У шофера было широкое лицо, квадратные челюсти, острый нос, очки и черные блестящие волосы, которые казались париком, наклеенным на маску. Его звали Марк-Аврелий Пьове, он был владельцем гаража в Санлисе. Время от времени он подрабатывал в качестве водителя у зеленых пальто.

Человек в светло-зеленом, сидевший рядом с шофером, носил имя Бак. Человек в темно-зеленом на заднем сиденье носил имя Раф. Бак и Раф всегда работали в тандеме, но не всегда с одним и тем же шофером.

15

Байрон Кейн взобрался на гору, расположенную примерно в центре островка; с ее вершины можно было охватить взглядом весь остров. Эта возвышенность заросла леском, по всей видимости, хвойным. Байрон Кейн прислонился к дереву и начал изучать очертания острова. Отсюда остров казался почти идеально круглым, и только один высокий белый утес на западном берегу, чья треугольная громада скрывала часть океана, слегка нарушал этот правильный контур. Кейн вскарабкался на дерево, чтобы разглядеть его получше.

С высоты перспектива менялась. Белый утес как бы растворялся в пейзаже, поглощенный окружностью, которая отсюда выглядела более правильной. Кейн уселся на толстый сук.

Линия Гринвичского меридиана делила остров пополам, кроме того, по нему, перпендикулярно этой линии, протекал узенький ручей; он брал начало поблизости от замка, в восточной части острова, и рассекал его с востока на запад. Источник, питавший ручей, сперва заполнял болото с почти стоячей водой и чахлыми деревцами; оно снабжало эту часть острова достаточным количеством влаги, чтобы там в обилии произрастали эвкалипты, кингии и прочие древовидные папоротники.

Весь восточный сектор острова, который, если смотреть от Гринвичского меридиана, представлял собой завтрашний день, напротив, отличался крайне скудным пейзажем: одни только камни, галька, осыпи да скалы. Мало кто из животных отваживался заходить туда, зато другая часть, то есть вчерашний день, прямо-таки кишела сумчатыми и однопроходными представителями австралийской фауны. В первое время Байрон Кейн был очарован странностью океанической живности, но так и не смог привыкнуть к ней по-настоящему, и вид этих нелепых зверюшек частенько вызывал в нем ностальгию по коровам и собакам, лошадям и курам. Одни лишь птицы — с причудливыми повадками, но более или менее известные — внушали некоторую симпатию, да еще, пожалуй, кенгуру, чьи удлиненные мордочки и длинные уши слегка напоминали ему ослиные.

«Вот он, этот остров, — подумал Байрон Кейн, — и я нахожусь здесь». Данный факт казался ему крайне абсурдным; любое другое место на земле было бы для него куда более нормальным. Он попробовал представить себя в другом месте — в Париже, например, но и жизнь в Париже, если вдуматься, казалась ему такой же абсурдной, как в этом уголке Тихого океана. Его давно уже преследовало такое ощущение. Он родился в Балтиморе, на берегу Патапско, и берега Патапско всегда казались ему самым что ни на есть абсурдным местом в мире. Он произнес вслух:

— И все-таки я здесь.

Его одолел смех, и этот смех вызвал что-то вроде головокружения, так что ему пришлось вцепиться в сук и крепко обхватить ствол дерева. Потом им овладело отчаяние, на глазах выступили слезы. «Я болен, — подумал он и сделал над собой усилие, чтобы хоть как-то осмыслить окружающий мир. — Ну вот все и прошло, все обязательно пройдет».

Солнце спускалось к горизонту. Вся западная часть острова, обычно в дневное время белая, сейчас окрашивалась в светлые тона: охряные, бежевые, коричневые, а также розовые.

Под ним раздался шорох, он глянул вниз. У подножия дерева пробегала зверюшка, похожая на жирную крысу, но ростом с жирного кролика; она тащила своих детенышей на спине, словно на открытой платформе автобуса. Цепкие хвостики малышей держались за толстый материнский хвост, поднятый над их головками на манер автобусного поручня. Кейн отломил тонкий сучок и швырнул его в зверюгу, которая бросилась наутек, еле удерживая на спине свое всполошившееся потомство.

Он сидел на дереве до наступления темноты. В сгущавшемся мраке засветились два огонька, первый на востоке, второй на юге. Восточный зажегся в замке, где Джозеф в этот самый момент открывал банку консервов, а Тристано то ли кодировал, то ли декодировал очередное послание. Южный светил более слабо, едва различимо, и мог исходить только от Арбогаста. Арбогаст временно занял все три бетонных каземата, возведенных у самого берега, и жил то в одном, то в другом, смотря по настроению. Он никогда не показывался в замке и проводил время в полном одиночестве, занимаясь подготовкой обороны острова на случай возможного штурма. Кейну случалось замечать его, но Арбогаст упорно отказывался от общения и мгновенно скрывался в кустарнике или среди скал.

Арбогаст говорил только с Тристано или Джозефом, да и то очень кратко. Время от времени он исчезал напрочь и появлялся только через четыре-пять дней, принося информацию, которую иногда сообщали Кейну. Джозеф и Тристано отзывались о нем с боязливым восхищением. И хотя, по мнению Тристано, в ближайшем будущем острову не грозило никакое нападение, они крайне серьезно относились к стратегической деятельности Арбогаста, признавая тем самым его право на одинокий и безмолвный образ жизни. Да и сами они были не очень-то разговорчивы.

Наступила ночь, Байрон Кейн проголодался. Он слез с дерева, спустился с холма и побрел к замку, прокладывая себе путь сквозь густой кустарник и часто сбиваясь с дороги. Несколько раз он останавливался, чтобы определить верное направление и беря за ориентир свет, сочившийся из длинного низкого окна, затянутого слюдой. И еще несколько раз он проваливался в жижу болотного рукава, кишащую склизкими агрессивными насекомыми, а над его головой, в древесных ветвях, уже вовсю суетились сумчатые летяги и сумчатые куницы, очнувшиеся от своего дневного сна.

Когда Байрон Кейн добрался до замка, который высился между пляжем и болотом, ноги у него промокли насквозь. С верхнего этажа в открытую дверь низвергались сквозь радиопомехи звуки американских скрипок вперемешку с осточертевшим запахом мясных консервов. Это сочетание вызвало у него такую тошноту, что он отказался от мысли подняться к Джозефу и Тристано. Обогнув лестницу, он пошел вдоль огородика, где Джозеф посадил кое-какие овощи, желая разнообразить меню, целиком состоявшее из консервов. Совершенно случайно Джозеф обнаружил, что на территории замка и в его ближайших окрестностях царит микроклимат в высшей степени благоприятный для выращивания цветной капусты, каковой факт, в глазах Кейна, только подчеркивал абсурдный характер этих мест. Вооруженный сим открытием, Джозеф раздобыл — несомненно, с помощью того же предприимчивого Арбогаста — семена и рассаду всевозможных европейских овощей и попытался внедрить их в островную почву. Все они погибли; выжила только цветная капуста да еще несколько хилых, абсолютно несъедобных помидоров, которые Джозеф оставил гнить на корню.

Кейн вошел в помещение на первом этаже, разоренное, изъеденное мхами, давно лишившееся двери, и обогнул недостроенную лестницу в центре помещения. Позади лестницы, в полу был люк; приподняв крышку, он спустился в черную зияющую дыру, к счастью, снабженную узкой лесенкой, достроенной, в отличие от главной.

Подземелье замка представляло собой обширное пустое пространство с бетонными стенами, укрепленное множеством опорных столбов, расположенных без всяких признаков симметрии. Кейн продвигался между ними как в лесу, вытянув вперед руку с керосиновой лампой, которая отбрасывала на серый пол пляшущие тени. Снаружи не доносилось ни звука, и ходьбу изобретателя сопровождало только дурацкое вязкое хлюпанье его набравших воды сапог. Он подошел к машине.

Машину он установил в самом дальнем углу подвала. В начале своего пребывания он позволял Тристано и Джозефу разглядывать ее, потом свел это к кратким посещениям, а вскоре и вовсе передумал, решив, по примеру Арбогаста, также отстаивать свой образ жизни и объявить свои требования, а именно: никому не подходить к машине даже в его присутствии, никому не вмешиваться в его работу, даже под предлогом помощи — короче, никому не нарушать его покой. Двое других вынуждены были подчиниться, несмотря на едкие намеки Джозефа, которые Кейн выслушивал молча, с видом скорбного и снисходительного смирения ученого, подвергающегося нападкам черни.

Неподалеку от аппарата он обустроил для себя что-то вроде дощатого чуланчика, служившего рабочим кабинетом и местом отдыха. По стенкам он развесил мудреные чертежи, на шатких стеллажах разложил ящики с инструментами, банки консервов, а кроме того, разумеется, книги, бумаги и скомканную одежду. Байрон Кейн зажег лампу, сел и сменил обувь, поглядывая на машину.

Корпус машины представлял собой высокий, в человеческий рост, узкий металлический цилиндр, окрашенный в черный цвет и установленный на прочное основание. Внизу, сбоку, в нем было проделано газовым резаком отверстие, в данный момент заткнутое грязным тряпьем. По всей окружности цилиндра, на разной высоте, располагалось два десятка выступов-псевдоподий[5], прорезей, насечек и других атрибутов, оплетающих его наподобие вьюнка. Все эти разнообразные детали выглядели не вполне законченными, а некоторые казались и вовсе наметками, прототипами будущих элементов конструкции. Например, одна из них состояла из скрученной железной проволоки, небрежно припаянной к стальной пластине, которая, в свою очередь, крепилась к стенке цилиндра разнокалиберными болтами, — в общем, ничто не указывало на то, что эта штука может действовать. Ее раздраенный вид заставлял предположить, что это всего лишь черновой проект, недоработанная заготовка, спешно воплощенная в металле, чтобы служить прообразом другой, более совершенной модели, питать интуицию ее творца, его еще не оформившуюся идею. Другие элементы машины, такие же неприглядные, как этот, видимо, тоже имели своей задачей помогать изобретателю на пути превращения замысла в материальный объект на начальном этапе его воплощения — на том, который следует непосредственно после теоретических расчетов.

Тем не менее большинство псевдоподий, небрежно прикрепленных к стенкам аппарата и снабженных шарнирами, продолжались в пространстве в виде более сложных, более проработанных устройств, хотя и эти наспех изготовленные переплетения ничего знакомого не напоминали. Стальные, лоснящиеся от смазки проводки, собранные в толстый пучок и подсоединенные к цилиндру через вольфрамовый цоколь, сообщались друг с другом. Из плексигласовой коробки, привинченной к стенке и содержащей сложную систему зубчатых колесиков, высовывался целый букет дрожащих медных ленточек, на которых голубым мелом были проставлены какие-то значки. Другая система целиком состояла из крошечных кусочков дерева и свинца, склеенных друг с другом или связанных шерстяными нитками. Если даже и возникала какая-то надежда понять смысл конструкции, обнаружив в ней парочку знакомых механических элементов, то очень скоро она решительно таяла, не давая возможности разобраться в этой пестрой путанице реле и прочих технических, но абсолютно противоестественных соединений, лишенных всякой логики. Однако, хотя самые изощренные из псевдоподий могли представлять определенный интерес лишь с точки зрения технологической тератологии, их расположение, их сочленения и переходы все же хранили отдаленные признаки чего-то знакомого, классического, почти человеческого по сравнению с другими, совсем уж дикими ответвлениями, что змеились по другую сторону основания, точно ветви какого-то обезумевшего дерева: связки антенн, скрученных веревочкой, непонятные трубочки, завернутые по всей длине в газету, скрепленную резинками, обрезки дюритовых шлангов, забранные в сетку, — короче, ужас, да и только.

В бетонном полу вокруг машины была выбита канавка; ее заполнили землей и вкопали туда, на три четверти высоты, большие чугунные короба, от которых шло множество проводов; провода цеплялись за цилиндр, как ползучее растение, образуя вокруг него целые заросли, доходившие до самих псевдоподий, которые они, видимо, питали электричеством. Провода эти скручивались друг с другом в самых разных сочетаниях, но все они в конце концов соединялись в толстый кабель, упрятанный в оболочку и подключенный, в свой черед, к маленькому черному кубику с гладкой матовой поверхностью, издающему тихое мерное гудение. Этот предмет, расположенный в нескольких метрах от всего сооружения, казался завершающим его элементом, хотя трудно было определить, является ли он источником энергии или устройством для ее сброса, началом или концом, буквой «а» или буквой «я».

Байрон Кейн смотрел на свою машину. Эта путаница разнообразных деталей, прилепившаяся к цилиндру, с первого взгляда шокировала своей прискорбной незавершенностью. Но сама эта незавершенность выглядела столь нарочитой, столь явной, столь совершенной именно в силу своего несовершенства, что это наводило на мысль: а не является ли она главным принципом, а может быть, и целью данного устройства? И в таком случае все совершенство незаконченности машины делало ее именно законченной, поскольку именно в таком незаконченном виде ее можно было принять как завершенную, готовую работать, а то и уже работающую; возникало даже предположение, что с этого момента всякое усовершенствование, внесенное в конструкцию, призвано только усилить, улучшить качество этой незавершенности. Как бы то ни было, установить ее назначение не смог бы никто. Байрон Кейн схватил отвертку с заизолированной ручкой и принялся копаться в сочленениях одного из псевдоподий, одновременно прислушиваясь к гудению, издаваемому черным кубиком.

Он работал с перерывами, чередуя короткие, точные, умелые движения с долгими паузами, когда его неподвижность и колебание сменялись позывом к движению, тут же пресекаемому; временами он пристально смотрел на аппарат, словно позабыв принцип его устройства, потом набрасывался на него и лихорадочно обрабатывал сразу в десяти местах. Так он трудился три или четыре часа. Вслед за чем прошел в свою кладовку, взял банку с «шукрутом», открыл ее, вывалил свинину с кислой капустой на грязную тарелку и осторожно поставил на гудящий кубик.

Когда свинина с капустой нагрелись до кипения, он снял тарелку с кубика и начал медленно есть, кладя в рот большие куски и мерно пережевывая их с таким видом, будто заставлял себя принимать пищу, да он и впрямь заставлял. Потом он вернулся в чуланчик, лег, укутался в одеяло и заснул. Ему приснился кошмар: он падал. Падал бесконечно долго, чувствуя тяжесть своего падающего тела.

Он проснулся весь в поту. Огонек в лампе почти угас. Встав, он долил в нее керосина и снова взялся за отвертку, ощущая во рту какой-то мерзкий привкус. Он устал. Была полночь.

16

В то же время Тео Селмер взглянул на часы, они показывали десять минут первого. Он сел в самолет, взлетавший в двадцать пять минут первого, имея при себе в качестве единственного багажа старенький латинский словарь Гафьо, зажатый под мышкой. Устроившись в заднем ряду салона, он открыл словарь на первой странице и прилежно прочел все семь колонок текста, разъяснявшего функции предлога «ad», и несколько следующих статей. Когда он еще только приступал к чтению, самолет покатил по взлетной полосе. Селмер захлопнул книгу и посмотрел в иллюминатор на удалявшуюся землю.

По прошествии часа он встал и направился к кабине экипажа, все так же держа словарь под мышкой. Когда он подошел к двери, стюардесса спросила, что ему угодно.

— Это сюрприз, — с улыбкой ответил Селмер, — я хотел бы поговорить с пилотом. Представьте себе, он мой друг, но не знает, что я здесь.

— Это невозможно, — сказала стюардесса, — вам придется подождать, когда мы сядем.

Селмер знаком призвал ее к молчанию и начал листать свой Гафьо; когда он добрался до страницы 430, в углублении обнаружился пистолет-автомат Heckler & Koch, который Карье вручил ему перед отъездом вместо его Rossi и Llama, сочтя их неприемлемыми для данной экспедиции. Оружие было сверхсовременное, немецкое, разборное, оно состояло из цельного приклада и четырех сменяемых стволов разных калибров, которые покоились в глубине словаря, поскольку Селмеру не хотелось иметь слишком угрожающий вид. Он протянул стюардессе раскрытую книгу не агрессивно, а скорее, с церемонным видом — так кавалер угощает девушку шоколадом или опытный метрдотель демонстрирует гостям блюдо перед тем, как разложить его по тарелкам. Стюардесса тяжко вздохнула и освободила проход.

— Уверяю вас, что это мой друг, — успокоил ее Селмер, берясь за ручку двери. — Вам не в чем себя упрекнуть.

Он вошел, она последовала за ним. Пилоты обернулись; одному из них было лет сорок, другому в районе пятидесяти, но они очень походили друг на друга и очень походили на пилотов, какими их изображают в мультиках или в американских военных фильмах.

— Это вы Селмер? — спросил тот, что помоложе.

— Он друг Карье, — пояснил он, обращаясь к тому, что постарше.

— Угу, — буркнул тот.

— Вот видите, — сказал Селмер стюардессе, — они даже оба меня знают.

Она расслабилась, предложила выпить. Пятидесятилетний повернулся к Селмеру. Он выглядел менее занятым, чем его младший товарищ, но при этом более вымотанным.

— Как там Лафон? — спросил он.

— Умер, — ответил Селмер.

— Скверная была у него работка, — заметил летчик. — Чем выше взлетишь, тем больней падать. А как малыш Альбен?

— Тоже умер, — ответил Селмер.

— Надо же, все отдают концы, — бросил пятидесятилетний, отворачиваясь к своим индикаторам.

— Так куда летим? — спросил сорокалетний.

Самолет шел над облаками, залитыми ослепительным светом. Селмер оглядел пространство вокруг себя. Ему хотелось, чтобы этот полет никогда не кончился.

— Пока прямо, — сказал он. — А дальше я укажу.

— Скажите хоть, где мы должны сесть, — настаивал пилот, — я волнуюсь насчет горючего.

— Вам не придется менять ради меня маршрут, — объяснил Селмер, — вы просто сделаете маленькую промежуточную посадку в самом конце полета. Высадите меня и летите себе дальше. Всего один небольшой разворот над Тихим океаном.

— Так бы сразу и сказали, — пробурчал сорокалетний.

— Ну это куда ни шло, — согласился пятидесятилетний. — А взорвать самолет вы часом не собираетесь?

— Ни в коей мере, — ответил Селмер. — И потом, я понятия не имею, как это делается.

— Да это раз плюнуть, — буркнул старший.

Прошло какое-то время. Самолет по-прежнему летел на большой высоте, солнце заливало кабину, ни одно облачко не заслоняло его ослепительный диск. Селмер сидел позади пилотов, положив книгу на колени и не отрывая глаз от неизменно пустого пространства, от света за окном кабины. Потом он увидел, как солнце медленно погрузилось в гущу облаков и свет померк. Он взглянул на часы, теперь они показывали семь вечера. Стюардесса принесла подносы с обедом. Сорокалетний встал и развернул навигационную карту.

— Показывайте, где это.

— Острова Мидуэй, — сказал Селмер.

— Вот они, — и пилот ткнул пальцем в точку на карте.

— К югу от островов Мидуэй есть маленький продолговатый островок, по форме он напоминает спичку. Все очень просто: он представляет собой взлетно-посадочную полосу, окруженную морем.

— Надо же, — удивился пилот, — а я и не знал.

— Говорят, он действительно существует. Это старая гряда рифов, которую американцы разровняли и забетонировали во время войны. Похоже, эта полоса до сих пор в рабочем состоянии. Если вы легко на нее сядете, то, думаю, так же легко и взлетите.

— Да, — признал пилот, — в принципе, для этого можно использовать одну и ту же полосу. В этом смысле авиация должна быть экономной.

— Надеюсь, я причиню вам не слишком много хлопот с этой посадкой, — заволновался Селмер. — Я, конечно, мог бы прыгнуть с парашютом, но, признаюсь, мне это было бы трудновато.

— Да нет, все в порядке, — возразил пилот.

— Вы очень любезны, — сказал Селмер.

Во все время полета — а длился он двое суток — их отношения ни на минуту не вышли за рамки той же обязательной любезности. Затем наступил момент, когда стюардесса убаюкивающим голоском что-то наплела пассажирам, дабы объяснить непредвиденную посадку, и самолет плавно нырнул в гущу перисто-слоистых облаков.

Заброшенный американский аэродром верно нес свою службу. Самолет с бешеной скоростью пронесся по узкой бетонной полосе и застопорил ход в самом ее конце, в двадцати метрах от моря, посреди круглой площадки, устроенной для разворота воздушных судов. Пилот отпер входной люк, стюард сбросил вниз веревочный трап, и Селмер спустился, предварительно поблагодарив экипаж.

Полоса была сложена из больших бетонных плит, образующих примитивную, как в детской игре, мозаику и запорошенных тонким слоем песка, который морской бриз то и дело закручивал в тоненькие миниатюрные смерчи. Островок был целиком занят этой длинной, пустой горизонтальной лентой, приподнятой на три метра над уровнем моря. Больше на нем не было ничего — ни единой постройки, никакого укрытия, даже разметка на бетоне и та отсутствовала. Одни только застарелые темные разводы масла или смазки, растекшиеся по бетону, на манер филигранных нитей в банковских купюрах, свидетельствовали о давней человеческой деятельности на этой полоске суши.

Стюард втянул трап обратно, люк захлопнулся, взревели моторы. Аппарат начал разворачиваться на своих мощных надутых колесах, с медлительностью, странно противоречащей его размерам, и Селмер испытал привычное ощущение того покорного, тупого смирения, смешанного с досадой от потери времени, которое всегда посещало его при взгляде на самолет, когда тот катил по земле, вытянув вперед свою длинную упрямую морду. Моторы загудели еще громче, и летающий гигант тяжело пополз в обратную сторону, развернувшись на сто восемьдесят градусов, подобно трактору в конце поля, где конец одной борозды плавно переходит в начало другой.

Селмер смотрел вслед уменьшавшемуся самолету; по обе стороны взлетной полосы разбивались волны, среди которых какая-нибудь одна, самая высокая, взметала к небу фонтан белоснежных пенных брызг с запахом йода. Колеса самолета оторвались от бетона у самой кромки океана, потом медленно сложились и втянулись в брюхо фюзеляжа; теперь он стал больше походить на летательный аппарат. Солнце играло на воде слепящими бликами; Селмеру очень хотелось прикрыть глаза, но он заставил себя смотреть на самолет до тех пор, пока тот не превратился в крошечную точку, и только после этого зажмурил обожженные веки, слыша вокруг себя лишь гул океана.

Он снова открыл глаза. Перед ним, сколько хватало обзора, простирался голый остров, а дальше — одно море, ничего, кроме моря, обведенного круговой чертой горизонта. «Это предел одиночества», — подумал он и ощутил себя предельно одиноким и предельно незащищенным, чтобы выжить на этой безлюдной каменной полоске — если предположить, что он должен на ней выжить, что он решится на такое: при нем всего-то и были, что словарь мертвого языка, да и тот на три четверти бесполезный, пистолет усовершенствованной модели и одежда. Он машинально порылся в карманах, хотя знал, что их содержимое не менялось уже много недель, и вдруг заметил, что он здесь не совсем один.

Вытаращив глаза, он смотрел на неподвижный силуэт, очень далекий, на другом конце полосы; силуэт был едва виден, почти растворялся на фоне моря и небосвода. Приспособив взгляд к свету и расстоянию, Селмер различил человека в белом костюме и черных очках, с белокурыми волосами, точнее сказать, с желтыми, а не белокурыми. Человек помахал рукой, нагнулся к воде и исчез. Селмер зашагал по длинной узкой полосе, снова оставшись в одиночестве среди этого пейзажа, который, будучи морским, выглядел как-то театрально.

Он шел долго, пока не добрался до конца: внизу под обрывом его ждал человек с желтыми волосами, сидевший за рулем большой моторки. Очки он снял и теперь посасывал одну из дужек.

— Садитесь, — сказал он.

Селмер спрыгнул в лодку и уселся рядом с ним. Человек с желтыми волосами надел очки и отчалил; нос моторки вздернулся кверху, и она принялась рассекать воду по прямой, с головокружительной скоростью и жутким воем. Селмер поежился на своем сиденье. Черные очки обратились в его сторону.

— Меня зовут Арбогаст, — сообщил желтоволосый.

Через несколько часов они прибыли на место. На следующее утро Арбогаст показал Селмеру остров.

17

— Смотри, как ты пальто испоганил, — сказал Раф.

— Ничего, куплю другое, — ответил Бак.

— Тогда бери темное, как у меня. Так практичнее.

— Я предпочитаю светлые тона.

— Послушайте, — начал Прадон, кашлянув, чтобы прочистить горло.

Бак обернулся, упершись локтем в спинку своего сиденья и взглядом — в Прадона. Он был не слишком высок, скорее сухощав и угловат. Голубое «вольво» мчалось вниз по проспекту Гранд-Арме, в сторону квартала Дефанс; перед этим они заехали на квартиру Рафа, где упрятали помощника. За все это время Бак и Раф обменялись не более чем пятьюдесятью словами, а Марк-Аврелий Пьове и вовсе произнес только шесть.

— Мир перевернулся, — объявил Бак. — Теперь вы будете работать на нас.

— Я не понимаю, — сказал Прадон.

— Вы не сообщили нам о новом деле, — объяснил Раф. — Это непорядочно с вашей стороны.

— Погодите... О каком деле? — воскликнул Прадон.

— Да вот эта история с проектом «Престиж».

— Я не понимаю, — повторил Прадон, — какая история?

«Ну и работка у меня, — подумал он, — всем твердить, что я ничего не понимаю».

— Нехорошо, ей-богу, — настаивал Раф. — Мы всегда честно с вами сотрудничали, а вы взяли да наняли вместо нас того слепого. Скверно это!

Он глядел на Прадона с выражением исповедника, накладывающего епитимью на грешника. Его лицо, строгое и одновременно благостное, украшали очки без оправы, плохо сочетавшиеся с мощным торсом; создавалось впечатление, что при его сборке кто-то ошибся, посадив по рассеянности голову кюре на тело борца.

— Я не понимаю, — упрямо повторил Прадон, решив раз и навсегда держаться своей системы защиты. — И даже если это так, то ничего непорядочного я тут не усматриваю. Насколько мне известно, Хаас не подписывал с вами эксклюзивного договора на услуги.

— Но это вопрос принципа, — возразил Раф.

— А Австралия? — вмешался Бак. — Что там происходит, в Австралии?

— Да откуда я знаю? — с весьма натуральным удивлением ответил Прадон. — Мне кажется, ничего там не происходит. И вообще, при чем тут Австралия? Какая такая Австралия?

Бак отвернулся от него со зловещей усмешкой, фыркнул с видом актера, который играет навязанную ему роль, и стал пристально разглядывать несущееся навстречу шоссе.

— Слушайте, — тоскливо воззвал к нему Прадон, — вам лучше бросить это дело, потому что я не понял ни слова из того, что вы тут говорили. Если бы я что-то знал, то, может, и попытался бы скрыть, но в данном случае, хочу сразу вам сказать, я действительно не в курсе. Хотя вы мне, конечно, не верите, — убито добавил он.

— Да что вы, конечно, верим, вы не волнуйтесь, — ответил Раф. — Я знаю, что вы не в курсе главного, но вам должны быть известны некоторые детали, которых нам не хватает. Мы вас надолго не задержим.

— Вы с ума сошли, — занервничал Прадон, — кто вам рассказал эти бредни?

— Вы перепутали роли, — напомнил ему Раф.

— Вы напрасно теряете время, — ответил Прадон.

Машина пересекла Жанвилье, чьи улицы, как и в Париже, пустовали в силу двух объединившихся причин — воскресенья и холода, затем свернула на Северную автостраду. Вокруг стояла серая хмарь; бледный солнечный диск лишь на какой-то миг промелькнул вдали сквозь туман и исчез, потом через эту пелену пробился одинокий солнечный лучик, он упал на землю подобно вертикальному свету маяка, ухитрившись неведомо как разрезать плотный слой облаков. Марк-Аврелий Пьове увеличил скорость, чтобы поймать это световое пятно, и несколько минут ухитрялся двигаться вместе с ним, как бы принимая солнечный душ; потом он еще раз нажал на акселератор и оставил пятно позади машины.

Прадон безмолвно и мрачно глядел в окно. Солнечный луч пропал, и серое марево снова поглотило все детали окружающего пейзажа. Справа, вдалеке от шоссе, возникло новое пятно света, бегло озарившее завод с ярко-голубой кровлей; этот пронзительный цвет на мгновение оживил тускло-серое окружение, а белые дымки, выходившие из труб, блеснули на солнце, приняв вид пышных белоснежных султанов; потом пятно куда-то ускользнуло, и все опять сделалось тусклым и унылым. «Обманка, — подумал Прадон, — природная обманка».

«Вольво» свернуло с шоссе, ведущего в Руасси, на перепутье местных дорог, пересекло несколько безлюдных деревень и наконец въехало на аллею частного владения, которая уперлась в виллу, одиноко стоявшую в гуще деревьев.

Они расположились в гостиной на первом этаже, здесь были кресла и камин. Марк-Аврелий Пьове разжег огонь. Они сели и коротко переговорили. Поскольку аргументы, как с той, так и с другой стороны, не изменились, им пришлось повторять все уже сказанное в машине, разве только поподробнее, ибо кресла к тому располагали.

— Да нет же, — твердил Прадон, — да нет. Что вы хотите от меня услышать?

В общем, дело явно топталось на месте. В конце концов Раф встал, вынул из спортивной сумки пару боксерских перчаток и принялся молча натягивать их, устремив на Прадона пронизывающий взгляд.

— Ну вот, — со вздохом сказал он, — этим всегда и кончается.

— А по-другому договориться нельзя? — предложил Прадон.

— Боюсь, что нет, — ответил Раф.

Так что пришлось пройти и через этот этап. «Этап» продлился двое суток, показавшихся долгими всем четверым. Раф проводил время в размышлениях перед камином, пока Бак в подвале сурово обрабатывал Прадона, который время от времени выдавал какое-нибудь слово, какую-то деталь. В таких случаях Бак призывал на смену Марка-Аврелия и передавал ему перчатки, а сам записывал то, что удалось выжать из секретаря, хотя это были сущие крохи.

Наконец к вечеру второго дня Прадон объявил, что передумал. Они снова собрались все вместе в гостиной первого этажа; Марк-Аврелий Пьове сварил кофе. Прадон сидел обмякший и весь в синяках. Он начал с того, что понятия не имеет о делах в Австралии; Бак потянулся было за боксерскими перчатками, но Раф его остановил.

— Об Австралии мне известно только одно, — торопливо сказал Прадон, — туда должен был ехать Кейн.

— Кто такой? — спросил Раф, и Прадон рассказал все, что знал о Байроне Кейне, иными словами, не слишком много, да и это немногое было уже известно.

— А Рассел? — спросил Бак, и Прадон объяснил, что Хаас нанял Рассела, чтобы отыскать Кейна и вернуть кое-какие документы.

— То есть проект «Престиж»? — уточнил Раф, и Прадон подтвердил, что да, именно так, но сам он точно не знает, в чем его суть.

— А Гутман?

Прадон заверил их, что никогда не слышал этого имени. Он клялся и божился, что не лжет, во-первых, потому, что это была истинная правда, во-вторых, потому, что боялся, что Раф и Бак ему не поверят, и, в-третьих, потому, что обе эти причины были чреваты новыми бесконечными избиениями. Но Раф успокоил его.

— Ладно, — сказал он, — я вам верю.

— Мы вам верим, — подтвердил Бак.

Они уселись в креслах поудобнее, обменялись улыбками, выпили вместе — в общем, расслабились. Потом поболтали еще немного, но уже на посторонние темы, вслед за чем Раф подал условный знак, и Марк-Аврелий Пьове, стоявший за спиной Прадона, шарахнул его по голове свинцовой трубой, завернутой в скатерку. Прадон рухнул наземь, Раф и Бак встали.

— Поехали, — сказал Раф, — сдается мне, дельце стоящее.

Бак и Марк-Аврелий Пьове слегка прибрали, Раф вышел, чтобы запереть ставни, потом они сели в «вольво» и покинули запертую виллу, вокруг которой немедленно воцарилась прежняя тишина, нарушаемая лишь удалявшимся мелодичным гулом шведского мотора.

Перед выездом на автостраду они остановились в какой-то деревушке возле заведения «Бар-Табак-Бакалея-Пресса». Раф вошел внутрь и сказал, что ему нужно позвонить в Париж. Поскольку кабины тут не было, ему пришлось говорить у стойки, заткнув свободным пальцем свободное ухо, так как у стойки устойчиво обосновалось множество аборигенов, красноносых, хмельных и громогласных. Он набрал номер отеля «Лютеция» и попросил соединить его с Расселом.

— Это Раф, — сообщил он. — Не хочу соваться в ваши дела, но, может, вам интересно будет узнать, где находится секретарь Хааса.

— Ну так и быть, говорите, — бросил Рассел.

— Он в доме у департаментского шоссе 47, в трех километрах от выезда из Гуссанвиля в направлении Ла-Талмуза, по левой стороне.

— Понял, — сказал Рассел. — Это дом Ивонны?

— Да, — ответил Раф. — Это дом Ивонны. Я и не знал, что вы с ней знакомы.

— В каком виде вы его оставили?

— Мы там ничего не трогали, — успокоил его Раф.

— Я говорю о Прадоне.

— О, ничего серьезного, — сказал Раф, — слегка оглушен, но идти сможет.

— Спасибо, — сказал Рассел, — я этим займусь. Но скажите мне, разве вы тоже в этом деле? Я и понятия не имел...

— Да как вам сказать, — ответил Раф, — на первый взгляд дельце-то неинтересное. Но мы решили слегка разведать ситуацию. А вы сами... Вас-то оно устраивает?

— Да ничего, — сказал Рассел, — платят неплохо.

— Ну что ж, я рад за вас, — сказал Раф. — У меня пока все. Может, скоро и свидимся — надеюсь, по одну сторону баррикады, а не так, как два года назад.

— Это уж как карты лягут, — вздохнул Рассел, — но тогда, два года назад, вы держались неплохо.

— Ну, куда нам до вас! — возразил Раф, и они еще несколько минут обменивались самыми сердечными пожеланиями, на какие способны киллеры перед тем, как распрощаться.

Рассел положил трубку, тут же поднял ее снова и набрал номер Хааса.

— Я это предвидел, — сказал Хаас, — выводы делайте сами. Чек вам будет выслан немедленно.

Рассел положил трубку и стал ждать чек. Чек прибыл, и Рассел набрал еще один номер.

— Ивонна, — сказал он, — это Макс. В Гуссанвиле находится человек, которым нужно заняться. Фред там, с тобой?

— Он здесь, — ответила Ивонна. — Сейчас я его спрошу.

Наступила пауза, потом Ивонна снова взяла трубку.

— Ну, он как раз свободен и сейчас же поедет туда, — сказала она.

— Прекрасно, — ответил Рассел. — Завтра я вышлю ему деньги.

18

Прошло несколько недель, а Поль все еще находился в Париже, у себя в гостинице, в постели, совершенно один. Шторы в номере были задернуты и приглушали полуденный свет, и без того скудный.

Погода не изменилась, солнце по-прежнему оставалось мертвой звездой. Его бледные, истощенные лучи из последних сил старались просочиться сквозь плотную пелену, которую даже трудно было считать скоплением облаков, — скорее это выглядело как воздух, сгущенный до последней, необратимой степени тяжести. С каждым днем все труднее верилось, что поверх этого непроницаемого слоя атмосферы существует необъятное пространство небосвода, и желание отгородиться от этой мрачной завесы хотя бы шторами было вполне естественным.

Поль не спал. Его занимали самые различные мысли, которые он пытался выстроить в некую стройную иерархию, по степени важности. Но тщетно: все они казались ему одинаковыми, если не идентичными,

все обладали постоянным весом и объемом, и никакая встряска уже не могла сдвинуть их с места и привести в столкновение. Эти мысли — честно говоря, вполне банальные — вяло плавали в его мозгу, как оглушенные, а может, и дохлые рыбины. Неподвижно лежа в постели, Поль старался реанимировать их, устремив взор на жалкий лучик света, который с трудом протиснулся в щель между неплотно сомкнутыми шторами и теперь бессильно улегся тусклым отблеском на выпуклом боку кожаной сумки, стоявшей под окном.

Карье зашел к нему через несколько дней после встречи в сквере. Сначала он поговорил об Альбене, потом о путешествии Поля, сообщив, что первый скончался, а второе пока откладывается. Поль удивился тому, что смерть Альбена произвела на него такое же впечатление, что и смерть Лафона: иными словами, он ощутил полнейшее безразличие, отсутствие или максимальное сокращение всяческих эмоций и даже где-то в глубине души некоторое облегчение. Разумеется, в первый момент он слегка погрустнел, но и эта грусть продержалась недолго, будучи вызвана не самой новостью, а именно сознанием прискорбного отсутствия подлинной печали. Что же до скрытого облегчения, в коем не хотелось признаться даже себе самому, Поль приписал его чувству, которое человек испытывает при известии о кончине свидетеля своей жизни, будь он даже «свидетелем защиты». Он помолчал, как принято в таких случаях.

— Это печально, — сказал Карье, — мы все опечалены.

Затем они поговорили о путешествии, которое пока откладывалось. Поль спросил почему. Карье не ответил. Поль заявил, что его желание работать может только окрепнуть, если ему хотя бы время от времени будут объяснять, чему или кому он служит.

— Есть две причины, которые дают мне право ничего не говорить вам, — ответил Карье. — Во-пер-вых, необходимо хранить тайну — не столько из нежелания открывать ее, сколько для того, чтобы она продолжала приносить результаты. Тайна, — наставительно продолжал он, — это не последний покров, прячущий под собой некий предмет в конце некоего процесса, но то, что приводит в действие сам этот процесс. Вся хитрость тайны заключается в том, чтобы заставить поверить вас, что она всего лишь маска, тогда как она — движущая сила, мотор предприятия. И этот мотор нужно беречь, ибо он заставляет работать все остальное. Если я открою вам хоть маленькую часть тайны, вы узнаете очень немногое, но это немногое грозит поломкой мотора, и никто на этом не выиграет.

— Согласен, — сказал Поль, — довольно о моторах. Ну а вторая причина?

— Какая вторая?.. Ах, да. Вторая причина — банк Sobranie.

— У вас нет доказательств.

— Да что вы! — изумился Карье. — Но если у меня нет доказательств, то почему вы до сих пор работаете со мной?

— Потому что я идиот, — ответил Поль.

— Ну-ну, зачем же так! — возразил Карье, вставая.

Он надел пальто и сказал, что будет звонить. После его ухода Поль несколько минут шагал по комнате, перебирая одну за другой невнятные мысли, и этот двойной круговорот, физический и топологический, привел его к решению лечь и подниматься с постели как можно реже.

Время шло, а Карье все не появлялся. Поль наблюдал из постели за бледным, медленно ползущим лучиком света возле окна. Его движение, сперва совершенно незаметное, становилось все более явным, если не отрывать от него глаз, и чем дольше за ним следили, тем быстрее, казалось, он перемещался. Это был один из тех дней, когда можно интересоваться только такими явлениями, да и то не всегда.

Тусклая полоска света встретила на своем пути телефон, стоявший на полу, который тут же зазвонил, словно она вернула его к жизни. Поль дал ему по-трезвонить некоторое время, затем сполз на животе с кровати, дотянулся до аппарата и уволок его обратно в постель, как уволакивают заложника.

Звонила Вера, она хотела прийти, но Поль сказал, что лежит в постели. Она засмеялась, сказала, что ляжет рядом, но Поль объявил, что болен. Она предложила поухаживать за ним, но он ее отговорил: эта болезнь терапевтическим путем не лечится. «Ты просто не хочешь меня видеть», — сказала она. «Да нет, тут другое», — ответил он. Тогда она попросила его рассказать продолжение истории, и Поль прерывистым голосом поведал, что случилось с того момента, как Форсайт и Макгрегор, с ногтями, вырванными палачами Мохаммед-хана, оправлялись от пережитых потрясений в своей камере, устраивая тараканьи бега, а Стоун-младший, еще в начале соблазненный шпионкой Таней, предал Стоуна-старшего. После этого начинается заключительный штурм, и Макгрегор бежит из тюрьмы, разработав рискованный план взрыва оружейных складов магараджи. План этот почти безнадежен. Удастся ли Макгрегору осуществить его?

— Ну а ты как считаешь? — спросил Поль. — Удастся или нет? Твое мнение?

— Он на это способен, — подумав, сказала Вера, — но план очень опасный. Ладно, позвоню завтра, расскажешь мне продолжение.

— Только не слишком рано, — предупредил Поль,

— я сейчас много сплю.

Положив трубку, он подсчитал, сколько времени занял его рассказ, взяв за основу расстояние, которое покрыл за это время хилый лучик света, пролезший между штор, и установил аппарат на пути его дальнейшего следования. Когда, чуть позже, лучик вторично подобрался к телефону, тот опять мгновенно зазвонил. Поль пришел к выводу, что аппарат наверняка светочувствителен.

— Вы уезжаете завтра утром, — объявил Карье. — Надеюсь, вы готовы.

— Ну... можно сказать, да, — выговорил Поль.

Пять дней спустя, одолев сложный, многопосадочный маршрут, Поль высадился на аэродроме маленького городка, расположенного в окрестностях Брисбена. С аэродрома он поехал на почту, где его ждал конверт на имя Донахью, который он получил, предъявив один из паспортов, лежавших в черной пластиковой папочке для документов. В конверте лежал билет на поезд, который шел в другой маленький городок, под названием Тувумба; на оборотной стороне билета был указан адрес кинотеатра «Курзал». Поль спросил у служащего почты, как пройти к железнодорожной станции.

Прибыв в Тувумбу, он отправился по означенному адресу, но на месте кинотеатра зияла пустота, если не считать кучи обломков на земле. Отсутствие здания образовывало почти непристойную дыру в ряду невысоких жилых домов; оно шокировало, как пустой проем в сверкающем ряду хорошо начищенных зубов. Прохожий сообщил ему, что «Курзал» снесли еще несколько недель назад. Поль постоял с минутку на пустыре, медленно обводя взглядом окрестности и словно призывая их в свидетели своей растерянности. Вдруг он заметил в конце улицы регулировщика в новеньком мундире; полицейский управлял движением жиденькой вереницы длинных лимузинов и грузовиков. В этот послеполуденный час жара была нестерпимой. Солнце обрушивало на австралийский восток ослепительно белые тяжелые волны зноя; казалось, оно висит прямо над крышами домов. Поль снял пиджак, забросил его на плечо и пошел к новенькому мундиру. Асфальт плавился и облеплял его туфли, усугубляя земное притяжение.

Полицейский был гладко выбрит. Поль спросил его — по-английски, без всякой надежды на успех, где можно найти бывшего владельца «Курзала». Полицейский осклабился, показав два ряда безупречно белых зубов, и указал на внушительный «Нортон», припаркованный у обочины.

— Это я и есть, — сказал он. — Меня зовут Сэм.

— А меня Блез, — ответил Поль.

Он последовал за Сэмом и сел на заднее сиденье мотоцикла. Они рванули с места под вой автомобильных гудков, вздымая на своем пути густые облака желтой пыли.

На следующий день они летели над Тихим океаном в самолете-такси того же цвета, что пыль в Тувумбе. Чтобы управлять самолетом, Сэм сменил мундир на полотняные кремовые брюки, цветастую рубашку с короткими рукавами и бейсболку с длиннющим козырьком.

— Вы когда-нибудь прыгали с парашютом?

— Никогда, — ответил Поль.

— Я тоже, — сказал Сэм, — но всему можно научиться. Две недели назад я и на самолете-то еще не летал.

— А что же вы делали?

— Сидел в тюрьме, — объяснил Сэм. — За убийство и подстрекательство к убийству. Мне светило по крайней мере лет тридцать. Но, спасибо, вы приехали.

— Не стоит благодарности, — сказал Поль. — Вы знакомы с Карье?

— С Карье? — повторил Сэм.

— Это тот тип, что послал меня в Тувумбу. Вы должны его знать.

— Не думаю. Того типа, что прислал меня сюда, звали Паркинсон. Вы знакомы с Паркинсоном?

— Это имя мне ровно ничего не говорит, — ответил Поль. — Я знаю только Карье.

— Ну все равно, это один и тот же, — заключил Сэм.

Поль отпустил по этому поводу несколько шуточек, но тут Сэм объявил, что они уже подлетают. Поль надел парашют и очень внимательно выслушал инструкции Сэма по его использованию. С высоты полета океан казался застывшим, и только редкие пенные гребешки на миг обозначали движение и очертания волн. Вскоре они заметили под собой маленький островок округлой формы.

— Это здесь, — сказал Сэм. — Приготовьтесь, я подам вам знак.

Самолет снизился и начал описывать круги над островом. По сигналу Сэма Поль сдвинул скользящую дверцу бортового люка. Он взглянул вниз и торопливо отступил.

— Слушайте, я не уверен, что смогу...

— Давайте, — крикнул Сэм. — А то Паркинсон рассердится.

— Да знаю, — сказал Поль. — Ох, знаю!

Он быстро перебрал в голове все возможные средства умереть на месте, лишь бы не прыгать, но не нашел ни одного подходящего. Впрочем, ему не так уж хотелось умирать. И потом, если умирать, то самый верный способ — прыгнуть вниз. Мысли ускорили ход и спутались окончательно. Он рискнул снова бросить взгляд на круглый островок. Островок был там, как раз под ним. Поль закрыл глаза.

— Ну, пошел! — взревел Сэм.

19

Абель наводил порядок в своем шкафу. Шкаф был довольно объемистый, он занимал половину одной из трех комнат квартиры, которую Абель снимал на улице Могадор, и был набит множеством картонок, раздобытых в «Галери Лафайет». В них он складывал вещи, которые не использовал, но не решался выкинуть: старую одежду, старые газеты, старую утварь — в общем, все виды старья, распределенного либо по видам, либо по хронологическому принципу. В некоторых картонках лежали одни только пустые емкости: пузырьки из-под лекарств, баночки из-под варенья, флакончики из-под духов, коробки из-под сигар и разные футляры — словом, всевозможные упаковки, давно уже ничего не содержавшие, хотя Абелю они были дороги не меньше, чем заполненные.

Набив очередную коробку, обвязав ее веревочкой и снабдив этикеткой, Абель, как правило, больше ее уже не открывал. Хотя некоторые из этих вещей он, в нарушение данного закона, иногда и распаковывал в минуты печали, как возвращаются к чтению старых любимых книг. Среди таких вещей была и шляпная картонка, обнаруженная в гримерной Карлы; она занимала особое место, что объяснялось, в первую очередь, ее формой. И в самом деле, все прочие коробки, маленькие и большие, квадратные и прямоугольные, имели одно общее свойство, а именно являлись параллелепипедами, что позволяло укладывать их вплотную друг к дружке и таким образом экономить место в шкафу. Тогда как цилиндрическая форма картонки для головного убора сообщала ей несколько маргинальный характер. Но главное крылось, конечно, в другом.

Неугасающий интерес Абеля к этому привилегированному предмету объяснялся, прежде всего, его загадочным содержимым. Он множество раз изучал маленький, но увесистый черный кубик, лежавший на дне картонки, испытывая при этом легкий страх, так как не был уверен в безобидности данного предмета. Вот почему он вертел его в руках крайне осторожно, как обращаются с бомбой, и, кстати, кто бы мог гарантировать, что это не бомба?! Столь же часто он погружался в изучение документов, приложенных к кубоиду, сделав из этого занятия что-то вроде чтения на ночь: каждый вечер, лежа в постели, он пробегал глазами рукопись, всегда методично начиная с первой страницы, но, добравшись до третьей, неизменно засыпал, ни на йоту не продвинувшись в понимании заумных цифр, букв, знаков и схем, содержавшихся в этом талмуде.

Второй причиной, побуждавшей Абеля часто открывать картонку, была таинственная связь этой вещи с Карлой. Нетрудно догадаться, что Абель любил Карлу (как, это уже дело другое), а содержимое шляпной картонки говорило о совершенно неизвестной ему стороне жизни молодой женщины, и он страдал оттого, что не был посвящен в нее. Ему было бы гораздо легче, узнай он об этой загадке от других, по сплетням, по слухам, но он сам стал обладателем тайны, затрагивающей Карлу, и эта тайна одновременно сдавалась ему на милость и ускользала от него — да, впрочем, и сама Карла всегда обращалась с ним точно так же.

И еще одно мучило Абеля, мучило жестоко, хотя признаться в этом было нелегко. Абель сложил личные вещи Карлы в другую коробку; ее он также принес к себе и спрятал в глубине шкафа, и соседство этих вещей с цилиндрической картонкой создавало между обеими упаковками нечто вроде постоянной интимной связи. Абель не смог бы четко сформулировать ее суть, но упрекал себя в том, что как бы поощряет адюльтер. Стоило ему увидеть два этих пакета рядышком, в своем шкафу, как у него рождались совершенно нелепые, но тягостные подозрения, словно он приютил под своей крышей чью-то неверную жену с любовником, и он стыдился собственной уступчивости и собственной дурацкой ревности по отношению к этим двум абсолютно неодушевленным предметам, при том что даже отдаленно не мог представить себе хоть какое-нибудь человеческое лицо на месте своего цилиндрического картонного соперника.

Итак, Абель занимался уборкой шкафа, набитого картонками до такой степени, что приходилось действовать по особой системе, поочередно высвобождая небольшое местечко, чтобы переставлять на него вещи. Это занятие напоминало ему настольную игру, где квадратные фишки с буквами, рассыпанные как попало, нужно расставить по алфавиту, имея всего одну свободную клеточку, позволяющую двигать фишки по полю. Абель вытаскивал, вталкивал и переставлял туда-сюда коробки, набитые военным обмундированием, детскими игрушками, сумками, в которые были вложены другие сумки, наборами пустых шкатулочек, платьями покойной жены, умершей еще в 1965 году (ее звали Лилиана); и вот наконец он добрался до шляпной картонки.

Решив еще разок обследовать ее содержимое, он, как всегда, вынул сперва документы, а потом кубик, который неизменно ставил на одну и ту же грань, отличавшуюся от других по цвету, то есть более светлую, чем остальные.

И снова он начал изучать этот предмет, не питая особой надежды на успех. До сих пор он его разглядывал, причем иногда и в лупу, трогал, нюхал, щупал, даже лизал; теперь ему пришла в голову новая идея: а что если приложить к кубику ухо? В картонках, набитых самым разнообразным барахлом, наверняка должен был лежать и стетоскоп; Абель порылся в них и, конечно, нашел искомое.

Наконечники, вставленные в уши, неприятно давили на хрящи. Он прижал кружок стетоскопа к одной из граней кубика, и ему на миг вспомнилось ледяное прикосновение каучуковой мембраны в стальной оправе к его груди в детстве, во время врачебных осмотров в школьном медпункте, с облупившейся побелкой на высоких холодных стенах, а впрочем, бог с ними. Он поочередно прослушал все пять доступных граней, но безрезультатно. Перевернув кубик, он приложил стетоскоп к шестой, только что служившей основанием, и вздрогнул, почувствовав вибрацию.

Да, вибрация была вполне отчетливой. Абель струхнул и торопливо вернул кубик в прежнее положение. Вибрация прекратилась. Он вытер взмокший лоб и повторил опыт, действуя быстро, но очень осторожно: и снова кубик завибрировал, а потом, будучи перевернутым, перестал. Значит, это аппарат, и аппарат действующий; это было важное открытие. Абель перевел дух и решил сделать паузу. Он сходил в кухню, разогрел холодный кофе, посмотрел невидящим взглядом в окно, сходил в туалет, облегчился, вернулся.

Через тридцать минут экспериментирования Абель установил, что: 1) кубик вибрирует только тогда, когда не стоит на светлой грани, 2) стетоскоп абсолютно бесполезен, потому что вибрация лучше ощущается ухом, приложенным к поверхности, 3) вибрация явно возрастает по прошествии некоторого времени и становится различимой даже на расстоянии метра, а может, и больше, но тут Абель запаниковал и прекратил опыты.

Все это было совершенно непонятно и позволяло выдвигать какие угодно гипотезы. Но теперь Абель не столько стремился понять суть явления, сколько боролся со страхом. Это вибрирующее крещендо сильно беспокоило его: кто знает, где оно остановится, это крещендо.

Он быстро принял решение. Завернул все в бумагу, надел пальто и вышел с пакетом под мышкой. Пора было избавиться от этих вещей. Что же касается способов избавления, то он перебирал их, спускаясь по лестнице: бюро находок, Сена, любой подъезд, телефонная кабина, помойка... Нет, все это как-то несерьезно. Следовало обдумать акцию более основательно. Он вошел в бар на первом этаже своего дома, сел у стойки и спросил «51-й».

Бармен принес бутылку аниса и тоненькой струйкой налил его в бокал, где заклубилась переливчатая опаловая жидкость.

— Разбавьте, — попросил Абель, — мне что-то пить хочется.

Бармен долил бокал водой до краев, и напиток посветлел, утратив свою густоту и загадочность. Абель одним глотком выпил полбокала и посидел в оцепенении, тупо глядя на матовое с разводами олово стойки, куда он бросил несколько монет перед тем, как выйти.

Карье следил из глубины зала, как он выходит, затем тоже покинул бар и пошел следом за Абелем, держась в сотне метров от него. Небо понемногу очищалось, краешек солнца уже осветил противоположный тротуар. Абель пересек улицу, чтобы попасть на солнечную сторону, Карье сделал то же самое, не спуская глаз с пакета.

Абель то и дело перекладывал его слева направо и наоборот, обремененный своей ношей, точно протезом. Он шел наугад, радуясь скорой перспективе избавления, хотя так и не придумал, как решить этот вопрос практически. Просто шагал куда глаза глядят, в надежде, что решение это придет само собой.

Так он шел и шел, теперь уже по улице Лафайета, в восточном направлении, по-прежнему таща сверток под мышкой и преследуемый Карье. Метров за двести перед авеню Сталинград он свернул вправо, на улицу Луи Блана, и вышел к набережной канала Сен-Мартен, вдоль которой стояли скамьи. Он сел на одну из них, положил сверток рядом и стал отдыхать. Карье у него за спиной притормозил, поколебался с минуту, потом направился к той же скамейке и сел возле Абеля.

Их разделяла только картонка. Карье вынул из кармана газету, развернул ее и сделал вид, будто читает, хотя было слишком холодно, чтобы читать на скамейке. Абель бросил через плечо взгляд на газетные заголовки, Карье воспользовался этим, чтобы пожаловаться на холод. Абель с ним согласился. Карье немного помолчал, затем, не отрывая глаз от газеты, заметил, что, несмотря на солнце, вполне может пойти снег. Абель поразмыслил немного, глядя на воду канала, и ответил, что для снега, пожалуй, холодновато, но такая возможность не исключена. Карье сравнил нынешнюю погоду с прошлогодней. Абель напомнил о мягкой прошедшей осени. Карье не ответил; он следил за своим соседом пристально, как рыбак за поплавком, и ему показалось, что поплавок слегка нырнул, иными словами, Абель заговорил снова, на сей раз об одном из газетных заголовков; он высказывал по этому поводу свое мнение. Карье охотно поддержал его в этом начинании. Они синхронно повернулись лицом друг к другу. Взглянули друг на друга. Познакомились.

Прежде всего Карье поискал взглядом кафе, где можно было бы укрыться от суровой стужи. Как раз позади них, совсем рядом, гостеприимно сияла вывеска «Ваг du Sporting».

20

Арбогаст приобщил Тео Селмера к образу жизни, который вел на острове с самого своего прибытия. Сведя к минимуму контакты с обитателями замка, Арбогаст проводил время за переселениями из одного блокгауза в другой, для чего годился любой предлог. Кроме того, он объезжал на своей моторке соседние островки архипелага. Селмеру понадобилось несколько дней, чтобы уразуметь, в чем состоит их работа, и еще столько же, чтобы понять, как понимает ее Арбогаст. До этого он воздерживался от всяческих комментариев и так же воздерживался от них и потом, что значительно облегчило их отношения.

Но зато он моментально понял другую вещь, а именно: научился бояться казуаров. На острове было несколько таких особей, он заприметил их еще в день приезда. Эти подобия страусов бродили в окрестностях болота. Селмер подошел было, чтобы разглядеть их вблизи, но самый крупный казуар — видимо, вожак — разъяренно кинулся на незваного пришельца. Селмеру пришлось спасаться бегством, огромная птица, не отставая, мчалась за ним следом, как взбесившийся конь. В тот миг когда казуар настиг Селмера и уже изготовился прибить его ударом когтистой ноги, Арбогаст расстрелял пернатого агрессора, который рухнул наземь с леденящим душу визгом; по инерции его тело в предсмертном порыве прокатилось еще несколько метров вслед за Селмером, прежде чем превратилось в труп. Остальные казуары наблюдали за схваткой довольно-таки флегматично, не проявляя особого стремления поддержать вожака, но, испуганные громом выстрелов, в панике разбежались среди деревьев. Селмер, задохнувшийся от бега, вернулся назад.

— Хорошенькое начало, — сконфуженно пробормотал он.

— Держитесь от казуаров подальше, — сказал Арбогаст, — они не терпят чужих. К счастью, их можно есть. Так что это очень кстати, время обедать.

Они развели костер и поджарили мясо птицы.

— Тяжело было осваиваться здесь? — спросил Селмер за едой.

— В детстве, — ответил Арбогаст, — я прочел «Уолдена»[6] и «Швейцарского Робинзона». Кое-что оттуда я запомнил, и это мне частично помогло.

Закончив трапезу, они перенесли остатки казуара на муравейник и, вернувшись к потухшему костру, разлеглись в тени бутылочных деревьев. С минутку они поболтали о том о сем, потом их одолела дрема, и они проспали на сытый желудок добрый час. Селмер открыл глаза первым.

— Ну так что будем делать? — спросил он, встряхнувшись.

Арбогаст вынырнул из сна и приподнялся на локте.

— А что нужно делать? Вам здесь не нравится?

— Да нет, очень нравится, — ответил Селмер, — просто я думал... Ну не знаю...

Арбогаст растянулся на траве и с минутку помолчал.

— Можно, например, пойти искупаться, — сказал он наконец. — Тут неподалеку есть небольшой песчаный пляжик. Хотите?

— А другого ничего делать не нужно?

— Я лично ничего такого не вижу.

Искупавшись, они полежали, обсыхая под солнышком, на больших махровых полотенцах, которые Арбогаст принес из ближайшего к пляжу блокгауза. Он протирал уголком полотенца свои черные очки, которые снимал перед плаваньем, и близоруко щурился, глядя на волны. Потом коротко усмехнулся.

— Настоящие каникулы, верно?

— Да, настоящие каникулы, — признал Тео.

Они провели на пляже весь день, потом дружно встали и зашагали на запад. С первого же дня они почти все делали вместе, сообща. Селмер с ходу принял все предложения Арбогаста, затем, слегка освоившись с обстановкой, начал выдвигать свои собственные, которые Арбогаст принимал столь же охотно. Словом, все шло прекрасно. Естественно, сначала Арбогасту не понравилось, что ему присылают кого-то в помощь. Он боялся, что новичок окажется чересчур усердным, чересчур рьяным в выполнении задачи, поставленной Карье, и разовьет здесь бурную деятельность. Человек с желтыми волосами, которому доверили оборону острова, вовсю пользовался предоставленной ему свободой, чтобы жить тут единственным способом, каким, по его мнению, возможно было жить на таком почти необитаемом клочке суши, относясь притом к своим обязанностям, к вышестоящему начальству, к соседям в замке и вообще ко всей этой ситуации с полнейшим и высокомернейшим презрением. Остров интересовал его лишь как поле для игры, и он развлекался, окутывая свои действия покровом тайны и принципиально передавая еженедельные короткие рапорты через Тристано или Джозефа крайне сухо и торопливо, хотя подготовка сообщений все же вынуждала его собирать — или измышлять — какую-то информацию. Очень скоро он убедился, что Тео Селмер не намерен противоречить его минималистской концепции труда.

Когда они подошли к западному блокгаузу, день уже клонился к вечеру и багровое солнце готовилось нырнуть в океан на глазах у зрителей. Арбогаст вошел в блокгауз и вернулся с небольшим магнитофоном и коробкой катушек.

— Камерная музыка, — объявил он, — больше всего подходит к закатам.

Он выбрал квартет Шуберта и вставил катушку в магнитофон. Это был небольшой итальянский магнитофончик скверного качества, из белой пластмассы, с разноцветными клавишами, придававшими ему вид детской игрушки. Арбогаст нажал на зеленую клавишу. Из магнитофона полилась медленная, слегка расплывчатая музыка; низкая мощность аппарата не позволяла различать отдельные партии инструментов, однако, несмотря на плавающий звук, в целом квартет звучал вполне адекватно.

— Звук довольно скверный, — сказал Арбогаст, — но, чтобы создать настроение, мне хватает.

Они наблюдали, как светило приближается к своему отражению в воде, сливается с ним, сплющивается и тает; вот оно уже исчезло, и его последние лучи блеснули из-за горизонта, с другой стороны земной сферы, и тут же угасли. Настал промежуточный миг между днем и ночью, или, как говорят французы, между собакой и волком — неустойчивый миг, безучастная, ускользающая метаморфоза света. Казалось, пространство суживалось и сгущалось, словно загоняя людей и предметы в какой-то темный коридор, слишком узкий для них, и все же его невозможно было избежать, и приходилось волей-неволей вступать в этот тесный проход — чисто абстрактный, воплощенный в отрезке времени, против которого бессмысленно бороться, которое нельзя ни увидеть, ни потрогать, ни взять, ни оттолкнуть.

Наступившая темнота положила конец тягостным минутам сумерек. Ночь распростерлась над землей так же властно, как минувший день, затопила ее мраком, как приливная волна, требуя всего лишь легкого усилия, чуть другого душевного настроя, чтобы свыкнуться с нею. Черный океан теперь омывал скалы с мягкой, почти материнской заботой, в его стихии сглаживались самые острые углы.

— Ночь смягчает все, — сказал Селмер, когда Шуберт смолк. — Единственный раз, когда мне пришлось убивать людей, я сделал это среди ночи. Не думаю, что я смог бы совершить это в другое время.

— Неужели вы кого-то убили? — воскликнул Арбогаст, перематывая катушку. — Надо же, а мне ничего не сказали.

И Селмер поведал, ему историю про трех американцев.

— Это было не так уж и трудно, — заключил он.

— На свете вообще нет ничего трудного, — изрек Арбогаст. — Вот и здесь то же самое. Достаточно просто сидеть и ждать.

— Ждать чего?

— Ну не знаю... К примеру, нападения Гутмана.

— И если он нападет, тогда что?

— Увидим. Посмотрим и увидим, что можно сделать.

— А что еще?

— Да ничего, — ответил Арбогаст. — Хотя... Есть одна проблема: я уверен, что где-то на этом острове запрятан склад оружия, старого оружия, еще времен войны. Оружие или взрывчатка, точно не знаю. Но, похоже, здесь должны быть тонны этого добра. Хотите помочь мне искать склад? Вы представляете, что можно сделать с тоннами взрывчатки? — добавил он игривым тоном.

Тео рассмеялся. Музыка смолкла. Магнитофонная катушка вертелась вхолостую, как ненормальная. Арбогаст нажал на голубую клавишу, и машина утихомирилась.

Теперь мрак сделался совсем непроницаемым. Они встали и отправились спать.

21

Рассел сошел с трапа самолета и втянул в себя океанский воздух. Стюардесса проводила его до выхода из аэропорта, где кто-то другой молча взял его за локоть, довел до машины и предложил сесть в нее. Рассел узнал голос Бака и подчинился.

Машина тронулась; Рассел сидел один на заднем сиденье. Исследовав кончиками пальцев окружающее пространство, он установил, что внутренние ручки на дверцах сняты, окна подняты, а от водителя его отделяет толстое стекло с мелкими дырочками. Бак включил радио, которое сообщало местные новости на фоне мелодии «Бич Бойз». Рассел постучал в перегородку, Бак приглушил радио.

— Какого цвета эта машина?

— В машине самое главное не цвет, а мотор, — ответил прагматичный Бак.

— Заезженный «плимут», мотор — шесть лошадиных сил, — предположил Рассел.

— Ну у вас и слух! — восхитился Бак.