространяется только на прифронтовую полосу, на занятые русской армией земли. Вопросы государственного устройства вне его компетенции. Что же молчит император?

Поколения поляков были воспитаны на вражде к России. Участники польских восстаний против русской власти были национальными героями. Их почитали, как добрые христиане почитают святых мучеников. У поляков-чиновников и отставных военных неприличным считалось носить русские ордена. В составе австро-венгерских войск помимо украинского легиона воевал и легион польский, которым командовал известный революционер Юзеф Пилсудский. Однажды польские легионеры заняли небольшой городок Кельцы, что южнее Варшавы. На следующий день в город вошли русские уланы. Местные жители уверяли русских, что в городе нет вражеских войск, и таким образом заманили улан в засаду. Легионеры открыли огонь, нескольких улан убили, но остатки русского отряда вырвались из ловушки. Тогда русские подтянули артиллерию и основные силы 14-й кавалерийской дивизии, легионеров Пилсудского из города выбили, а на горожан генерал-лейтенант А.В.Новиков наложил контрибуцию в 100 000 рублей. Так обычно поступали с вражескими городами, а Кельцы населяли подданные российского императора. Но русский генерал был прав: его кавалеристы имели дело с вражеским городом.

Впрочем, Николай Гумилев в «Записках кавалериста» приводит и случай совсем другого рода. В южной Польше несколько русских солдат отстали от полка и оказались в тылу немцев. Они спрятались в лесу «и стали жить робинзонами». По ночам приходили в ближайшую деревню, «где в то время стоял какой-то германский штаб». Но местные поляки их не только не выдавали немцам, но и кормили русских хлебом, салом, печеной картошкой. Другой раз перед разъездом русских улан выскочил какой-то поляк с криком «“Германи, германи, их много… бегите!” И сейчас же раздался залп. Житель упал и перевернулся несколько раз, мы вернулись в лес». Русские еще долго вспоминали поляка, погибшего за них. Как только удалось отбить эту местность у немцев, над его могилой поставили большой деревянный крест[252].

Не было единства и у поляков Галиции. Некоторые были не против сотрудничества с русскими. Разгром Австро-Венгрии казался делом почти решенным, а потому имелись все основания с русской властью дружить. Тем более что русские всячески старались задобрить поляков. Русские военные власти устраивали для польской аристократии балы и банкеты в Станиславове, Коломые, Дрогобыче. Весной 1915 года в Галиции была выпущена памятная медаль с изображением обнявшихся русского и поляка. На медали было две надписи: «В братском единении сила» и «Русские – братья полякам»[253].

Несколько львовских газет («Gazeta Narodowa», «Slowo Polskie») славили российские войска, ругали Пилсудского и пророчили скорый крах Дунайской монархии. Но при всем при том пророссийски настроенные поляки старались по возможности не показывать публично своей симпатии к русским[254]. Когда Николай II посетил Львов, большинство поляков демонстративно остались дома[255].

Польский вопрос, возникший в России при матушке Екатерине, не мог быть решен в разгар мировой войны, которую польские националисты воспринимали как исторический шанс для восстановления Польши. Юзеф Пилсудский уже в январе 1914 года предсказывал, что в будущей европейской войне Германия и Австро-Венгрия победят Россию, но и сами будут разгромлены Англией и Францией. Поэтому полякам надо сначала сражаться на стороне центральноевропейских держав, а в нужный момент перейти на сторону Антанты[256]. За чтением этих польских откровений невольно вспоминаешь знаменитую статью Ивана Франко «Поэт измены» – о величайшем польском поэте Адаме Мицкевиче, который в поэме «Конрад Валленрод» предательство во имя Отечества изобразил подвигом.

Русская партия в нерусской стране

Когда русская армия только вступала во Львов, у местных жителей взяли шестнадцать заложников: надо было обеспечить безопасность русских войск. Предосторожность была не лишней – в городах Галиции русских уже, случалось, обстреливали. Заложников взяли от каждой из четырех общин, населявших город: от поляков, евреев, русинов-украинцев и русинов-москвофилов. Украинцев (мазепинцев) русские власти считали своими врагами, евреев подозревали в измене, поляков тщетно пытались привлечь на свою сторону и только москвофилов считали безусловно своими. И сами москвофилы думали, будто настал их звездный час.

История москвофилов началась еще в первой половине XIX века. В далеком 1849 году славная русская армия отправилась спасать Австрийскую империю от венгерской революции. В Галиции ее встречали восторженно. Многие русины впервые увидели солдат и офицеров, которые говорили на сравнительно близком языке, куда ближе венгерского или немецкого. Славяне, но не ненавистные поляки, а совсем другие. Дисциплинированные и доброжелательные к братьям-русинам, так похожим на малороссиян: «по-нашему говорят» и «по-нашему молятся»[257], – восхищались они. Солдаты (видимо, малороссийского происхождения) пели тогда «Ехал козак за Дунай»[258]. Жители подхватывали за ними украинскую песню.

Во Львове русских тогда приветствовали цветами. Участниками этого похода были, между прочим, Яков Головня и Владимир Быков, будущие мужья сестер Н.В.Гоголя, Ольги и Елизаветы.

В Закарпатской Руси, что почти девятьсот лет жила под властью венгров, русских встречали еще сердечнее: «Я не могу описать чувство восторга, которое возникло при виде первого казака на улице Прешова. Я плясал и плакал от радости»[259], – вспоминал карпаторусский москвофил, историк и писатель Александр Духнович.

Поход 1849-го напомнил десяткам тысяч русинов-украинцев, что есть у них могучий сосед, богатый и сильный родич, который защитит и от помещика-поляка, и от ростовщика-еврея, и даже от австрийского чиновника. Так возникло в Галиции русофильское движение, ставшее надолго заметной силой и в политике, и в культурной жизни Галиции.

С 1848-го по 1851 год во Львове работала Головна руська рада (Верховный русский совет), настроенная весьма русофильски. Вплоть до 1880-х русофилы преобладали и в русинской фракции сейма Галиции.

Галицкие русофилы считали, будто русины, как и малороссияне с Большой Украины, составляют всего лишь часть единого русского народа. Есть великороссы, есть малороссы, белорусы, а есть червонорусы – галичане. Тем более в Галиции даже к началу XX века народ все еще нередко называл себя не украинцами, а именно русинами.

Русский язык галицкие русофилы называли «общерусским» и старались его пропагандировать. Однако именно в вопросе о языке москвофилы совершили фатальную ошибку, которая и предопределила их поражение.

Русофилы категорически отказались развивать литературу на народном (украинском) языке, сочтя его неподходящим для задач высокой культуры. Замечательный львовский историк и член-корреспондент Петербургской Академии наук Денис Иванович Зубрицкий называл украинскую мову «языком пастухов», «местечковым наречием галицкой черни», на котором культурные люди не станут писать сочинения по истории: «Историю пишут для просвещенного класса. Простолюдинам хватит молитвенника, катехизиса и Псалтыри»[260].

Одно время русофилы пытались создать собственный литературный язык на основе церковнославянского, дополнив его русскими и «народными» (украинскими) словами. «Язычье», как вскоре окрестили противники это галицийское эсперанто, не могло прижиться в народе.

Правда, на «язычье» писали пьесы и даже стихи, искусственные и неуклюжие. Москвофилы клялись в любви к языку Пушкина и Гоголя, но их сочинения напоминают вирши, что слагали в России еще до Ломоносова, а быть может, и до Тредиаковского.

Для того чтобы читатель мог представить, что такое «язычье», процитирую отрывок из самого знаменитого стихотворения на этом языке. Его автор – уже известный нам Александр Духнович. Эти стихи считались гимном русинов-москвофилов.

Я Русинъ былъ, есмь, и буду,Я родился Русиномъ,Честный мой родъ не забуду,Останусь его сыномъ;Русинъ былъ мой отецъ, мати,Русская вся родина,Русины сестры, и братыИ широка дружина;Великій мой родъ, и главный,Міру есть современнiй,Духомъ и силою славный,Всѣмъ народамъ пріемный.Я свѣтъ узрѣлъ подъ Бескидомъ,Первый воздухъ русскій ссалъ,И кормился русскимъ хлѣбомъ,Русинъ мене колысалъ.

Это написано в 1850 году, когда русские и украинцы уже прочитали «Евгения Онегина», «Руслана и Людмилу», «Героя нашего времени», «Мертвые души», «Кобзаря» и «Гайдамаков». Немудрено, что в соревновании с народным языком, живым, легким, певучим, «галицко-русский» очень быстро проиграл.

Неудачной оказалась и попытка перейти на литературный русский. Москвофилы старались пропагандировать русский язык, обучать ему галицийских селян. Издавали книги (в том числе и учебники) на русском, даже открывали сельские библиотеки, читальни. Но селянам некогда и незачем было учить чужой язык. Простые галичане в большинстве своем не собирались переселяться в Москву или Петербург, а говорить у себя в селе на чужом языке не имело смысла. Селянину гораздо легче было выучить свою родную украинскую грамоту и читать книжки на родном языке, усвоенном еще с колыбельных песен матери, с рассказов отца и деда.

Еще на заре галицкого русофильства, в 1861 году, дальновидный и трезвомыслящий Николай Чернышевский недоумевал, читая львовскую газету «Слово»: «Это язык, которым говорят в Москве и Нижнем Новгороде, а не в Киеве или Львове. <…> Зачем же говорить о племенном единстве ломаным языком, каким никто не пишет нигде, кроме Львова? Наши малороссы уже выработали себе литературный язык несравненно лучший: зачем отделяться от них?»[261]

Поражение москвофилов было предопределено. Перед войной у русофильского общества имени Михаила Качковского было всего 300 читален – украинская «Просвита» имела почти в десять раз больше (2944)[262].

В семидесятые годы XIX века русофилы почти безраздельно господствовали в Русском клубе. В сейме Галиции и Лодомерии у них было 35 депутатов против трех у народовцев (украинских национал-демократов). А вот в 1908–1913 годах у русофилов было только шесть депутатов против девятнадцати украинцев. Последние выборы в сейм стали для москвофилов полным разгромом. Национал-демократы провели в сейм 27 депутатов, украинские радикалы – еще шесть, а москвофилы – только одного. Так что соотношение украинцев и москвофилов (русофилов) было в сейме 33:1.

Выборы в рейхсрат прошли немного раньше (в июне 1911-го) и были чуть-чуть успешнее: у русофилов было два мандата против двадцати четырех украинских[263].

Российские историки и публицисты винят в этом упадке поляков: будто бы поляки хотели ослабить русофильское движение и навредить России, а потому и поддерживали украинцев против русофилов. На самом деле польские националисты иногда поддерживали украинцев, иногда – русофилов, а в общем-то терпеть не могли и тех и других.

Вот характерный пример, который позволяет узнать, как образованные поляки относились к России, русским и украинцам. В мае 1909 года в Кракове проходило заседание польской общественной организации «Правица народова». Стенограмму этого многодневного заседания сумело получить русское консульство. Участники – польские интеллектуалы: профессора университета, ксёндзы, депутаты сейма Галиции. Большинство ругали и русских, и украинцев. Те и другие «ведут борьбу с поляками», но русские «более приличны», поэтому их «следует поддерживать, но осторожно и лишь в целях привлечения их в союз против украинцев»[264].

Припоминали старую и уже давно отвергнутую наукой идею Франтишека Духинского о неславянском происхождении русских. Профессор Станислав Смолка заявил: «Мало-Бело-Великороссы – это не славяне, а смесь разных пришельцев на теперешнюю русскую землю, где были азиатско-турецкие народы: козары, половцы, печенеги, финны, кумане и проч., а на это указывают черный волос гуцула и дикий нрав всех русских»[265].

Историк Алексей Миллер считает, что упадку русофильства в Галиции невольно способствовал и Петербург. Россия охотно принимала у себя русофилов, готовых сменить подданство. Виднейший галицкий русофил, поэт, филолог, этнограф, историк, профессор Львовского университета и священник-униат Яков Головацкий в конце концов переехал в Россию. В молодости он записывал украинские народные песни и разработал одну из первых систем украинского правописания, вместе с Иваном Вагилевичем и Маркианом Шашкевичем подготовил сборник «Русалка Днистрова» – первую в Галиции книгу на народном украинском языке. Но со временем Головацкий стал убежденным сторонником единства русского народа «от Карпат до Камчатки». Он принял православие, стал во главе Виленской археографической комиссии, получил чин статского советника. Императорское географическое общество наградило его золотой медалью, Новороссийский университет присвоил докторскую степень, а государь наградил орденами Св. Станислава 1-й степени и Св. Анны 1-й степени. Однако для дела галицких русофилов он был потерян. Также был потерян и Иван Наумо́вич, один из самых энергичных русофильских деятелей. После того как папа римский отлучил его от церкви, а власти обвинили в государственной измене, он принял православие и вскоре тоже покинул Австрию. Один за другим москвофилы постепенно покидали Галицию, перебираясь туда, где им было лучше, – в Россию. Только с 1866-го по 1870-й в одну лишь Холмщину переселились «136 галицких духовных лиц, из них 42 семинариста»[266].

Так движение постепенно лишилось многих своих руководителей и активных деятелей – и начало проигрывать украинофилам, которые, напротив, постоянно получали пополнение с Большой Украины.

Москвофилы старые и новые

Лет за шесть до начала Первой мировой произошло событие, ускорившее упадок и гибель русофильского движения в Галиции. Старая русофильская партия раскололась на старорусинов и москвофилов (или неомосквофилов)[267]. Старорусины по-прежнему считали русинов-украинцев частью русского культурного мира, но подчеркивали свою верность австрийскому императору и государству. 24 октября 1908 года один из шести оставшихся тогда русофильских депутатов сейма Михайло Король заявил в парламенте, что считает себя малороссом, но никогда не был и не будет «россиянином». Он любит украинскую мову, «дорожит ею и знает, что только родной мовой можно вести просветительскую работу в народе»[268].

В противоположность ему москвофил Владимир Дудыкевич заявил, будто никакого «украинского языка нет и не будет, есть только русский язык, созданный гением русского народа»[269].

Старорусины постепенно сближались с украинскими партиями, один за другим переходили к украинцам. Чаще всего – к влиятельным и консервативным украинским национал-демократам. Так, в декабре 1910 года униатский священник отец Андрий Стець вернул в Русский народный совет свою членскую карточку с такой надписью: «Прошу больше не считать меня членом [Вашего] Общества, потому что я к Вашей партии не принадлежу и никогда не принадлежал. Моя идея – самостийность украинского народа, а не единство с русским»[270]. В 1913-м к национал-демократам перешел и Михайло Король.

Москвофилы тем временем превращались в партию не только русофильскую, но и откровенно пророссийскую. Прежде это было бы полбеды, однако накануне мировой войны отношения между двумя империями стремительно ухудшались. Все чаще в каждом москвофиле видели шпиона или, говоря языком наших дней, «иностранного агента». На Буковине москвофильские организации были закрыты еще в 1910 году, их руководство обвинили в шпионаже и государственной измене. Накануне войны в венгерском городке Сиготе и во Львове прошли судебные процессы над москвофилами. Причем обвиняемых в Сиготе приговорили к тюремному заключению от шести месяцев до 4,5 лет, а все четверо обвиняемых львовского процесса были оправданы. Братья Алексей и Георгий Геровские, арестованные по обвинению в государственной измене, бежали из-под стражи. Горячность молодых москвофилов просто пугала русских дипломатов: как бы войну не спровоцировали!

И поляки, и русские чиновники называли москвофилов «русскими». Так ли это? Мало кто из них даже знал русский язык. Среди москвофилов были и крестьяне. Многие сёла вокруг города Броды (недалеко от границы с Россией) оставались москвофильскими. Их жители часто отправлялись паломниками в Почаевскую лавру. Но если даже волынские крестьяне, как мы помним, редко знали русский язык, то чего ожидать от галичан? Москвофильство было традиционно сильно у горцев-лемков, но они жили очень далеко от России, в Карпатах, и русского языка тем более не знали.

Москвофилы открывали читальни с русскими книгами, но откуда было взять учителей? А учить русский язык самостоятельно – дело трудное. Встречались, конечно, энергичные и способные к языкам люди, которые находили время и силы выучить литературный русский. Михаил Пришвин познакомился во Львове с семнадцатилетним юношей-москвофилом, тот гулял с Пришвиным по Львову и «разговаривал на чистом русском языке». «Он мне рассказывал о преследовании русского языка: им не позволяли даже иметь карту России, перед войной он принужден был сжечь Пушкина, Лермонтова, Толстого и Достоевского. Преследовались даже слова; к завтраму он приготовил мне список слов, запрещенных для употребления гимназистами слов русских.

– Как же вы научились русскому языку?

– Меня потихоньку учил дедушка – дедушку взяли в плен. А я учил других, и так шло»[271].

Во Львове у москвофилов было три бурсы для мальчиков и одно училище для девочек, которое носило пафосное название Пансион русских дам. Эти заведения считались «кацапскими цитаделями», хотя даже русский язык в них преподавали не всегда. Один из воспитанников бурсы для мальчиков оставил воспоминания. По его словам, уроки русского там вел известный москвофил Семен Бендасюк. Но эти уроки прекратились, когда в бурсе сменился директор[272].

Среди сотрудников главной москвофильской газеты «Прикарпатская Русь» только главный редактор свободно владел русским языком[273]. А когда русские заняли Галицию и начали брать на службу москвофилов, то оказалось, что не хватает даже писарей, знающих русский язык.

Что требовать от простых людей, когда для самого Дудыкевича русский язык был не родным, а только «политическим»? Вот свидетельство Владимира Короленко, которому довелось видеть и слышать лидера галицких москвофилов: «Говорит он медленно, как человек, думающий не по-русски и лишь переводящий свои мысли на русский. <…> Перед каждой фразой многозначительная пауза, во время которой оратор, очевидно, подыскивает русские слова»[274].

Представления рядовых москвофилов о России были довольно туманными. Они охотно пели «Смело, товарищи, в ногу!» и «Вы жертвою пали в борьбе роковой», но не знали, что это революционные песни[275]. Лидеры москвофилов, тесно связанные с русскими националистами и крайне правыми, были, конечно же, противниками революции и революционных песен. Однажды на собрании в честь юбилея москвофильского студенческого клуба «Друг» молодой москвофил М.Ф.Глушкевич сделал доклад, где говорил о борьбе русского гения «за священную идею свободы», при этом хвалил Рылеева, Чернышевского, Глеба Успенского и Максима Горького. Русский консул и несколько видных москвофилов демонстративно покинули аудиторию. Только перед самой мировой войной среди галицких москвофилов появились свои социалисты, но их можно было пересчитать по пальцам.

Воспитанные в австрийской Галиции, москвофилы мало что знали о русской жизни. С этнографической точки зрения их никак нельзя причислить к русскому народу. Русофильство стало их политическим выбором. Они хотели стать частью великого русского мира, связать свою судьбу с русской культурой, а если получится, то и с Российской империей. Подавляющее большинство их действовало вполне бескорыстно. «В Галиции есть мечта о великой чистой прекрасной России»[276], – замечал Пришвин.

Русские деньги для русской партии

Враги называли москвофилов «рублефилами», намекая, что их политические убеждения будто бы связаны с русскими деньгами: «…люди, которые за российские рубли стоят на службе чужому государству»[277], – сказал о них Михайло Король. Украинская и польская пресса не раз обвиняла москвофилов в том, что они якобы получают «миллионы русских рублей»[278]. Справедливо ли это обвинение?

В эпоху своего расцвета галицкие русофилы почти не получали денег из России. В лучшем случае им кое-что перепадало от средств, собранных частными лицами и благотворительными славянскими комитетами. Но этих денег было мало, и поступали они нерегулярно. Впрочем, Иван Наумович, депутат Галицкого сейма и рейхсрата, священник-униат, издатель, писатель и драматург, впервые обратился за деньгами в Петербург еще в 1873 году. Он пожаловался, что «злобные люди» (поляки) погубили пасеку, на доход от которой он рассчитывал. Просьбу о помощи Наумович просил передать Владимиру Черкасскому, известному русскому славянофилу и панслависту, бывшему московскому городскому голове. Деньги Наумович получил и Черкасского поблагодарил[279]. Это, видимо, были деньги не государственные.

Только в 1876 году было принято решение выплачивать регулярную субсидию москвофильской газете «Слово», но и эти деньги (1000 рублей) не всегда доходили до Галиции. Издатель газеты Венедикт Площанский жаловался российскому министру внутренних дел, что в 1867–1879 годах не получал субсидии. Пропавшие деньги найти так и не удалось[280].

Одно время на газету возлагали большие надежды. Считалось, что она поможет бороться с украинофилами, мазепинцами (то есть украинскими националистами) и в самой России. Однако в России львовское «Слово» интереса не вызвало. В Киеве выписывалось от пяти до восьми экземпляров, а на всю Волынскую губернию у «Слова» был вообще лишь один подписчик. В 1880 году назначенный министром внутренних дел М.Т.Лорис-Меликов велел прекратить субсидирование газеты[281], чтобы не тратить государственные средства на столь сомнительное дело. К тому же отношения с Австро-Венгрией тогда были союзническими, а потому поддержка потенциальных сепаратистов в планы Петербурга не входила.

Но при Александре III и Николае II небольшой ручеек государственных денег все-таки начал поступать галицким и закарпатским русофилам. В 1883 году Адольф Добрянский, известный общественный деятель, один из лидеров русофилов, получил 15 000 гульденов. Деньги были выделены и Наумовичу[282]. Последнему удавалось получить из Петербурга и суммы куда более значительные. Так, в 1884 году обанкротился один австрийский банк. Его капитал состоял из епархиальных денег, а среди вкладчиков было много галицийских крестьян. Наумович приехал в Петербург и представил дело следующим образом: «Для болгар вы потратили один миллиард рублей, и 200 000 ваших воинов пало в борьбе за свободу южных славян[283]. Какая бы ни была причина несчастного приключения с банком – невежество или легкомыслие, – вы благое сделаете дело, если спасете наших священнических вдов, сирот и несчастных крестьян»[284]. И «благодаря великодушию императора Александра III» на спасение банка в чужой стране ассигновали сначала 600 000 марок, а затем еще 650 000 рублей[285]. Пожалуй, в России вдовы и сироты тоже были бы рады такому великодушию. Они имели на него куда больше прав.