— О чем вы? — спросили его.

— Э-э… Вообще-то нет. Вообще-то насчет социалки — это я сам сочинил, — признался Феликс. — Сценарий был не закончен. И перед встречей с Будини мне пришлось его срочно дописывать.

— А, ну тогда понятно! — скривилась Софи. — То-то мне сразу бросилось в глаза, что концовка у истории совершенно идиотская.

— О женщине, — сказал Поль, — вы говорили о женщине. Я знаю одну, может быть, она...

— Спасибо за комплимент, — обиженно отозвался Феликс.

К его дивану мгновенно придвинулись стулья.

— Постойте, — вмешалась Мари-Жо. — Выходит, преступник — Эмиль?

— Кто такая? — спросили его.

— Возможно, — пожал плечами Феликс. — Во всяком случае, он наверняка знал, кто виновник похищений, иначе не смог бы так точно предсказать развитие событий.

— Почему же тогда он его не разоблачил?

23

— Потому что у него в руках оказался великолепный сюжет, — предположил Феликс. — Для человека, вышвырнутого из мира кино, это слишком большое искушение.

В воскресенье утром Вера встала пораньше: она собиралась пойти на улицу Дарю, в русскую церковь, чей купол виден издали, со стороны улицы Петра Великого. Сидячих мест в церкви не было, и во время нескончаемо длинной службы молящимся приходилось часами стоять на ногах, созерцая таинственный ритуал, проходивший в сопровождении невидимого публике хора; его ангельские голоса вели мелодию, скандируя ударные слова. Декорация алтарной части включала в себя три двери, которые непрерывно открывались и закрывались. Целая команда священников, дьяконов и служек исполняла привычный, сыгранный балет, слегка напоминавший беготню ресторанных официантов. Четверо сгорбленных старичков в темной светской одежде, с висящими на шее табличками с русскими надписями, ходили взад-вперед по церкви между молящимися, держа в руках ивовые корзинки для сбора милостыни; их извилистый маршрут напоминал змеиный след.

— Да уж, вы с ним поняли друг друга! — съязвила Софи. — Скажи, а что, все сценаристы такие беспринципные создания или это совпадение?

— Прошу прощения, что прерываю ваши нежности, — обеспокоенно произнесла Мари-Жо. — Вам не кажется странным, что Зои уже минут десять не слышно? Это нормально?

Хотя Вера нерегулярно посещала воскресные службы, она время от времени замечала в толпе собравшихся нескольких завсегдатаев, например одного старца во фраке, тощего и прямого, как палка, с жестами автомата и с черной повязкой на глазу. Казалось, он вот-вот вытащит из-под жилета свой пистолет ординарца и засунет ствол в ухо. Или несколько дам крайне преклонного возраста, с жеманными манерами, в вуальках, — эти словно восставали из гроба, чтобы явиться на воскресную службу. Приходили также дряхлые бывшие танцоры с балетными талиями, бойкие и юркие детишки, какие-то вовсе непонятные личности и, наконец, любители вроде нее.

— За последний год это случается впервые, — ответил Феликс.



Выходя из церкви — как правило, задолго до конца службы, Вера неизменно окуналась все в тот же ледяной воскресной холод, ибо наведывалась сюда только зимой: в летнее время она предпочитала мечети. Воскресная стужа властно вторгалась в жизнь города, злоупотребляя своими правами, накладывая свою печать на фасады домов, на лица прохожих и даже на звуки, не говоря уж о сгущенном до удушья воздухе. Мало того, не ограничиваясь предметами, доступными глазу, она еще и завоевывала пространство, разделяющее эти предметы, устанавливая меж ними некие отстраненные, холодные и церемонные отношения. Почти все магазины были закрыты; в остальных сквозь стекла узких витрин можно было разглядеть где серые сморщенные пирожные, где тонкие бежевые брошюрки. Тротуары пустовали, двери не раскрывались, редкие машины катили по шоссе медленно и бесшумно. В общем, вокруг церкви простиралась настоящая Сибирь.

Из записок инспектора Галашю

Дело о \"Приюте Святого Луки\". Применение статистической шкалы Галашю.

Вера шагала по улице, еще не расставшись с особенным душевным настроем. Присутствие на этой церемонии, как, впрочем, и на любой другой религиозной службе, всегда воздействовало на нее, на все ее тело, на мысли, на ощущение самой себя, как дурман, словно она наглоталась галлюциногенных грибов. Вполне вероятно, что она и посещала-то все эти культовые мероприятия лишь для того, чтобы по выходе из храма в течение нескольких часов наслаждаться ощущением пустоты в мозге и сердце, чувствовать, как ее тело обретает редкостное состояние идеального равновесия, строгой гармонии, абсолюта и небытия. Может быть, отрешенность церковных хоров, скрытых от глаз, с их небесными, чистыми гимнами, звучащими в такт ритуальным жестам бородатых старцев-священников в золоченых ризах, как раз и способствовала возникновению этой пустоты в ее душе, пустоты благостной, без падений, без драм, без опасностей, подобной дурманному забытью курильщика опиума; да, скорее всего, именно так.

Гипотеза \"Феликс Зак\" (индекс виновности — 75 %).

Доводы за. Утверждает, что \"Приют страха\" написал Эмиль Гаригет, но кто докажет, что это правда? Не исключено, что сценарий сочинил сам Феликс, с самого начала лгавший всем и каждому.

И когда это приятная, обволакивающая пустота исчезала, когда в ней самой и вокруг нее вещи вновь обретали свои реальные очертания, объем и вес, она все еще медлила признавать их появление — постепенное, едва заметное, словно они возникали из уходящего к горизонту моря или из клочьев тающего тумана. И только когда реальная действительность окончательно вступала в свои права, Вера возвращалась домой.

Доводы против. Бесхарактерный, пугливый, безобидный тип.

Однако сегодня она домой не пошла. Одна мысль о том, что ей придется лечь в разоренную постель, ужасала ее. Она решила прогуляться до своего квартала пешком и провести на улице как можно больше времени, не слишком, впрочем, удаляясь от дома, вернее, от временного пристанища, расположенного на узенькой улочке между Сеной и площадью Бастилии. Идти туда пешком пришлось бы довольно долго. И Вера пошла.

Исследование профиля виновности № 5: \"Преступник — рохля\".

Она направилась к Сене, завернув по пути на площадь Согласия; этот плоский безлюдный простор, усеянный разностильными памятниками и как бы лежащий в чаше амфитеатра, чьи застроенные высоты маячили вдали, неизменно вызывал у нее род головокружения, легкого и приятного, подобного тому, какое испытываешь в открытом море, поднявшись на палубу корабля после блужданий в его темном чреве. Затем она вышла на берег реки и неторопливо побрела вверх по течению, разглядывая все девять мостов, отделявших ее от дома. Набережные были пустынны в той же мере, что и улицы. Собаки справляли там нужду и с тявканьем тащили за собой на поводке хозяев. У парапетов стояли парочки, замерев то ли во взаимном обожании, то ли в ссоре, ненормальные рыболовы, укутанные в шерстяные одежки, и, конечно, какие-то непонятные личности и любители этих мест. Некоторые отрезки набережных были отведены под автостоянки; в таких случаях Вере приходилось подниматься на уровень городских мостовых, расставаясь на несколько минут с темным потоком, медленно струившимся у ее ног. Прошло немало времени, прежде чем она попала в свой квартал, — долгого, застывшего в холоде времени, как будто холод и время слились в единую, абсолютную субстанцию, в равной мере отвечавшую и за метеорологию, и за протяженность часов.

В 36 % детективных романов преступником оказывается второстепенный персонаж, которого никто не подозревает. Он прикидывается робким, симулирует аутизм или инвалидность и наносит удары исподтишка, попутно аккумулируя читательские симпатии. Обычно его выдает крохотная деталь, упомянутая на последней странице, и он выходит сухим из воды, выставляя ведущего расследование полицейского дураком (что само по себе отвратительно).

Вывод. Не следует доверять простачкам.

Дойдя до бульвара Генриха IV, она почувствовала, что голодна, поискала открытый магазин, вошла в пустую бакалейную лавку, где ее встретил хозяин — выходец из Магриба, облаченный в серый нейлоновый халат.



— Здравствуйте, месье, — сказала Вера. — Я хотела бы купить апельсины. Один фунт, пожалуйста.

Среда 21 апреля, 1830 — улица Муфтар

— Взяли бы уж сразу килограмм, — посоветовал магрибец, — не так уж они и дороги.

Загадка молчания Зои открылась, когда Софи, Мари-Жо и Феликс заглянули на кухню. Ребенок совершал гастрономическое открытие, угощаясь \"Деликатесными крокетами\" Красуцкого. Взрослые с облегчением вздохнули и вернулись к разговору, предварительно перетащив Зою в повышенной безопасности манеж ручной работы производства Бирмы (известный также как \"тюрьма\").

— Я знаю, — ответила Вера, — но я одна.

— А отчего он умер-то, твой Эмиль? — поинтересовалась Мари-Жо.

Магрибец жестом изобразил покорность судьбе.

— Сердечный приступ. Если, конечно, верить консьержке. Ей позвонил врач из неотложки. А почему ты спрашиваешь?

— Я тоже, — сказал он, — я тоже один.

— Если Эмиль знал, кто преступник… Представь себе, вдруг этому типу стало известно, что Эмиль пишет сценарий…

— Ты хочешь сказать, что его убили? — встрепенулась Софи.

Они обменялись симметричной печальной улыбкой по обе стороны кассы, распрощались, затем Вера взяла свой пакет и вышла. Она шагала по бульвару куда глаза глядят, чистя на ходу апельсин. Разорванная оранжевая шкурка брызгалась горьким, бесцветным, липким соком, леденившим ей пальцы. Вере вдруг стало очень холодно. Большой темный бар на ее пути призывно открывал перед ней двери.

— Это могло быть замаскированное убийство, — объяснила Мари-Жо. — Пожарные постоянно сталкиваются с подобными случаями. Обычно бабулька пытается нас убедить, что ее дедулька совершенно случайно наткнулся на набор кухонных ножей. Но иногда попадаются и более изобретательные варианты.

— Я могу узнать у полицейских, что они об этом думают, — предложил Феликс.

Войдя, она села в глубине зала на банкетку из красноватого кожзаменителя, за квадратный столик, на котором стояли желтая латунная пепельница и пустая кофейная чашка. В баре тоже было пусто. Парень за стойкой в ожидании клиентов лениво занимался своими обычными делами, расставляя шеренги бокалов, которые ему скоро придется наполнять, полоскать, снова наполнять и снова полоскать, и так без конца, до самой ночи. Телефон издал два резких звонка, отдавшихся в пустом зале тревожным эхом. Бармен снял трубку и забормотал в нее что-то утвердительное почти неслышным шепотом, восстанавливая таким образом недавнее звуковое спокойствие.

— А ты что, должен опять с ними встречаться?

Вера писала Полю. Иногда пепел с ее сигареты падал на белый листок, и она смахивала его ребром ладони, слегка размазывая, отчего на листе образовались полукруглые серые разводы. Между делом она разглядывала зал бара, жесткие пластиковые стулья, свой чуть колченогий столик, который пошатывался, мешая писать (так, что ей приходилось подпирать коленом его железную ножку, и холод металла пронизывал ткань ее чулка), лампы, двух пожилых клиентов в шарфах, затеявших разговор с барменом (можно было расслышать обрывки беседы), самого бармена, уставившегося в пространство, и еще множество разных вещей того же порядка — в беспорядке.

— Они попросили меня завтра утром, до похорон Эмиля, приехать в \"Приют Святого Луки\". Говорят, директор хочет со мной познакомиться.

Дверь бара открылась, вошел человек с тощей стопкой конвертов в руке. Большие зеленые очки, скрывавшие верхнюю половину его лица, держались на широкой розовой резинке, грязной, как старая повязка. Он обошел весь зал, в том числе и заднюю его часть, разложил свои конверты на трех-четырех занятых столиках, потом направился к стойке и ткнул пальцем в сторону кофеварки. Бармен нажал на кнопки, и несколько капель черной жидкости брызнули в чашку зеленого вагонного цвета.

— Зачем? — удивилась Мари-Жо.

— Наверное, им нужна моя помощь в раскрытии преступления…

Не прикасаясь к конверту, Вера изогнулась, чтобы прочесть надпись, сделанную по трафарету бледно-голубыми буквами в расплывчатой рамочке:

— Ты — и в роли детектива! — насмешливо произнесла Софи. — Уж лучше бы ко мне обратились. Я вполне могу привести туда свой четвертый класс технического профиля[10], например, устроить открытый урок на тему \"Обогащение личности в контакте со старшим поколением\". И заодно потихоньку разнюхать, что там и как.

Глухонемой от рождения

— Бедные старички… — улыбнулась Мари-Жо. — Они ведь пережили войну. Тебе не кажется, что они заслужили немного покоя?

Послание судьбы

— Четвертый класс? Техники? — задумчиво повторил Феликс. — Это, случайно, не те, которые бросили сторожа в ров со львами, когда ты водила их в зоопарк?

5 франков

— Это было чисто языковое недоразумение! — возмутилась Софи. — Им рассказали, что \"сторожа кормят животных\", и они думали, что совершают благое дело!

Она вернулась к своему занятию, подробно описывая явление немого и постепенный приток клиентов в бар, вызванный, без сомнения, близящимся обеденным временем.

— Н-да? А ты не боишься, что \"обогащение в контакте со старшим поколением\" они воспримут как призыв обчистить старикам карманы?

— Вечно ты все выворачиваешь наизнанку! Подростки нуждаются в нашем доверии! Общение с пожилыми людьми способно многое им дать!

Итак, близилось обеденное время, и бар оживлялся. какой-то парень включил флиппер; стальной шарик метался по наклонной плоскости, с приглушенным звоном ударяясь на своем пути о многочисленные упругие воротца, которые отбрасывали его во все стороны, вызывая новые, самые различные столкновения, звоночки разной высоты или серии щелчков, резких, как порывы ветра; вся эта полифония время от времени прерывалась чем-то вроде мягкого взрыва, объявлявшего о выигрыше бесплатной партии, или довольным ревом молодого игрока в тот момент, когда на голубом фоне загоралась надпись лиловыми буквами «Same player shoots again»[7]. На стойку сыпались монеты, некоторые из них бесконечно долго вращались вокруг собственной оси. Музыкальный автомат, едва его включали, обрушивал на зал громкую назойливую долбежку. Шум голосов, стук предметов, телефонные звонки и разговоры становились все громче и громче по мере того, как бар заполнялся людьми; иногда их перекрывал свист пара, который бармен выпускал из кофеварки, словно машинист паровоза, напоминая в этой суматохе о своем присутствии, о своем могуществе. Все эти звуки сливались в общий равномерный гул, слегка напоминавший об оркестровой яме. Вера подчеркнула две строки, вымарала четыре слова и поставила точку. Потом допила вторую чашку кофе, порылась в сумке, бросила на стол мелочь и перечитала написанное.

— О да! Посмотрят на этих маразматиков, глядишь, на минуту-другую притихнут.

В общем-то, письмо предназначалось не Полю. Поль был всего лишь предлогом для того, чтобы писать это письмо, как само письмо было предлогом для чего-то другого. Кроме того, он уже десять дней как исчез, не оставив ни адреса, ни записки. Был Поль — и весь вышел. Такое с ним и раньше иногда случалось. Вера сложила письмо вчетверо, бросила в сумку и посидела еще минутку, прислушиваясь к разговору соседней парочки — банальному, идущему по кругу и довольно-таки унылому; такие разговоры может вести любая парочка в любое зимнее воскресенье в любом баре между Сеной и площадью Бастилии.

— Как ты можешь говорить такие гадости? Старики — это наша память!

— Угу. Вот как раз с памятью у них полный блеск.

Встав, Вера собрала вещи, валявшиеся на столике, и сложила их в сумку. В тот миг когда она нагнулась, чтобы взять пальто, она заметила коричневый конверт, все еще лежавший на столе. Поколебавшись, она взглянула на стойку; посланца судьбы возле нее уже не было. «Бедняга, — подумала она, — глухонемой, да еще и забывчивый». Ей захотелось взять конверт, но было стыдно. Она огляделась. Никто не обращал на нее внимания. Бармен наполнял и полоскал бокалы. Молодой игрок усердно гонял шарик по флипперу. Соседняя парочка занялась вытиранием лужи: попытавшись целоваться через столик, влюбленные опрокинули стакан мятного напитка. Вера быстро сунула конверт в сумку.

— Не все разделяют твое презрительное отношение к старости!

Выйдя из бара, она медленно дошла до площади Бастилии и нерешительно приостановилась у входа в метро, не зная, что делать дальше. Воспоминание о разоренной постели все еще удерживало ее от возвращения домой. Она подумала: а не сходить ли в гости — к кому угодно, к любому знакомому, лишь бы он был свободен. Вот и повод для визита, как Поль был поводом для письма. Эскалатор у ее ног медленно вращался вкруговую. Она раскрыла сумочку, порылась в ней, ища записную книжку с адресами, и вдруг наткнулась на конверт глухонемого, о котором напрочь забыла. Обрадовавшись этому источнику дополнительного развлечения, каким бы глупым оно ни выглядело, она распечатала конверт. Внутри был маленький, сложенный вдвое листочек из блокнота, исписанный тонким, довольно изящным почерком. Вера узнала его: это был почерк Поля.

— Ну ясное дело. Ладно, поговорим об этом, когда ты сама превратишься в старуху.



В первый момент она застыла, не в силах шевельнуться и только широко раскрыв глаза. Потом быстро пробежала записку, прочла еще раз, медленнее, перечитала еще несколько раз. Сложила листок, тут же опять развернула и перечитала снова. Вслед за чем открыла сумку, проверила, лежит ли там чековая книжка, и повернулась лицом в жиденькой струйке машин, остановившихся на красный свет. Как раз рядом с ней стояло такси — «мерседес» песочного цвета. Вера бросилась в машину.

КиноБ-блог — Разглагольствования Доктора Зет

— В аэропорт Руасси, — сказала она, задыхаясь, в точности как говорят героини кинобоевиков.

Дорогие друЗья киноманы! Приветик! Раз уж сегодня вы решились расслабиться в моем блоге вместо того чтобы, воспользовавшись снижением процентной ставки, вкладывать средства в недвижимость, что скажете насчет моего предложения вскрыть зомби (ням-ням)?

Шофер включил счетчик, светофор сменил красный огонь на зеленый, и такси плавно отъехало от тротуара — в точности, как машины в кинобоевиках.

Кровь, гной, разложившаяся плоть… Большинство зрителей единодушно вынесут обвинительный приговор: зомби — мерзость. Каждый предпочтет этим живым трупам романтика Дракулу, одержимого ученого Франкенштейна или сексапильных ведьмочек, которым злобные инквизиторы прижигают соски каленым железом. И их можно понять (особенно насчет ведьминых сосков), но давайте попробуем взглянуть на вещи немного шире. Почему фильмы о зомби внушают нам такой страх? Потому что они акцентируют наше внимание на той стороне жизни, которой нам хотелось бы избежать. На старости.

24

«Плимут» мчался через предместья Брисбена. Бак сидел за рулем, Раф дремал рядом. Гутман и Рассел занимали заднее сиденье. Все четверо обливались потом, каждый на свой манер.

Ведь что такое истории про зомби, как не страшилка про нападение на беззаботную юность старческого одряхления? Кого в этих фильмах пожирают зомби? Ошеломленных молодых сопляков, занятых пивокуплением (распитием спиртных напитков и совокуплением одновременно). Все парни всегда — настоящие атлеты, все девицы — с пышной грудью, то есть они самим фактом своего существования наносят оскорбление понятию быстротекущего времени. Но тут-то это самое время их и настигает! Оно является к ним под видом оживших мертвяков, и от их юности и красоты остается один пшик. Вы замечали, что в этих фильмах спортивные ребята никогда не могут удрать от полуразложившихся трупов, передвигающихся со скоростью три метра в час? О чем это говорит? Только о том, что убежать от пожирающего нас времени невозможно.

Вывод: люди отворачиваются от тематики зомби в кино не потому, что им противно, а потому, что чуют в ней слишком глубокую метафизику.

Рассел опустил стекло, и удушливая раскаленная воздушная лава хлынула в окно машины, перебив ему дыхание. Горячий воздух нещадно обжигал лицо, мешая набрать в легкие хоть малую толику кислорода, но Рассел, задыхаясь, мужественно терпел этот шквал, в гуще которого смог различить знакомые запахи и обнаружить незнакомые; все они сливались в сложный ароматический коктейль, доселе ему не встречавшийся, — аромат Австралии. Его информация о чужих странах основывалась главным образом именно на запахах, создавая чисто обонятельное представление о том или ином географическом пространстве. Нужно ли говорить, что представление это мало соответствовало традиционным сведениям о континентах и народах, преподаваемым в школе.

Хотя так сразу и не скажешь.

Последние строения предместья исчезли позади, уступив место плоскому монотонному ландшафту: теперь по обе стороны дороги тянулись поля или невспаханная земля, а поодаль, на горизонте, виднелись скопления какой-то растительности, которая могла сойти за рощицы. «Плимут» покрыл еще сотню километров, после чего Гутман указал вперед: там был поворот направо.



Комментарии

Они свернули на узкую, кое-как заасфальтированную дорогу, неуверенно петлявшую среди выжженных полей. Бак снизил скорость, осторожно лавируя между ухабами. Через несколько километров дорога нырнула в чащобу непроходимого кустарника, трав и подлеска, превратившись в извилистую земляную тропу; «плимут» с трудом продирался вперед по двум глубоким колеям, в общем-то, и представлявшим эту дорогу, так как все остальное — и середина, и обочины — сплошь заросло колючей ежевикой и древовидными лианами. В машине было слышно, как они трутся о днище, хлещут по колесам, царапают эмаль на крыльях. Вырулив из очередного виража, Бак внезапно затормозил; Раф повернулся к Гутману.

Комментарий № 1 — Диджей Барон

слыш др Зет я от тя тащусь тока кончай курить траву када постишь

— Там, впереди, поваленное дерево. Что будем делать?

Комментарий № 2 — Godzilla34

Гутман опустил стекло и что-то крикнул в сторону зарослей, откуда вдруг выскочило полдесятка канаков в драных гимнастерках и длинных шортах цвета хаки. Они сноровисто расчистили путь, и «плимут» двинулся дальше.

Я прекрасно знал одного зомби, который вел у нас в выпускном классе математику. С тех пор прошло сорок лет, но я все еще просыпаюсь в холодном поту, если он мне приснится.

После этой остановки состояние дороги несколько улучшилось. Через каждые сто метров на обочине стоял по стойке «смирно» канак в хаки, с оружием за поясом шортов. Наконец машина вырулила на площадку, где располагалось что-то вроде запущенного военного лагеря. На расчищенной от леса поляне стояли несколько больших палаток и барак из листового железа. Бак остановился возле этого строения, откуда выбежали еще два канака, чьи обвислые мундиры отличались от других лишь халтурно пришитыми офицерскими галунами. Пассажиры выбрались из «плимута», и Каспер Гутман представил друг другу хозяев и гостей, сообщив имя, качества и характеристики каждого.

Комментарий № 3 — Жоржетта-в-любви

Бывшая цветущая девушка ищет увлеченного садовода, желающего возродить к жизни дремлющую под паром почву. (За неимением такового — пришлите рецепт сливового торта по-норвежски.)

Главная характерная черта самого Гутмана заключалась в его сверхъестественной тучности. Это необычайно грузное, широкое, массивное тело на первый взгляд производило впечатление чего-то искусственного, подставного: трудно было представить себе, что эту просторную оболочку из кожи заполняют обычные внутренние органы, только ненормальных, гипертрофированных размеров, — так и чудилось, что к ним добавлены еще какие-то дополнительные. Однако, несмотря на прискорбную морфологию, его лицо было не лишено выразительности, а в глазах поблескивал хитрый огонек. Он походил на актера Сиднея Гринстрита в роли одного киногероя, по странному совпадению носившего имя Каспера Гутмана. Как и этот последний, наш герой отличался определенным внешним лоском. Правда, он жевал сигару с размочаленным кончиком, то и дело выплевывая ошметки листьев, но эта неэлегантная деталь, казалось, только подчеркивала безупречную белизну манжет и воротничка его рубашки, причем из-под воротника спускался вниз шелковый галстук, закрепленный позолоченной булавкой, а в манжетах виднелись запонки, подобранные в тон булавке. И, хотя он потел обильнее всех остальных и непрерывно вытирал лоб платком, ни одно влажное пятно не оскверняло его светлый костюм.

Комментарий № 4 — Диджей Барон

слыш бапка шли фотку я от тя чесно прусь

Покончив с представлениями, они вошли в барак, чьи металлические стены усугубляли жару, а следственно, и потоотделение. Один из офицеров-канаков отвел Гутмана в сторонку и обрушил на него целый каскад жалоб, касавшихся боеприпасов. В это время второй суетился возле газовой плитки, намереваясь вскипятить воду. Первый офицер объяснялся на местном наречии, выпаливая целыми очередями длинные фразы, в которых то и дело проскакивали знакомые названия видов оружия. Второй пришел ему на подмогу. Разливая с сокрушенной миной кипяток по стаканам, куда он чуть ли не до краев насыпал растворимого кофе, он одновременно взывал к Баку, Рафу и Расселу, умоляя их разъяснить Гутману насущную необходимость обновления здешнего арсенала. Но они молчали, видя, что молчит толстяк. Рассел отказался от предложенного напитка, а Раф и Бак не отказались, взяли горячие стаканы, откуда валил густой пар, и склонили над ними взмокшие лбы.

Комментарий № 3 — Ванина

Наконец Каспер Гутман привел в движение свои ладони, сделав умиротворяющий усталый жест. Выйдя из барака, он достал из багажника «плимута» длинноствольный пистолет-пулемет системы «кольт», вернулся назад и без единого слова выложил его на стол. Офицеры задрожали от восторга при виде зловещего оружия, похожего одновременно на акулу и на орудие убийства акул. Растопырив пару раз толстые пальцы, Гутман посулил им целых два десятка таких «машинок». В ознаменование этого события офицер, ответственный за напитки, вытащил из металлического шкафчика бутылку Aquavita, початую и неожиданную, и, никого не спрашивая, наполнил стаканы. Резкий запах тмина сплетался с запахами растворимого кофе и раскаленного железа. Тем временем Гутман разъяснил офицерам, что оружие дается им не в подарок, а в обмен, и сообщил, чего ждет с их стороны. Офицеры выслушали, кивнули, исчезли.

Ку-ку, я есть подружка от Саманты, иметь 20 лет, и я очень-очень грустить, кап-кап. Приходи мне утешать номер 0800696969 (69,69 евро/мин.).



Вернулись они в сопровождении парня лет двадцати, которого представили как Армстронга Джонса. В отличие от других членов группы, почти исключительно канаков, у Армстронга Джонса была очень светлая кожа, почти белые волосы, а его пухлое лицо усеивало множество рыжих веснушек. Казалось, он не слышит, о чем толкуют в бараке, — он беззвучно говорил сквозь зубы сам с собой, непрерывно сплетая и потирая пальцы. Его глаза, подвижные, но лишенные осмысленного выражения, бегали по окружающим предметам, не задерживаясь ни на одном из них; взгляд этого человека был явно обращен внутрь, концентрировался на самом себе. Он не сказал новоприбывшим ни слова и, хотя было ясно, что предметом обмена избрали именно его, с полнейшим безразличием отнесся к торговле, которая велась вокруг.

Рекламная пауза

Офицеры щедро изливали похвалы в адрес Армстронга Джонса. Они восторженно описывали его талант в метании ножей, идеальное владение огнестрельным оружием, потрясающие навыки рукопашной борьбы, искусство ориентирования на местности, острую наблюдательность и, наконец, сверхъестественную находчивость в нештатных ситуациях. Гутман скептически оглядел альбиноса и повернулся к Баку и Рафу как к экспертам. Раф молчал, Бак покривился, потом все-таки рискнул высказаться:

Цель: поддержка издательского сектора в период кризиса.

— Вид у него какой-то сонный...

Благодарим за понимание.

Мадам, месье!

Не успел Бак закончить свою критическую ремарку, как Армстронг Джонс бросился на него, развернул на сто восемьдесят градусов, выкрутил руку, едва не сломав ее, и стиснул так, что тот и шевельнуться не мог, тем более что к его горлу было приставлено длинное тонкое лезвие ножа, непонятно откуда взявшегося. Рассел по звукам восстановил сцену и почтительно присвистнул сквозь зубы. Пока Бак, скрючившись в железных руках альбиноса, умолял офицеров скомандовать отбой, Армстронг Джонс усиливал хватку, по-прежнему беззвучно бормоча что-то себе под нос и обводя пустыми глазами стены из волнистого железа. Гутман с минуту смотрел на эту сцепленную парочку, потом взглядом спросил совета у Рафа. Тот кивнул. Толстяк повернулся к офицерам.

У вас все болит? Люди говорят с вами, повышая голос? Раньше все было намного лучше, не так ли? Что ж, к чему отрицать очевидное: вы постарели. И это, увы, необратимо. Но не спешите впадать в панику! У нас есть для вас чудо-средство (потому что старики — наши друзья).

— Ладно, он нам подходит.

И сказал Армстронгу Джонсу:

Легкое, простое в применении, удобной формы, оно станет вашим постоянным надежным спутником. Препарат выпускается в цветовой гамме трех оттенков: темно-синего, иссиня-черного и черного с синевой. Его строгая и элегантная эстетика наверняка вызовет завистливые взгляды ваших родных и близких. Предлагаются три вида упаковки — по цене 92, 133 и 428 евро — на любой кошелек.

— Прекрасно. Теперь можете его отпустить.

Транкилизак-500

Армстронг Джонс бросил на него испуганный взгляд, обхватил Бака еще крепче и слегка нажал на лезвие, касавшееся его дрожащего кадыка. Бак в ужасе завизжал, как поросенок под ножом мясника. Один из офицеров выкрикнул какое-то канакское слово, видимо, аналог приказа, и альбинос так же мгновенно освободил скрученное тело Бака, вернулся на прежнее место и снова впал в прострацию аутиста.

Разработка лаборатории \"Кыскысстикс\"

Принимать по утрам, измельчив и смешав с овощным пюре.

— Он понимает только нас, — объяснили офицеры; они торжествовали, хотя и были слегка смущены. — Похоже, он знает ваш язык, но слушается только приказов на канакском. Хотя не говорит ни на том, ни на другом. Вообще никогда не говорит. Одно слово — дикарь.

С нашим чудо-препаратом вы будете уверенно смотреть в будущее.

— Да, — согласился Гутман, — у него вид дикаря. Можно посмотреть его в деле?

Он покончит с вашими заботами.

Они вышли из барака. Офицеры собрали людей, и Армстронг Джонс вновь продемонстрировал свои агрессивные ухватки, с полнейшим бесстрастием и так же успешно одержав верх над всеми без исключения противниками. Большинство солдат вступали в эту игру с веселым смирением, видимо, заранее зная результат встречи. Сознание собственного бессилия перед этим немым борцом заставляло их, из фатализма или ради экономии сил, покорно давать ему выкручивать себе руки и ноги, а затем быстренько признавать себя побежденными. Но офицеры желали показать честный бой: они выставили против Армстронга Джонса группу из троих отборных наемников, самых мускулистых и самых неподатливых. Альбинос одержал победу с той же легкостью, что и в предыдущих раундах, как будто явная пустота его рассудка окупалась способностью сконцентрироваться лишь для одного — молниеносного техничного боя. По окончании рукопашных схваток зрителям продемонстрировали умение Армстронга Джонса обращаться с различными типами оружия; оно не уступало тому, что они уже видели.

Он с корнем выполет все ваши нейроны.

Гутман восхитился, подтвердил свое согласие и обещал офицерам за Армстронга Джонса все что они пожелают. Затем он приказал подготовить его к скорейшей отправке на остров. Офицеры не скрывали удовлетворения, более того — похоже, они очень радовались возможности избавиться от Армстронга Джонса: каким бы прекрасным бойцом он ни был, у него наверняка возникали проблемы в общении с другими наемниками, которые, не обладая его виртуозными навыками драки, все-таки отличались более нормальным психическим развитием. Кроме того, обещание скорой доставки пулеметов, видимо, мгновенно облетело весь лагерь, ибо, когда «плимут» тронулся в обратный путь, три десятка собравшихся проводили его счастливыми улыбками и громкими аплодисментами. Сотрясаясь всем корпусом, «плимут» полз по ухабистой тропе, а его седоки профессиональным тоном обсуждали подвиги психованного наемника.

Подумайте, как это просто. Подумайте о транки-лизаке.

И больше не думайте.

25

Солнце уже близилось к зениту, осыпая остров первыми своими жгучими стрелами и возвещая его сумчатым обитателям, что им самое время нырнуть в гущу древесной листвы и дремать там до вечера. Поля долго будить не пришлось, так как Джозеф, едва поднявшись, всегда развивал бурную деятельность. Тристано спал поодаль, в углу комнаты, устроив себе там нечто вроде алькова, и Поль отметил, что Джозеф уважал его покой, стараясь не превышать определенный уровень шума и особенно осторожно двигаясь рядом с его закутком.

Джозеф вскипятил воду. Поль приготовил кофе и вышел из здания, оторвав по пути пару бананов с попавшейся под руку грозди. Жара становилась уже почти невыносимой. Поль чуточку хромал — в общем-то, для блезира, потому что нога уже почти не болела. Он сел наземь, прислонясь спиной к стволу дерева, и принялся медленно поедать бананы, машинально макая их в кофе. Потом посидел еще немного, разглядывая окрестности; они ему понравились. Солнце на крутом подъеме насквозь пронизало листья и прямой наводкой выпалило ему в макушку. Поль передвинулся в тень. Глаза у него слипались. Он задремал.

3

Когда он вынырнул из сонного забытья, его взгляд упал на открытую дверь первого этажа, в черном проеме которой смутно виднелись силуэт маленькой пальмы и первый марш недостроенной лестницы. Из двери вышел Джозеф — без сомнения, только что разбудив Кейна, он начал взбираться по лестнице на второй этаж. Затем в дверях появился и сам Кейн, с полузакрытыми и, конечно, тоже сонными глазами.

\"Требуется катастрофа\"

С плеча изобретателя свисало махровое полотенце, под мышкой было зажато зеркало, а в руках он нес — бережно, почти благоговейно, как мальчик-служка, переносящий из конца в конец алтаря слишком тяжелый для него ковчежец со святыми дарами, — помазок для бритья в чашке с мыльной пеной. Он вышел из замка и побрел куда-то в сторону, так и не заметив Поля в тени древесной кроны. На ходу он легонько взбалтывал помазком пену, и она то оседала, то сгущалась, временами вылезая из чашки и падая белыми хлопьями на почву острова. Полю пришло в голову, что на эту богом забытую землю, не знакомую с большинством достижений современной цивилизации, вряд ли часто брызгали мыльной пеной — скорее всего, это происходило впервые. Не исключено, что и сама почва испытывала при этом неожиданном контакте бурное, потрясающее ощущение новизны.

(Ришар Бальдуччи, 1983)

Байрон Кейн остановился возле дерева, помочился на ствол, но облегчения не почувствовал. Ему было не по себе, как и каждое утро. Ибо каждое утро он ощущал гнетущую усталость в набрякшем, словно налитом свинцом теле и неодолимое желание умереть, или, вернее, исчезнуть вот тут же, прямо на месте, бесследно растворившись в природе. Повесив зеркальце на низкий сучок, он боязливо и бегло взглянул на себя. Вид собственного лица и глаза, упершегося в отражение глаза, вызвал у него тошнотное отвращение, но он попытался преодолеть его. Чтобы совершить процедуру бритья, а значит, неизбежно глядеться в зеркало, ему всякий раз приходилось убеждать себя, что он смотрит на другого человека, что это чья-то неизвестная рука водит помазком по чьему-то неизвестному лицу. Он был на это способен. Ему это удавалось. Иногда, сделав над собой совсем уж невероятное усилие, он мог даже абстрагироваться от самих понятий «бритье», «лицо», «руки». В такие успешные минуты он срезал щетину, глядя на это со стороны, издали, как на абсолютно сторонний процесс, который тем не менее доводил до конца и, более того, ухитрялся при этом не порезаться.

Четверг 22 апреля, 10.00 — \"Приют Святого Луки\"

Он долго намыливал щеки, стараясь покрыть пеной максимум лицевой поверхности, наподобие маски. Потом вынул из кармана бритву и начал снимать эту маску. Он действовал очень аккуратно, обнажая кожу на скулах длинными просеками и даже заботясь о том, чтобы полосы были параллельными. Мало-помалу его настроение улучшалось, а это занятие начало прямо-таки нравиться, как будто оно было единственным дозволенным ему делом, которому он мог отдаться безраздельно, в свое удовольствие. Он наблюдал за отражением в зеркале, как наблюдают за работой механизма, начисто отринув любые соображения, касающиеся собственно бритья, его техники и результатов, требуемых предосторожностей и всегда возможных неприятностей в виде порезов, следя за процессом, как заинтересованный зритель созерцает некую операцию — абстрактную, чистую, нейтральную, лишенную всякого практического смысла, понятную и безупречно выполняемую. Одновременно он вслушивался в легкое поскрипывание лезвия, срезающего волоски под корень, на уровне фолликул: оно звучало мерно и четко, как автомобильный мотор.

Феликс шел обсаженной хризантемами аллеей, что связывала \"Приют Святого Луки\" с городским кладбищем. Он никогда раньше здесь не был, но узнавал буквально все. Свежеотремонтированное в 1932 году главное здание; парк, поросший вековым чертополохом; старичков, трюхающих по дорожкам, поднимая пыль домашними тапочками. Эмиль все описал точно. У Феликса было странное ощущение, что он передвигается внутри киноэкрана.

Закончив, он протер лицо, снимая остатки мыльной пены. Взглянул на сделанное и констатировал небрежность: под правой скулой, с краешка, затаилась крошечная нескошенная лужайка; он решительным взмахом бритвы изничтожил эту строптивую поросль. Потом разобрал бритву, почистил лезвие и сунул его в пергаминовый чехольчик, попутно скрестив взгляд с глазами изобретателя лезвия, чей гордый усатый лик красовался на футляре. Справившись, таким образом, с ежедневной пыткой зеркалом, Байрон Кейн забросил полотенце на плечо и пошел обратно в замок, дабы подвергнуться не менее регулярной пытке завтраком, который, ввиду его мрачного отвращения к еде, ограничивался стаканом горячей воды.

По пути он исподтишка вглядывался в лица пациентов, стараясь держаться от них на некотором отдалении — еще вцепятся в горло, как в \"Холокосте зомби\". Супруги Дефланель, Сюзанна Борниоль, Фердинан Бик — все персонажи сценария обитали здесь. Актеры, да, но настолько безвестные, что даже Феликс никогда не слыхал их имен. Ему все еще не верилось, что в одном из коридоров он столкнется с кем-нибудь из них. Лишь когда на него откуда ни возьмись налетел буйнопомешанный в сутане и начал, брызжа слюной, что-то кричать и потрясать распятием, Феликс признал, что аббат Сен-Фре — не выдумка, а реальность.

В холле мужчина в белом халате о чем-то весело болтал с дежурной, полулежа на ее столе. Заметив Феликса, отиравшего святые плевки аббата, он принял более достойную позу, огладил седые усы и двинулся ему навстречу, протягивая руку для пожатия:

Поль глянул ему вслед, допил остывший кофе и, оставив чашку у подножия дерева, направился к огороду. Он хотел проверить, растет ли там цветная капуста, как утверждал Джозеф. Она действительно там росла. Среди чахлых помидоров зеленели широкие зубчатые листья, из них высовывались круглые молочно-белые головки-соцветия с извилистыми бороздами, чья форма ужасно напоминала мозг. Поль поскреб ногтем одну из головок и принюхался: да, овощ, несомненно, пах цветной капустой, хотя к этому запаху примешивался какой-то неуловимый экзотический элемент, объясняемый, конечно, соединенными усилиями островного гумуса и неожиданного микроклимата, благосклонного к крестоцветным. Поль ощутил зависть к почве острова: сколько же неведомых доселе ощущений выпало на ее долю: и холодное щекочущее касание пушистых хлопьев бритвенной пены, и чисто материнское скрытое содрогание в недрах, где прорастали и ветвились капустные корни. Может быть, эта безлюдная земля, затерянная среди безбрежного океана, жаждала и других вторжений, других новых открытий? Поль сочувственно взглянул на нее и ушел с огорода, пробираясь между растениями бережным, размеренным шагом, после чего направил стопы к морю с единственной целью — совершить моцион.

— Добрый день! Я — профессор Шлокофф — счастливый руководитель этого чудесного заведения. Я могу вам чем-нибудь помочь?

В пятистах метрах от него легкий каяк с балансиром бесшумно пристал к берегу и еще немного прополз по гальке перед тем, как остановиться; гигантские папоротники полностью скрывали его из вида. Армстронг Джонс вытащил из-за пояса пистолет-автомат Astra-400 с длинным узким стволом, спрыгнул на берег и нырнул в густые заросли.

— Меня зовут Феликс Зак.

Поднявшись на второй этаж, Джозеф увидел, что Тристано уже встал и, как всегда, изучает карты, с чашкой кофе в руке.

— Ах вот как? — удивился профессор и подозрительно взглянул на Феликса.

— Девушку вчера вечером доставили в Манилу, — объявил Тристано. — Паркинсон и Пуаре проводили ее до Каролинских островов. Сегодня утром Арбогаст выехал ей навстречу, они будут здесь с минуты на минуту.

— Инспектор Галашю просил меня заехать… — растерялся Феликс. — Мы должны здесь встретиться…

— А эта девушка, — спросил Джозеф, — она ведь подружка Блеза, разве нет?

— Инспектор? — Профессор недовольно поджал губы. В его устах слово \"инспектор\" звучало как название болезни, передающейся половым путем.

— Думаю, да.

— Это я нашел сценарий Эмиля, — выдавил из себя Феликс.

— Странная затея — вызвать свою подругу, чтобы она занялась кем-то другим.

— Эмиля? Ах да, понимаю. — Профессор испустил вздох. — Вы давно обращались к врачу?

— Я? Д-давно… — пробормотал Феликс. — Но при чем тут?..

— Это его дело, — сказал Тристано. — Вернее, их дело.

— У вас есть прививка от столбняка?

— Я…

— Интересно будет увидеть женщину, — вздохнул Джозеф, — давненько я не встречался с женским полом. Изобретатель-то ждет новый паззл, а ему вместо паззла подсунут бабу — смех да и только.

— Вы много пьете?

— Вы…

— Н-да, — бросил Тристано.

— Посмотрите мне в глаза! О чем этот ваш сценарий?

— Как о чем? Об исчезновениях в \"Приюте Святого Луки\"!

— Это ведь не совсем одно и то же.

В этот миг в холле раздался глуховатый голос:

— Месье Бик! Оставьте, пожалуйста, молодого человека в покое! Как я понимаю, вы опять выдавали себя за меня?

— Не знаю, — буркнул Тристано.

— Месье Бик? — ошеломленно переспросил Феликс. — Фердинан Бик?

За дверью скрипнула лестница, кто-то поднимался к ним.

— Он самый! — Фердинан гордо выпятил грудь. Он не привык, чтобы его узнавали люди моложе восьмидесяти лет. — Похоже, вы, дружище, настоящий знаток кино. Случайно, не смотрели вчера по кабельному \"Эмманюэль и последние каннибалы\"? Я играю там индейца из Амазонии, который нападает на героиню в лесу Фонтенбло, чтобы пожрать ее внутренности и…

— Вот он, — шепнул Тристано. — Ни слова об этом.

— Приношу свои извинения за то, что вынужден прервать вашу содержательную беседу о шедеврах седьмого искусства, — произнес профессор Шло-кофф, — но у нас с месье Заком срочное дело.

— Это возмутительно! — негодующе отозвался Фердинан. — Молодой человек — подлинный ценитель кино, и он заслуживает, чтобы…

— Ступайте возмущаться в парк! Мы торопимся.

В проеме показалась голова Кейна, а за ней и остальное тело; он вошел в зал, направился к плитке, включил ее и поставил кипятить воду. Под воздействием тепла неподвижная прозрачная жидкость вздрогнула, пошла рябью, замутилась и наконец шумно забурлила, пуская крупные пузыри и обретая изначальную прозрачность.

— Вот ведь не повезло! — сокрушенно проворчал Фердинан, глядя в удаляющиеся спины профессора и Феликса. — В кои-то веки познакомишься с истинным эстетом…

— Простите, пожалуйста, милейшего месье Бика, — сказал профессор Шлокофф, направляясь к центральной лестнице. — Старый — что малый, а уж старые актеры…

— Знаете, говорят, молоко не хочет закипать, когда на него смотришь, — полушутливо заметил Тристано.

— Да я не в обиде! — отмахнулся Феликс. — Я очень рад, что мы с ним встретились. Потом постараюсь взять у него интервью для моего блога.

— Все это сказки! — отрезал изобретатель.

— А я пожелаю вам удачи. Но сейчас прошу ко мне в кабинет. Галашю уже там. Оба.

Он подошел к столу и сел рядом с Тристано, поставив остывать вскипяченную воду в стакане на карту, представляющую воду соленую.



— Ну, как дела с паззлом, есть новости?

Профессор усадил Феликса между Виржилем и чучелом гиены. Эрнест Галашю, погруженный в изучение бумаг, даже не поднял голову при их появлении. Шлокофф принялся рыться в ящиках стола. Виржиль поглаживал чучело лисицы и чуть слышно приговаривал: \"У-тю-тю-тю-тю\". Все молчали. Феликс рассматривал заполонивших помещение мертвых животных. Хищно оскаленные пасти, пустой взгляд стеклянных глаз. Дремавшие в нем страхи снова пробудились.

— Арбогаст уехал сегодня утром, — уклончиво ответил Тристано. — Он вернется в середине дня, тогда увидим, что он там нашел.

— У вас прекрасная коллекция, профессор, — преодолевая робость, проговорил он.

— А погодка до чего хороша, — сказал Джозеф, решив сменить тему.

— Таксидермия — мое старое увлечение. Оно помогает мне расслабиться. Особенно сейчас, когда \"Приют\" переживает тяжелые времена…

— Да-да, — воодушевленно подхватил Тристано, — самое лучшее время дня, пока еще довольно прохладно. А кстати, не нужно ли полить овощи?

— Я всегда восхищался искусством таксидермии, — продолжил Феликс, косясь на Виржиля, который увлеченно имитировал половой акт между енотом-полоскуном и карликовой козой. — Оно словно бы заставляет время остановиться, дарит животным бессмертие.

— Верно, — согласился Джозеф, — а то потом слишком жарко будет. Бегу!

— Вы боитесь старости? — спросил профессор. — Тогда поищите себе хорошего мастера. Что с людьми, что с животными — приемы одни и те же.

И он улетучился.

— Я об этом подумаю, — пообещал Феликс, решив про себя, что Шлокофф, вероятно, шутит. — Во всяком случае, это прекрасная работа, — добавил он, указывая на дергавшегося в руках Виржиля енота-полоскуна. — Даже с близкого расстояния невозможно догадаться, что он неживой.

— Как? — воскликнул Виржиль.

— Я, конечно, понимаю ваше увлечение паззлами, — сказал Тристано, выдержав паузу. — Но мне кажется, что главное — не само по себе изображение, законченное, восстановленное. Как только мозаика собрана, она уже не интересна. Самое соблазнительное то, что каждый фрагмент картинки, как правило, ничего собой не представляет. Просто кусочек картона, бесформенный, абстрактный, более или менее идентичный любому другому; он наверняка может быть частичкой какой-нибудь другой картинки.

Все обернулись на вскрик. Виржиль озадаченно смотрел на енота. И вдруг захлюпал носом:

— Он что, правда умер?

Тут он снова сделал паузу. Кейн слушал или делал вид, что слушает.

Феликс и профессор бросились утешать Виржиля, и тут Галашю наконец поднял голову от бумаг:

— Это ведь как речь, — настаивал Тристано. — Понимаете, что я имею в виду?

— Месье Зак! Вы меня убедили. Я верю, что вы не имеете к исчезновениям из \"Приюта\" никакого отношения.

— Я счастлив! — обрадовался Феликс. Раз в жизни ему удалось хоть кого-то хоть в чем-то убедить.

Кейн сунул кончик пальца в воду, но мгновенно выдернул его.

— Надеюсь, вы не держите на меня зла за эпизод в холодильнике. Я пошел на это ради сына. Профессиональные навыки лучше всего усваиваются, если им обучать в игровой форме.

— Никогда не слышал, чтобы вы так рассуждали.

— Уся-пуся! — Сын инспектора, вновь обретя безмятежность, ласково разговаривал со скунсом.

— Иногда со мной это бывает, — ответил Тристано.

— Понятно… — протянул Феликс, которому еще не приходилось выступать в роли игрушки.

И тут раздались три выстрела, один за другим, где-то совсем рядом. Они бросились к окну, Кейн сразу, Тристано — забежав сперва в свой закуток, откуда выскочил с парой испанских револьверов 92-го калибра, по одному в каждой руке.

— Месье Зак! — Голос инспектора звучал сурово. — Не стану ходить вокруг да около. Мы топчемся на месте. Дело крайне сложное, и нам понадобится ваша помощь.

— В качестве сыщика?

Поль бродил по острову, стараясь не слишком удаляться от замка и дивясь внезапной симпатии, которой проникся к этому клочку суши и которая рассеяла горечь последних дней. Несомненно, этому способствовала приятная перспектива вновь увидеть Веру, помогавшая Полю изменить взгляд на окружающий мир и с удовольствием любоваться природой. Он понятия не имел, что собирается делать дальше, не разработал никакого плана, и даже наметок плана, и даже плана сделать эти наметки; он просто ждал Веру, чтобы бежать отсюда вместе с ней. Вдвоем им будет легче это сделать. Так он полагал.

— В качестве киномана.

Он остановился и снова посмотрел вокруг. Фауна, флора и климат, не говоря уж о почве, сливались в гармоничную, волнующую картину. Когда к этой картине добавился всплывший в памяти образ Веры, это взволновало его еще сильнее. Он сравнил две эти эмоции. Симпатия к острову была совсем свежей, народившейся всего-то пару часов назад. Любовь к Вере была постарше, уже несколько увядшая, иногда спорная и часто оспариваемая ею или им. Жара еще не достигла апогея.

— Вы полагаете, что исчезновения связаны с кино?

Да, жара еще не достигла апогея, и на какое-то мгновение он поймал себя на мысли, что сожалеет о приезде Веры, но это сожаление промелькнуло легкой тенью, которую он тут же решительно отогнал. После чего зашагал дальше.

— Я не полагаю. Я в этом уверен.

Он шел мимо кучек желтых водорослей, колеблясь между разнообразными соображениями и отвергая самые серьезные из них, чтобы посмаковать самые необременительные. Например, в данный момент он думал об отпечатках своих ног на песке. Интересно, ступала ли здесь, в этом месте, нога человека? И если да, то чья именно? И куда шли эти ноги? А эта почва — одинаково ли она реагирует на разные типы ног? Чувствительна ли она к тому или иному размеру обуви? И что она думает по поводу его собственных ступней? Все эти вопросы чрезвычайно занимали его.

— Откуда эта уверенность?

Но тут он заметил Джозефа, который вышел из замка и направился в сторону огорода. Поль притаился за кустом, чтобы поглядеть, как тот обихаживает свои овощи. Джозеф мерно помахивал лейкой, вырывал сорняки и засохшие листья, бережно окучивал растения — ну прямо-таки мирный пенсионер в своем загородном садике. Поль с улыбкой наблюдал за его стараниями. А в двадцати метрах от него, за другим кустом, сидел Армстронг Джонс, следивший за Полем, следившим за Джозефом.

— Оттуда, что никто никуда не исчезал.

Альбиносу предстояло выполнить короткие указания, полученные от начальства: высадиться на остров, замочить кого-нибудь, посмотреть, что из этого выйдет, а дальше действовать по обстановке. Он бесшумно встал на ноги, чуть пригнулся, чуть присел и вытянул руки перед собой, держа их параллельно и сомкнув на стволе своей Astra-400. Тщательно прицелившись в Поля, он трижды нажал курок.

— Как? — ахнул Феликс в один голос с г-ном Юбером С. из Кнокке-ле-Зут, не ожидавшим, что очередной резкий поворот сюжета произойдет так скоро.

Особенность этого оружия состояла в том, что оно поглощало и выпускало из ствола любые виды зарядов; три разные пули, одна за другой, в долю секунды пересекли пространство и вонзились в тело Поля, который взмахнул руками, упал и умер без страданий, почти мгновенно, хотя еще успел подумать, что встретится с землей острова раньше, чем хотелось бы.



Джозеф отреагировал первым, выхватив из куртки «Токарев», но потерял время, пока снимал его с предохранителя. Прицелившись в Армстронга Джонса, который бежал, виляя между деревьями, он выпустил полный комплект зарядов в юркий бледный силуэт. На четвертом выстреле силуэт пошатнулся, и Джозеф кинулся к нему со всех ног. За ним с той же скоростью бежал Тристано, размахивая своими испанскими «стволами».

А в это время по ту сторону двери…

Пока мужчины совещались в кабинете, в коридоре творилось чудо. Чудо заключалось в торжестве духа над телом. Фердинан Бик, презрев бедренный артроз, хронический радикулит и двойную грыжу, стоял, перегнувшись пополам, возле двери и подглядывал в замочную скважину.

— Получен приказ от Бессмертного! — шепотом сказал Фердинан Сюзанне Борниоль и Одетте Флонфлон. — Максимальная бдительность!

Армстронг Джонс был ранен, но все же опередил своих преследователей. Добравшись до берега, он успел столкнуть каяк на воду и прыгнуть в него, после чего начал энергично грести в сторону горизонта. Сидя лицом к острову и держа в одной руке оружие и весло, альбинос попеременно греб и стрелял, стараясь обеспечить себе отход. Застигнутые врасплох пулями, пролетавшими в опасной близости, Джозеф и Тристано инстинктивно распластались на земле среди папоротников. Когда же они наконец выглянули из них, Армстронг Джонс был уже вне пределов досягаемости их револьверов, которые они тем не менее злобно разрядили в сторону лодки, услышав в ответ только смехотворное шлепанье свинца по соленой воде. Сами того не зная, они попали в рыбу. Рыба скорчилась, замерла, как прохожий, ставший жертвой шальной пули, медленно повернулась вокруг своей оси и всплыла на поверхность, где и осталась колыхаться на волнах, обратив к солнцу белое брюшко.

— Бессмертный обеспокоен? — спросила Сюзанна.

— Нет, спасибо, я уже поел, — ответил Фердинан.

— Ты что, забыл включить слуховой аппарат? — толкнула его Одетта.

— Этот тип — не здешний, — заметил Джозеф мрачным, бесцветным, унылым и сорванным голосом. — Он вообще не из этих мест.

— Говорю вам, девчонки, не хочу я есть. Не мешайте слушать.

— И моторки, как назло, нет, — добавил Тристано приглушенным, низким, озабоченным и хриплым голосом. — Это же надо — явился аккурат, когда моторка ушла!

Зачем, интересно знать, заявился сюда этот так называемый Феликс Зак? Молодой нахал, одетый шутом гороховым! Эта загадка мобилизовала штурмовой отряд \"Воинственных ветеранов\". Фердинан еще в холле проверил парнишку, так сказать, на вшивость, прикинувшись перед ним профессором Шлокоффом. Правда, ему не дали доиграть сцену до конца, но, насколько он мог судить, выглядел Феликс вполне безобидно. Если бы только он не упомянул сценарий…

Сценарий об исчезновениях. Сценарий Эмиля.

Они неподвижно стояли в зарослях папоротника, глядя на уменьшавшийся каяк, который, в полном соответствии с классическими канонами, скоро превратился в точку на горизонте.

Вот что было интересно!

— Может, он потому и явился, — предположил Джозеф, — может, этот тип знал, что моторка ушла? Все возможно.

— Интересно! — пророкотал профессор Шлокофф, обнаружив у себя под дверью элитное подразделение ВВ. Он так резко распахнул ее, что Фердинан рухнул на директорские мокасины с кисточками на шнурках, издав при этом звук крошащихся сухарей. Бесстрашная Одетта мгновенно переключилась на выполнение операции экстренного спасения товарища. Нацепив на лицо гримасу старческого слабоумия, она радостно завопила: \"С Рождеством тебя, папочка!\" Сюзанна изображала артистический восторг, восхищенно замерев перед канареечно-желтой акварелью, украшавшей стену коридора. Фердинан застонал и сообщил, что его прострелило. И он не притворялся.

— Все возможно, — откликнулся эхом Тристано.



— Как там Кейн, не ранен?

А в это время по ту сторону двери…

— Вряд ли, — сказал Джозеф.

Пока профессор Шлокофф наводил порядок на дверном коврике, инспектор Галашю наслаждался эффектом, произведенным его последней репликой: \"Оттуда, что никто никуда не исчезал\". Эта чеканная формулировка быстро приведет всех их в чувство, не без гордости думал он.

Кейн сидел возле Поля, который теперь был уже трупом Поля. Он смотрел на него непонимающе, с искренней печалью, хотя при жизни Поля они почти не общались. К его печали примешивалось некоторое смущение: перед умершим Полем он чувствовал себя бестолковым и нелепым, почти что никчемным. Он смутно знал о существовании некого свода погребальных правил, особого поведения, особых жестов, общепринятых и общеупотребительных в любой ситуации, отягощенной одним или несколькими трупами, но, к несчастью, совершенно не был посвящен в этот ритуал. Ему вдруг вспомнилось, что полагается — по крайней мере, он видел это в кино — закрывать покойникам глаза. Поль лежал лицом в землю. Кейн перевернул тело бережными движениями, какими никогда не стал бы трогать тело неумершего. Увы, испуская дух, Поль закрыл глаза, и изобретатель при виде этого испытал легкое раздражение, которое сменилось тяжким сознанием своей вины — как следствие предыдущего чувства. Он вытянул руки Поля вдоль тела, не осмелившись скрестить их на его груди, сложил одну к другой ноги и поправил прядь волос на лбу. Потом долгим, внимательным взглядом обвел его лицо, словно надеялся, что тот проснется. И только через несколько минут до него дошло, что он и впрямь ждет этого.

Профессор вернулся на свое место за столом и, маскируя нервозность, принялся потрошить мышь-песчанку. Виржиль испытывал на прочность голову антилопы гну, уткнувшись носом ей в шею и настойчиво что-то внушая. Феликс пребывал в растерянности.

Тристано и Джозеф возвращались с берега. Их поступь была тяжела, и медленны были их движения; головы поворачивались, губы шевелились: они приглушенно говорили друг с другом. Тристано взял труп за плечи, Джозеф за ноги, и они пошли к замку; Кейн плелся следом за этим кортежем, точно на собственных похоронах, склонив голову и заложив руки за спину. Им следовало бы похоронить Поля на месте и сразу же; все они думали об этом, но никто не осмелился высказать эту мысль. Напротив, сами не зная почему, они внесли его тело на второй этаж. Нужно сказать, не без труда. Кейн всходил за ними по лестнице, то и дело порываясь оказать помощь, но не достигая своей цели.

— Как это так, никто не исчезал? — спросил он.

Джозеф развернул зеленоватый брезент, слегка встряхнул его, очищая от пыли, и подтащил к одному из редких незамусоренных мест зала, возле радиопередатчика. Там они и уложили Поля, чье тело, распростертое под хромированной массой аппарата, среди раскиданных вентиляторов, выглядело теперь жертвой некоего современного холокоста, принесенной идолу беспроволочной телеграфии.

Галашю откинулся на стуле с видом человека, который не нуждается в доказательстве своих слов:

— Придется его кем-то заменить, — сказал Джозеф.

— Пусть профессор вам все объяснит.

— У Карье никого подходящего нет, я с ним говорил вчера.

Шлокофф отбросил в сторону пришедшую в негодность песчанку, прочистил горло и заговорил: