В руках у Джонни огромный ржавый гаечный ключ, Джонни рычит на Чета. Леннокс не может разобрать слов. В черепной коробке пульсирует кровь, в ноздрях, в горле застрял запах рвоты. Леннокс дышит как паровоз. Пульсация, запах, одышка мешают сосредоточиться на главном. Леннокс опускает голову на доски, закрывает глаза, лежит без чувств, без движения, кажется, не один час; когда же открывает глаза и видит, сколько теперь до пристани, прикидывает, что провел в таком состоянии всего несколько минут.

Скрипки неистовствуют. Сначала, когда Глория резко встает, звучит минорная мелодия, затем, когда она бросает последний взгляд на Донасьенну и Персоннета, налетает головокружительный вихрь низких звуков, сменяющийся целой серией коротких стаккато, которые сопровождают ее, пока она идет к вращающимся дверям отеля. Персоннета остается наедине с Донасьенной.

Пытается сглотнуть. Слюна не поступает в пересохшие горло и рот. Голова гудит, барабанные перепонки вот-вот взорвутся, рубашку пропитала горькая вонь блевотины. Шейные сухожилия натянулись, будто Ленноксов череп — из свинца. В запястья впилась леска, не дает вытереть пот, разъедающий веки. Леннокс понимает, что его привязали к скамье на корме. Вон он, Чет, за штурвалом, правит в открытое море. Бывший налоговый инспектор избегает смотреть на Леннокса, будто вид его унижения — слишком тяжкий крест.

— Я охотно выпила бы еще стаканчик напоследок, — говорит она. — Знаю, что это неразумно, но раз уж наше дело улажено… А вы не составите мне компанию?

— Нет, — отвечает Персоннета. — Мне уже хватит.

Леннокса охватывает ужас. У него, расследовавшего смерти при невыясненных обстоятельствах, ни малейшего желания стать частью этой статистики. Полицейские хотят знать, что погибший ел, носил, пил, читал, с кем дружил, с кем работал и с кем и в каких позах занимался сексом. Полицейские залезают под ногти, в рот, в анус, в желудок, ощупывают гениталии. Затем берутся за ваш почтовый ящик, дневник, электронные письма, банковские счета и вклады и не успокаиваются до тех пор, пока не составляют себе о вас представление более четкое, чем ваше собственное. Леннокса всегда мучительно оскорбляла мысль, что его душе придется стать свидетельницей надругательства над его же бренными останками.

Он нервно отрывает фильтр от третьей сигареты и одной долгой затяжкой выкуривает ее всю, с начала до конца. Потом нерешительно спрашивает:

Менее всего Ленноксу сейчас хочется непосредственного контакта, однако, когда под мышку ему просовывается рука и поднимает его, он испытывает даже облегчение. В следующий момент голову разрывает несусветная боль, Леннокс видит собственный расколотый череп, мозги сочатся из затылка, по скользкому белому борту стекают в море. Тошнота обрушивается в тело с плеском, как якорь. Леннокс елозит ногами, пытается не скользить на мокрой от рвоты палубе.

— Все о’кей, — произносят ему в ухо. Задом Леннокс чувствует пластик сиденья, напрягает ноги в помощь силе, пытающейся его усадить. — Ты цел? — интересуется Джонни. Искреннее участие в его голосе Ленноксу непонятно.

— Вы ничего не заметили там, на маяке?

— По-моему, ты мне череп проломил. — Леннокс смотрит на щетинистый подбородок Джонни. — Мне нужно в больницу.

— Нет, — удивленно отвечает Донасьенна. — А что я должна была заметить?

— Раз ты так связно говоришь, значит, ни в какую больницу тебе не нужно. — Теперь Джонни дразнит, точно ребенок.

— Да ничего, это я так, — говорит Персоннета.

— А ты, выходит, у нас доктор?

Он действительно ни в чем не уверен, и все же смутно припоминает, как час назад Донасьенна стремглав ринулась вниз, в пустоту, чтобы спасти его от неминуемой гибели. Но он предпочитает не развивать эту тему.

Джонни куда-то дел гаечный ключ, зато на ремне у него, нелепый в сочетании с полиэстеровыми брюками, болтается нож для дайвинга. — Я не хотел делать тебе бо-бо, — продолжает Джонни, — но ты сам нарвался — зачем было совать свой гребаный любопытный нос в чужие дела?

— Так что, мы сегодня не возвращаемся? — спрашивает он.

— За тем, что судьба моя такая, — отвечает Леннокс, извиваясь в путах. Леска будто вросла в кожу, Леннокс паникует, пытается взять себя в руки. Его утопят. Выбросят за борт. Толща воды раздавит его выдох. Леннокс почти видит последний пузырек воздуха, исторгнутый из его легких — на суше такое недоступно взору, а вода сделала выдох осязаемым, закапсулировала этот миллилитр. Леннокс видит маленький взрыв при соприкосновении выдоха с поверхностью воды и собственное безжизненное, медленно погружающееся тело.

— Нет, уже поздно, — решает Донасьенна. — Вы, наверное, устали. И потом, завтра нам все равно нужно встретиться тут с нашей красоткой. У них должны быть свободные номера. Отель вроде бы неплохой.

— Ты на что намекаешь? — спрашивает Джонни.

И верно, для них нашлись свободные комнаты — действительно совсем неплохие. Высшей категории, как в Бомбее, но куда более комфортабельные и уютные, окнами на Ла-Манш вместо Оманского моря. Правда, эти окна смотрели на Ла-Манш с двух разных этажей. Они решили отдохнуть там часок, а потом встретиться и идти ужинать; Персоннета проводил взглядом Донасьенну, направлявшуюся к лифту.

Леннокс не находится, что ответить. Чет сбавляет скорость, они движутся как обычное прогулочное судно. При мысли о мохнатой гостиничной моли Леннокса передергивает. Ужас не отпускает, теперь ясно: его представления о достойной смерти были из области фантастики.

Когда он, в свою очередь, вошел в лифт, оказалось, что кабина освещена лучше, чем в «Космополитен-клубе», но и тут под светом, вертикально падавшим с потолка, Персоннета увидел в зеркале, как он постарел. В глубине души он никогда не верил, что с ним может приключиться такая штука — нет, никогда. Он просто не допускал возможности подобного несчастья. Жил себе поживал, думая, что время его не коснется, бессознательно надеясь, что оно возьмет и забудет о нем. Ан нет, время коварно поразило его из-за угла, настигло внезапно, в один миг, как чужая машина в зеркале заднего вида, которая собралась обогнать неторопливого водителя. Персоннета отмахнулся от этого образа. Надо привести себя в божеский вид и быть во всеоружии, надо держаться молодцом в течение всего ужина с Донасьенной.

«Как меня угораздило?

Персоннета вошел к себе в номер и улегся на кровать в ожидании назначенного часа. Он собирался немного поразмыслить, но вместо этого задремал, увидел какой-то обрывочный сон и вдруг проснулся — точно вовремя. Перед тем как спуститься в ресторан, он со смутным страхом оглядел себя в зеркале ванной. Освещение здесь было не такое агрессивное, но, увы, и это зеркало также не польстило бедняге: Персоннета обнаружил прыщик на носу, с левой стороны.

Всё из-за Мистера Кондитера, это он мне мозги протрахал». Всякий раз при столкновении с Хорсбургом Ленноксу казалось, что один из них в этом мире лишний. Вот он и шел в паб зализывать раны — пил, тщась смыть выплюнутое извращенцем.

В принципе, расправиться с таким прыщиком ничего не стоит: смочить ватку спиртом — и готово дело. За неимением 90-градусного спирта в своем несессере, Персоннета лихорадочно ищет в мини-баре подходящий напиток. Желтые, типа коньяка или виски, не годятся, лучше всего подошел бы какой-нибудь прозрачный, типа аптечного спирта — джин, аквавита или водка. Да, скорее всего, водка; Персоннета выливает несколько капель на бумажную салфетку и протирает нос, после чего, желая придать себе храбрости, одним глотком допивает остатки из маленькой бутылочки. Вот уж это совсем на него не похоже. Приобретение сигарет час назад — тоже абсолютно несвойственный для него поступок. И то и другое отнюдь не входит в его привычки. Словом, Персоннета просто не узнает самого себя.

Помогала кокаиновая дорожка. Неужели на яхту Леннокс попал из-за Жеребца, из-за Мистера Кондитера?

Тем временем Глория, возвращаясь домой в машине Лагранжа, обсуждала сама с собой возникшую проблему. Фары «опеля» пронизывали мрак двумя конусами света, упиравшимися в черную стену придорожных тополей. Глория не приняла и не отвергла предложения Донасьенны, она молча выслушала их и ничего не ответила. Вообще-то она нашла ее вполне симпатичной и привлекательной, эту девушку с темными волосами, соблазнительными формами и мощной энергетикой. Она колебалась. Приехав в особняк к девяти часам, она наткнулась в вестибюле на Лагранжа. Полупьяный адвокат разразился упреками: он так беспокоился за нее, он так ждал ее к ужину.

— Ты чего застрял, твою мать? — рявкает Джонни на Чета. —

— Боже мой, ты знаешь, который час? — возопил он, тыча одним пальцем в свое запястье, а другим в сторону кухни. — Все уже давно остыло!

По-твоему, мы на гребаных дельфинов любоваться собрались?

— Дай мне пару минут, я скоро приду, — ответила Глория. Бельяр, исчезнувший сразу после своей молниеносной эскапады на маяке, должен был сейчас находиться в ее спальне. Прежде всего она хотела посоветоваться с ним.

Кричит неизвестная птица, в лицо Ленноксу летят вздымаемые яхтой брызги, омывают, освежают. Наваливается поразительное спокойствие, мысли теперь абстрактные. Мозг долбит странное в своей назойливости соображение: «Чего им в данном раскладе не хватает, так это нападающего, который бы голов двадцать в сезон забивал. А то сейчас все голы за счет Скацела и Хартли, каковой Хартли вообще полузащитник, это слишком для них, еле тянут». Чет тем временем снизил скорость и стращает Джонни:

— Мы сейчас на отмелях, будь они неладны, а яхта весит двадцать три тысячи фунтов — точнее, весила, пока ты, жирный боров, не взволок по трапу свою задницу. Если не хочешь, чтоб мы сели на мель и нагрянула береговая охрана, не мешай мне править, как я считаю нужным!

Джонни бросает на Чета мрачный взгляд, собирается возразить, но передумывает, берется за ограждение, поворачивается к Ленноксу.

— Ну, мудила, давай колись, кто ты такой.

Леннокс продолжает думать о Мистере Кондитере, Гарете Хорсбурге. О самодовольстве этой грязной скотины; думает как о роли, многократно сыгранной. Леннокс однажды спросил Стюарта, как тот готовит свои роли — адвоката-мошенника в «Таггарте», ветеринара в «Дороге, которая ведет в горы», обкуренного гопника в «Пороках»[21].

— Ну, как? — воскликнул карлик, едва Глория отворила дверь. — Хорош я был?

«Нужно проникнуть в суть персонажа. Нужно стать с ним одним целым, из него черпать энергию.

По всей видимости, он страшно гордился своим сегодняшним подвигом.

Что бы сделал Хорсбург, попадись он в лапы Джонни? Он был бы насмешливым, он бы издевался над этими одноклеточными. Госслужащий, глядящий в наполеоны, но неотделимый от портфельчика и вечной коробки с бутербродами, он и тут воздел бы себя в статус самого крупного, изворотливого и опасного зверя в джунглях».

— Что они сказали о нем? — жадно спросил он.

— Я, Джонни, и не собирался впутываться. — Леннокс удивляется собственным четким интонациям, отрывистой речи. — Я хочу тебя кое о чем попросить.

— Да ничего, — ответила Глория, — об этом вообще разговора не было. — Бельяр обиженно насупился.

— Чего? Ты меня просить вздумал? Ты? Меня? Очень интересно.

— Ну, что ж, это нормально, — процедил он. — Но все же хотелось бы, чтобы время от времени люди хоть краем глаза замечали мои действия. Приятно иногда чувствовать одобрение публики.

— Я хочу попросить тебя от меня избавиться.

— Да, наверное, — сказала Глория. — А впрочем, не знаю. Как ты думаешь, может, лучше избавиться от них?

И Рэй Леннокс, он же Мистер Кондитер, пытается встать. Ему удается на дюйм оторвать зад от сиденья, прежде чем толчок, вызванный движением яхты, бросает его на место, так что по позвоночнику идет звон.

— Сиди где сидишь, а не то я в точности выполню твою просьбу, — рявкает Джонни, — выброшу за борт твою жалкую любопытную задницу!

Бельяр с важным видом сжал пальцами виски и минуту спустя объявил, что не считает это разумным. Во-первых, он не стал бы спасать Персоннета, если бы тот представлял для них опасность. Во-вторых, если взять проблему в целом, он полагает, что Глории уже пора вернуться к цивилизованным методам и цивилизованному обществу. Жан-Клода Кастнера и того типа в Сиднее уже не вернешь, да и бог с ними, но нельзя же вечно расправляться таким образом с нахалами, притом безнаказанно. Несмотря на все его сверхъестественные дарования, в том числе способность быть невидимкой, настанет день, когда все это вылезет наружу. Так не лучше ли уже сегодня смириться с общими правилами бытия и наладить нормальную жизнь? Конечно, после стольких лет уединенного существования ей вначале придется несладко, но он, Бельяр, будет рядом и поможет. Так что же конкретно хотела та девушка? Глория нехотя передала ему соблазнительные предложения Донасьенны.

— Этого-то я и хочу. Я хочу облегчить тебе задачу, Джонни, — настаивает Кондитер Леннокс, снова пытаясь подняться. — Просто помоги мне, я сам прыгну.

— Великолепно! — вскричал Бельяр. — Очень, очень кстати! Ты должна этим воспользоваться — теперь или никогда.

— Я тебе прыгну! С моей-то яхты! — Чет перекрывает шум мотора. — Отсюда еще никто в море не кидался, и я не намерен...

— Ты уверен? — небрежно переспросила Глория.

— Заткнись, твою мать! — вопит Джонни, одной рукой толкает Леннокса обратно на сиденье, другой хватается за поручень. — Я тебя предупредил, учти, мудак!

— Абсолютно уверен, — сказал Бельяр. — Надо соглашаться. Такая возможность больше не представится. А теперь иди перекуси — завтра ты должна быть в форме.

Глория спустилась в столовую к Лагранжу, сидевшему в одиночестве перед двумя наполненными стаканами. Во время ужина с остывшими блюдами он все время клевал носом и слабо отреагировал на сообщение Глории об отъезде, восприняв его только как предлог, чтобы подлить себе спиртного; Глория встала из-за стола раньше его.

Леннокс смотрит на Джонни, глаза у него прикрыты от удовольствия, в связанных конечностях пульсирует сила.

— Ты знаешь, чего я хочу. Потому что ты знаешь: я такой же, как ты, а место всего одно.

На следующее утро, когда Лагранж еще спал, Глория позвонила в «Абсент». Через час подъехали Персоннета и Донасьенна; сумки Глории точно сами собой полетели в багажник кабриолета, и скоро машина уже мчалась по западной автостраде. Персоннета с Донасьенной сидели впереди, Глория, устроившись на правом заднем сиденье, созерцала дорогу в просвет между их несимметричными плечами — тощим мужским, округлым женским; шоссе струилось серой рекой под белесым небосводом. Было решено сразу же по прибытии в Париж доставить Глорию к Сальвадору, после чего все трое замолчали. Персоннета листал глянцевый журнал, Глория всего один раз встретилась взглядом с Донасьенной в зеркале заднего вида.

Чет ощетинивается, напрягает спину, стискивает пальцы на руле. Разворачивается. Глаза у него запали, горят откуда-то из глубины, будто в череп вставили свечу.

— Мы даже не обсудили финансовую сторону дела, — сказала та где-то в районе Монт-ла-Жали, — двести тысяч вас устроят? (Глория колеблется; Бельяр, возникший, как призрак, на соседнем сиденье, подмигивает ей и с короткой ухмылкой трясет в воздухе четырьмя пальчиками.)

— Ты что имеешь в виду, черт тебя побери?

— Четыреста тысяч, — говорит Глория.

Джонни столбенеет, затем в его глазах появляются проблески интереса.

— Четыреста? — переспрашивает Донасьенна. — Хорошо.

— Когда я угодил в ваше уютное гадючье гнездышко, то-то я взволновался, — с пришептом излагает Леннокс, он сейчас — не более чем провод для голоса другого, ненавистного существа. — Я ведь, Джонни, дома, в Британии, пытался по электронке войти в контакт с родственными душами в Америке, для своей организации пытался. И все без толку. Так и рыскал, пока ее не встретил, совершенно случайно. Я имею в виду мамашу. Я таких за милю чую; да ты, наверно, тоже. И девчонку. Знаешь, какая у меня в Британии кличка? Мистер Кондитер. Только я никогда детей сластями не заманивал. А вот мамаши — те да, те ведутся на халявный коктейль и дежурный комплимент. В глазах Джонни отражается вся его мерзость. Будто перед Джонни действительно Хорсбург.

(Бельяр удовлетворенно кивает, широко улыбается и поднимает большой палец, перед тем как исчезнуть.) Париж уже близко.

Он на мне словно клеймо поставил, они всегда клеймо ставят.

Южный кольцевой бульвар: восемь или девять въездов в город отделяют Отейльские ворота от «Порт Дорэ», где они и высаживают Глорию. Донасьенна сообщает, что заедет за ней попозже, чтобы отвезти в отель возле мечети, где ей забронировали номер. Они отъезжают.

— Ну, и куда мы теперь? — спрашивает Персоннета.

— Вечно полупьяная, неряшливая сучка, самооценка ниже плинтуса, а при ней сладенькая нимфетка, умеющая делать хорошо и помалкивать. Я подбивал к ним клинья, а тут влез ты, Джонни. — Леннокс выразительно кивает. — Влез и чуть мне все дело не испортил, со своей-то медвежьей грацией. Хотя вообще-то я должен тебе спасибо сказать. Если б не твое вмешательство, она бы на моем попечении не оказалась. Я, Джонни,

— Хотите, посидим где-нибудь, выпьем по стаканчику, — предлагает Донасьенна. — Но если вы против, я подброшу вас домой.

провел дивную ночку в мотеле. Да, таков результат, и не думай, будто я не ценю.

Персоннета кажется, что он раздумывает целую вечность, перед тем как услышать собственный голос, озвучивший другой вариант: этот самый стаканчик… гм… его вполне можно было бы распить у него дома.

— Ах ты лживая скотина, — цедит Джонни, костяшки на обеих руках побелели — так он стиснул поручень — однако ухмылка слишком вялая, за ней проступает завистливый восторг.

— Это идея! — против всяких ожиданий согласилась девушка. — Едем, раз вам так хочется. Только показывайте дорогу.

— Заткнитесь, — ревет Чет. — Заткнитесь, извращенцы поганые! — Рев дорастает до воя агонизирующего существа. — С меня хватит. Я вашим шантажом по горло сыт! БАСТА!

— Сверните к площади Республики, — произнес Персоннета, внезапно осипнув. — Я живу как раз рядом.

Джонни переводит взгляд с Леннокса на Чета.

— Ты, старый хрен, да стоит мне только шепнуть Дирингу — и можешь сушить весла!

Руководить маршрутом на бульварах — удовольствие небольшое, вдобавок в этом квартале не так-то просто припарковаться. Но им повезло: на его улице, прямо перед его домом, только что освободилось место. Персоннета раскрыл было рот, чтобы порассуждать об удаче, о своей улице, о жизни вообще — словом, на одну из возвышенных, занимательных, животрепещущих тем, которые украшают наше бытие, но ему ничего не приходило в голову, хоть тресни. А впрочем, вот хороший сюжет — и только он было решил обратиться к Донасьенне, как кто-то нагло забарабанил по стеклу с его стороны. Персоннета обернулся: там с широкой улыбкой стоял Боккара, жестом приглашая его опустить стекло. Персоннета опустил стекло.

— Короче, победителю достается все. — Леннокс переключает внимание Джонни на себя. — Она теперь твоя, а мне больше никогда не светит отведать неоперившейся киски.

— Мы ее первые засекли, ты, урод; мы эту тупую корову, мамашу так называемую, не один месяц окучивали... По-твоему, мне в кайф было в ее растянутый мешок засаживать? —

— Ты что здесь делаешь? — вопросил он.

Джонни тычет себя в грудь, в стриптизершу на шесте. — Я молоденькие киски люблю, и точка. Я грязную работу делал, а Диринг знай себе сливки снимая... — Джонни затыкается на полуслове, будто сообразив, что сболтнул лишнего.

— Вот удача-то! — радостно завопил Боккара. — Я шел вас повидать, и надо же! — я вас увидел.

— Так оно всегда и бывает, — философствует Леннокс. Чет мычит что-то нечленораздельное. — Ну вот и скорми меня рыбам. Я тоже люблю молоденькие киски; если на то пошло, мне без них свет не мил. Хорошо было, но все хорошее заканчивается.

В круизе он отлично загорел, прибавил в весе несколько килограммов и теперь щеголял в новеньком желтом летнем костюме — чересчур желтом и чересчур летнем для данного сезона. Донасьенна глядела на него во все глаза. Персоннета был вконец смущен.

Джонни энергично трясет головой.

— Ах вот оно что, — промямлил он. — Так, значит, ты вернулся.

— Никого я рыбам скармливать не буду...

— И я там здорово поразвлекся, — объявил Боккара. — Ух и насмотрелся же я чудес! Даже грустно, что все это уже в прошлом. А с какими девушками я там водил знакомство, просто слов нет! Вот я и пришел рассказать вам все это.

— Но ведь Ланс тут главный. Он точно захочет от меня избавиться, потом тебя уничтожит — не станет ждать, пока ты на дно заляжешь. Так-то, Джонни.

— Слушай… — начал Персоннета.

— Тебе о нас ничего не известно...

— Ну ладно, — прервала его Донасьенна, хватаясь за ручку скоростей, — я, пожалуй, оставлю вас с вашим другом.

— Из сказанного тобой мне известно, что ты делаешь грязную работу, а сладенькое достается Дирингу.

— Погоди, — сказал Персоннета, оборачиваясь к ней. — Минутку. Мы же собирались выпить, — шепнул он, — я думал, мы уже договорились.

Джонни мрачнеет, упирает руку в бедро, признает:

— В другой раз, — с улыбкой ответила Донасьенна. — Позвоните мне, если будет желание.

— Так и есть.

— Но как же… — пролепетал Персоннета.

— А еще мне известно, что я бы тебе больше возможностей предоставил. — Леннокс смотрит на темную, спокойную воду. — В Америке ловить больше нечего, Джонни. Здесь ФБР и этих, как их, которые за оборотом наркотиков следят, — что собак нерезаных. У властей на тему наркоты, терроризма да нелегалов паранойя уже, границы на замке, что называется. А у меня свои каналы, доступ к реально красивым девочкам из Восточной Европы и Азии. Там пограничный контроль послабее, на террористов всем плевать. А девочки эти, как правило, даже по-английски не говорят. Джонни, ты когда-нибудь имел тайку? — Джонни облизывается. — Это что-то, доложу я тебе. Вытаскиваешь их из полной нищеты, вот они и счастливы хоть какие крохи получить. Не то что наши сучки, на  MTV вскормленные, которым все подавай, да побольше. Нет, тайки тихие и

Однако Донасьенна все с той же широкой улыбкой включила первую скорость, кивнула ему и была такова. Улыбка, не померкнув, продержалась на ее губах до самого конца улицы Ива Тудика и будет трепетать на них до тех пор, пока машина не одолеет весь бульвар Мажанта.

послушные, как раз в нашем вкусе.

— Что с вами? — спросил Боккара. — Вам плохо?

Физиономия Джонни теперь напоминает ком теста, надвое расколотый ухмылкой.

— Ничего, — произнес Персоннета, глядя вслед удалявшемуся кабриолету.

Леннокс не без труда возвращает заговорщицкое выражение.

Он, конечно, досадует на Боккара, хотя ощущение легкого превосходства мешает ему рассердиться на молодого человека всерьез. Боккара тоже не спускает глаз с уезжающей Донасьенны. Да, именно так: оставшись наедине, они продолжают глядеть ей вслед.

— Со мной, Джонни, ты бы на новый уровень вышел.

— Черт возьми! — восклицает Боккара. — Какая цыпочка, высший класс!

— Черт, звучит заманчиво, — тянет Джонни, снова напрягается: — Но ведь Диринг...

— Да? Ты находишь? — бросает Персоннета, роясь в карманах.

— Плюнь на Диринга. Он полицейский. Допустим, ты начал избавляться от трупов, и вообще ясно, что дело шваль — кого, по-твоему, прищучат? Копа или подставную физию вроде тебя? А ты, Льюис, что себе думаешь? — кричит Леннокс Чету. — Ты не убийца. Почему ты под Дирингову дудку пляшешь?

— А вы что, близко с ней знакомы? — обеспокоенно спрашивает Боккара.

- ЗАТКНИТЕСЬ! ЗАТКНИТЕСЬ ОБА, ВЫРОДКИ ПО-ГАНЫЕ!

— Да так, слегка, — скромно признается Персоннета, извлекая из кармана сигареты. — Слегка знаком.

— Пошел ты! — реагирует Джонни.

— Ну, вы гигант! — восхищенно говорит Боккара.

— Давай скооперируемся, Джонни! — кричит Леннокс. — Со мной не пропадешь!

Джонни кивает, вроде дозрел до измены боссу. Леннокс не верит глазам. Вот придурок. Джонни уже избавляет Леннокса от пут своим зазубренным ножом. Ну просто безмозглый. Леннокс почти утыкается лицом в рыхлую грудь Джонни — и почти жалеет Диринга, какой у него тупой сообщник.

27

— Рэй, мне и правда нужна помощь. Ситуация малость вышла из-под контроля. Диринг думает, он все знает, а на самом...

«Солнце!» — подумал Сальвадор.

У Джонни глаза вылезают из орбит, он не успевает сглотнуть и падает лицом вниз, прямо на Леннокса, тщетно пытающегося выскользнуть. Над ними с огнетушителем в руках навис Чет. Леннокс парализован оглушенной тушей, придавившей его колени, он не может даже высвободить запястья из последнего витка лески. Чет, обезумевший от ярости, держит огнетушитель наготове.

Все утро он искал новые подходы к своему проекту и, как обычно в последнее время, не нашел ни одного. На улице пасмурно, над кварталом Порт Дорэ то и дело припускает дождь. Сальвадору невесело. Чем вызвано это настроение: отсутствием идей, унылой погодой или впустую растраченным временем, — не могу сказать, не знаю. Но к полудню небо проясняется, тучи уходят, и солнце, заглянувшее в окно, расстилает на паркете большие светлые параллелограммы в середине комнаты и трапеции по углам, куда не достает напрямую. И если эта застывшая красота никак не радует душу Сальвадора, то она, по крайней мере, внушает ему вышеуказанную мысль — солнце.

— Грязные педофилы! С МЕНЯ ХВАТИТ! — Он замахивается металлическим баллоном, в этот момент Джонни сползает с Ленноксовых колен, бьется на палубе, как свежее пойманный тунец.

«Предположим, — говорит он себе, — что солнце оказывает определенное воздействие на высоких блондинок. В этом вопросе надо разобраться. Во-первых, солнце не признает полумер: оно либо золотит кожу, либо сжигает ее, дубит ваше тело или убивает вас. Оно щедро украшает кожу пылких победоносных блондинок медно-бронзовым загаром и, напротив, немилосердно опаляет холодных, фригидных высоких блондинок. Их слишком прозрачные чувствительные тела тотчас багровеют, воспаляются и гибнут под его лучами. Остаются лишь победоносные — те, чей образ мы попытались запечатлеть в главе одиннадцатой: их кожный покров более прочен, их упругая плоть героически поглощает ультрафиолетовые лучи. Да, — резюмирует Сальвадор, — займемся ими, нам стоит заняться ими, высокими загорелыми блондинками!» В этот момент отворяется дверь: на пороге стоит высокая загорелая блондинка.

— СТОЙ! — вопит Леннокс. — Я не педофил!

Существительные бывают женского, мужского и среднего рода; если род слова «солнце» меняется от языка к языку, то и характер его также меняется от широты к широте. Нетрудно догадаться, что Глория, побывавшая сперва под яростным солнцем Австралии, а затем под более мягкими лучами индийского дневного светила, здорово загорела со времени отъезда в дальние края. Сальвадор растерян. В первую минуту он ничего не понимает, ему кажется, что его идея каким-то чудом ожила и воплотилась в реальность, затем он узнает молодую женщину. Подобные встречи могут вызвать короткое замыкание или сильный сквозняк, раздувающий пожар; они же могут зажечь фейерверк, заставить сиять радугу в небе, вызвать вкрадчивое журчание струнного оркестра. Именно это и происходит в охваченной восторгом душе Сальвадора, где вспыхивает внезапный интерес к незнакомке. Жаль только, что его тело безнадежно отстает от души.

Чет не обрушивает удар, покачивается под тяжестью огнетушителя, но сохраняет равновесие. Леннокс вдруг соображает, что яхта осталась без капитана.

— Да-да, — говорит он, неуклюже выбираясь из-за стола, — да-да, входите.

— Я все придумал, чтоб время выиграть с этим отморозком. — Он кивает на воющего, хрипящего, агонизирующего Джонни.

Обогнув стол (и стукнувшись при этом об угол), он идет к Глории, останавливается сперва слишком далеко, потом слишком близко к ней, долго решает, протянуть ли руку, и в конце концов неопределенно машет в сторону кресла. Пока он возвращается на свое место, а Глория определяет, куда ей сесть, слышится только неясный гул машин с авеню Генерала Доддса.

— Все врут, все до единого, вот козлы, только старина Джонни старается вести честную игру...

— Я вас ждал, — сообщает Сальвадор.

Чет не выпускает из рук огнетушителя.

— С меня довольно вранья. Хватит мне мозги пудрить.

— ПРОВЕРЬ! Возьми мой бумажник, там документы. Сам убедись, твою мать. Я полицейский! — кричит Леннокс. — Тианна в безопасности, с моей невестой Труди. У меня номер телефона в бумажнике, вместе с удостоверением, можешь сам ей позвонить!

Но говорит он как-то вяло, и за двадцать минут Глория узнает о проекте не больше, чем накануне от Донасьенны; Сальвадор держится крайне скованно. Он, конечно, сообщил Глории все необходимые подробности — съемки в конце мая, переезды, свидетельства очевидцев, архивные документы, отрывки из фильмов, четыре дня звукозаписи, монтаж, микширование, выход в эфир в конце сентября, — обозначил все риски и случайности, сделал общий обзор мероприятий, но притом не осмелился даже предложить ей чего-нибудь выпить. Ну ладно. Ему требовалось ее согласие, он его получил, и что же дальше? Дальше последовало долгое молчание — стесненное молчание, опущенные глаза, все это затягивается до неприличия, и Сальвадор мучительно ищет выход из создавшейся ситуации. К счастью, Донасьенна не заставила себя ждать; вихрем влетев в кабинет, она прервала эту встречу. Странное дело: Глория почему-то не очень рада ее видеть, хотя и скрывает это.

Чет наконец опускает огнетушитель. Ручища отставного тяжелоатлета сгребает Леннокса за холку.

—  И проверю... — начинает Чет. Леннокс задыхается, вторая ручища лезет к нему в карман за бумажником. Чет разжимает пальцы, читает удостоверение личности, Леннокс делает судорожные вдохи-выдохи.

— Ладно, до свиданья, — смущенно произносит Сальвадор. — Значит, скоро увидимся, не так ли?

— Полиция Лотиана и Бордерса? Что еще за фигня? Это даже не на Аляске и не в Юте... Да у тебя здесь и полномочий нет! Так какое ты отношение имеешь к этому делу?

Затем под лучами вновь проглянувшего солнца Глория и Донасьенна пересекают весь двенадцатый округ и едут через Сену по Аустерлицкому мосту, а там вдоль Ботанического сада к мечети. Если мужчины всегда говорят о женщинах — что в машине, что в других местах, — то верно также обратное: едущие по Парижу молодые женщины обсуждают сперва Персоннета, которого дружно находят странным, а затем Сальвадора, которого Донасьенна также называет немного странным.

— Никакого. — Леннокс встает, ему кажется, так легкие быстрее наполнятся кислородом. — Ни малейшего. Я полицейский, у меня отпуск, я здесь со своей невестой. Мы планируем свадьбу. Мы серьезно поругались, я взбеленился, пошел в бар, встретил Робин и ее подругу. Потом... потом ты знаешь, что было. — Леннокс кивает на Джонни, все еще трепыхающегося под ногами.

Несколько секунд Чет его изучает.

Однако как бы ни был странен Сальвадор, после их отъезда он честно пытается работать; правда, ему ужасно трудно сконцентрировать внимание на своем проекте, дело решительно не клеится. Сальвадор бродит по комнате, смотрит в окна, пробует одолеть несколько страниц из книги «Как бесследно исчезнуть, чтобы никогда не быть найденным» — но нет, это его тоже не интересует. Рассеянно захлопнув сей печатный труд, он сует его в пластиковый пакет, складывает вчетверо свои записи, пихает их в карман и встает. Он намерен вернуться домой. Спускается в метро. Стоит на перроне, машинально ожидая поезда, и так же машинально заходит в вагон. Едет, притулившись в углу и не обращая внимания на соседей: понурых стариков, угрюмых читателей серьезных журналов, молодую негритянку с беговыми коньками, — которых он удостоил отрешенным взглядом лишь на мгновение. Затем вынимает книгу из пакета. Поскольку пакет ему мешает, он хочет избавиться от него, сунув в другой пакет, но ничего не выходит, так как это тот же самый пакет, черт бы его побрал; нет, решительно Сальвадор сегодня рассеян до безобразия.

— Я тебе верю, — наконец произносит он. — Я тебя развяжу, и тогда...

Джонни внезапно вскакивает на ноги (по спине его течет кровь) и выхватывает из-за пояса нож. Швыряет в Чета, промахивается.

Приехав домой, перекусив холодным мясом в своей американской кухне и посмотрев по телевизору выпуск новостей, Сальвадор вынимает и мечтательно просматривает свои записи, силясь не думать о Глории. Итак, вернемся к нашему сюжету. Победоносные высокие блондинки подставляют себя солнцу, впитывают его, усваивают и с триумфом демонстрируют в виде загара. Это именно они летними вечерами сидят в ночных клубах на высоких табуретах, выставив напоказ бронзовые нескончаемые ноги и сияя как портативные солнца. В общем, заключает Сальвадор, само солнце — тоже высокая блондинка.

— ТЫ, МУДАК, ТВОЮ МАТЬ! ТЫ МЕНЯ ЧУТЬ НЕ УБИЛ!

Чет, подвывая, бежит на верхнюю палубу, Джонни устремляется за ним.

А на улице Ива Тудика Персоннета тоже сидит погруженный в раздумья в своей тесной кухоньке, но сквозь дым его сигареты вырисовываются совсем иные умозаключения. Да, похоже, что со вчерашнего дня Персоннета вновь начал регулярно курить. Перед ним на столе красуются два пустых стакана. От описания своих приключений у Боккара пересохло в горле, а выпив, он стал чрезвычайно словоохотлив, и болтовне его не было конца — Персоннета уже начал опасаться, что он вообще никогда не уйдет. Но он все же ушел — совсем недавно. Правда, Персоннета не очень-то его слушал, предпочитая мысленно анализировать восхищенную оценку, которую молодой человек дал утром Донасьенне. Закончив подробный рассказ о круизе, Боккара собрался было перейти к откровениям о своей сексуальной жизни, но Персоннета вовремя прервал его и наконец остался один.

— Эй, ты, а еще тяжелоатлет! Ты чего от этого жиртреста бегаешь — лучше хребтину ему сломай! — кричит Леннокс.

В следующий момент он сваливается с сиденья от ужасного толчка, сопровождаемого грохотом, и успевает увидеть Чета и Джонни, исчезающих с палубы подобно ассистентам фокусника. Нет времени выяснять, что происходит; все еще связанный,

Он один, но он взволнован. Ибо он полный профан в области нежных чувств. До сих пор любовь всегда являлась к нему без свидетелей. И всякий раз, когда она завладевала его сердцем, Персоннета, неуверенный в правильности выбора и в своих эмоциях, старался как можно скорее положить ей конец, тем более что ему не у кого было спросить совета. А без внешней поддержки у него сразу же опускались руки. Но вот явились свидетели — вначале мадам Жув, затем Боккара; они одобрили его избранницу, и все вдруг стало возможным. Давно известно: любовь часто прибегает к помощи третьих лиц, кто бы они ни были и что бы ни говорили; чужой приказ или совет, разрешение или запрет — для влюбленного все едино, главное, они вас ободряют. «Оно, конечно, так, — с горечью думает Персоннета, — но все равно это совершено невозможно. Ведь Донасьенна гораздо красивее (я хочу сказать, как женщина она гораздо красивее, чем я как мужчина), без сомнения, гораздо богаче (что совсем нетрудно) и уж явно гораздо моложе (смотрите выше)».

Леннокс рывками пересекает нижнюю палубу, задом наперед перемещается по ступеням, ведущим в рубку.

Словом, ситуация развивается таким образом, что в результате мы имеем двоих мужчин, влюбленных в двух совершенно разных женщин. Как же они поведут себя дальше? И что с ними со всеми будет?

После толчка яхта остановилась; Леннокс в надежде на просветление трясет головой. Мотор тарахтит иначе — словно кухонный комбайн, к которому подсоединили колонки: яхта села на мель. Леннокс пытается унять сердцебиение. Не знает, что случилось с Джонни и Четом; двигатель тем временем бессильно рычит и взвизгивает. Возможно, Джонни и Чета при толчке выбросило за борт. Леннокс кое-как добирается до лестницы, ведущей в каюту, свешивает ноги. Ступени крутые, а лодыжки стянуты леской, но выбора нет. Леннокс сглатывает, выдыхает, чтобы перед прыжком избавиться от всего лишнего, летит вниз с ощущением, будто тело его оставило на верхней ступени его же суть. Впрочем, воссоединение происходит при падении на ноги. Это уже в следующий момент Леннокс валится на бок, чувствует жуткую боль — не иначе руку сломал. Опираясь на кухонный стол, Леннокс делает рывок, пристраивает леску, стягивающую запястья, к зубцам электрооткрывалки. Включить ее не представляется возможным, Леннокс выполняет отчаянные механические движения. Леска наконец лопается, боль в руках едва не вырубает Леннокса. Держась за стенку распухшей правой рукой, он глубоко дышит, пытается унять бешеный пульс. Шарит в ящиках, находит зазубренный нож, пилит леску на лодыжках, при щелчке морщится от боли.

28

Шесть месяцев спустя, во время передачи, посвященной Глории, Персоннета соблазнил Донасьенну — если только не наоборот. Тем вечером, в четверг, он сидел дома, ничего такого не предчувствуя, как вдруг перед ним возникла Донасьенна с заявлением, что у нее сломался телевизор. Она ни словом не обмолвилась о почти пустой квартире Персоннета, который совершенно не заботился об уюте. Лишь по поводу одного декоративного элемента убранства — растения в горшке и в коме — Донасьенна дала совет, объяснив, как его реанимировать. У Персоннета даже нечего было выпить, он смог предложить гостье только жалкие остатки кирша, который они разлили по рюмкам, где он так и остался нетронутым. Когда началась передача, Персоннета включил телевизор, усадил Донасьенну в единственное имеющееся в доме кресло, а сам примостился рядышком на старом табурете. Нам неизвестно, какими именно фразами, какими взглядами они обменялись и какое сиденье первым подвинулось к соседнему, перед тем как Персоннета и Донасьенна сменили их на ложе; можно с уверенностью сказать лишь одно: они не досмотрели эту передачу до конца.

18 Отчаянный Ч.2

В следующее воскресенье Персоннета перебрался к Донасьенне, решительно и без малейших сожалений расставшись со своей скромной обителью на улице Ива Тудика и со спорадическими поручениями Жува. Режим его питания мгновенно улучшился, гардероб обновился, лицо слегка разгладилось — в общем, жизнь резко сменила курс. Он даже начал лелеять мысль когда-нибудь жениться на этой красивой молодой женщине, хотя Донасьенна Персоннета — длинноватое имя и выговорить его нелегко.

Вокруг Леннокса всё гудит, трещит, хрипит и завывает, будто корпус великолепного судна пробит во многих местах. Дверцы кухонных шкафов открылись, припасы рассыпались.

Известно, что свято место пусто не бывает: лишившись столь усердного сотрудника, Жув был вынужден назначить своим главным агентом Боккара, который счел необходимым (или, по крайней мере, соответствующим такому продвижению по службе) немедленно потребовать для себя ассистента. Три дня спустя Жув нашел ему помощника по имени Патрик Бертомье. Патрик Бертомье — скромный, задумчивый, тщедушный паренек, вне зависимости от погоды облаченный в толстенный свитер. Для профессии сыщика Патрик Бертомье обладает одним серьезным недостатком — он вечно боится тревожить людей. Годами он ненамного моложе Боккара, который, скучая по Персоннета, решил сохранить память о своем бывшем шефе, обращаясь с Бертомье так же, как Персоннета обращался с ним самим.

Леннокс потирает затылок правой рукой, в ней пульсирует боль. Обнаруживает мягкую яйцеобразную опухоль. Крови нет. Левая рука болит так, что рассудок мутится: Леннокс не может даже поднять руку до уровня груди. На одном адреналине он карабкается по лестнице, выходит на нос. А вот и Джонни: на верхней палубе, у правого борта, с ножом наготове, угрожает Чету, однако с нападением медлит. Чет вцепился в поручень, хочет пройти в рубку. Яхта сильно накренена.

— Пусти меня, а то мотор перегорит, — предупреждает Чет.

На следующий день после повышения Боккара явился домой к Жуву, который, как всегда, отсутствовал, и опять-таки не нашел ничего лучшего, как соблазнить Женевьеву Жув. Однако уже назавтра ему стало казаться, что эта перспектива бесперспективна и что затея была не слишком удачной. В конце недели, стоя на стреме вместе с Патриком Бертомье возле дома одного инженера, подозреваемого его фирмой в промышленном шпионаже, Боккара поведал своему ассистенту свои новые заботы. А заодно поделился с ним соображениями о любви вообще, как привык делиться с Персоннета.

Слава богу, они просто любители, ни бельмеса не смыслят, что делают, утешает себя Леннокс. Мерзкие педофилы, это да, но коренным образом отличаются от одержимых, от маньяков вроде Хорсбурга. Насилие над детьми для них вроде игры, простой, незатейливой игры; они не строят планов на случай непредвиденных обстоятельств, не разрабатывают путей к отступлению. И для них веревочка перестала виться, что, впрочем, неизбежно происходит во всех сферах преступной деятельности. Это как у букмекера ставки делать или в казино играть — внезапный крупный куш только приближает полное разорение. Вроде отвлекся от боли. Для усиления эффекта Леннокс кричит:

— Понимаешь, любовь — все равно что снег в Париже, — вещал он. — Конечно, прекрасно, когда она сваливается тебе на голову, но это длится так недолго: всего один миг — и конец! И как снег превращается либо в грязь, либо в лед, так и любовь несет нам больше огорчений, нежели услад.

— Давай, жиртрест, пропусти его к машине!

— Ага, значит, вот как ты думаешь! — отозвался Бертомье.

Джонни разворачивается, делает шаг в сторону Леннокса, в руке нож, под ногами сильно скошенная палуба. Леннокс замечает, что, несмотря на габариты, ужас буквально сочится из Джонни. Он-то думал, ублюдок действительно крут, а оказывается, Джонни без группы поддержки все равно что лодка на якоре.

- Леннокс становится в боевую стойку. Левая рука болит ужасно, однако он уже может поднять ее до уровня лица, для защиты. Он наносит пару слабых ударов, которые причиняют ему самому больше вреда, нежели его противнику; впрочем, с Джонни вполне хватает и шока. Он неловко, слишком широко замахивается ножом, теряет равновесие, позволяет Ленноксу наступать, теснить, действуя правым локтем, чтобы поберечь распухшую правую кисть. Леннокс применяет к Джонни удар с разворота, Джонни, взмахнув руками, ничком летит на палубу. Еще несколько ударов — и он роняет нож. Леннокс продолжает бить.

— Да, я думаю именно так, — отвечал Боккара. — Но в первую очередь я думаю, что ты должен обращаться ко мне на «вы» и никак иначе!

— Я приехал в отпуск со своей невестой, чтобы ОТДОХНУТЬ ОТ ПОДОНКОВ вроде тебя. А сука Диринг — вообще

— Верно, — признал Бертомье, — извините меня.

коп, мать его. — Ленноксова кроссовка опускается на толстую рыхлую морду, морда скулит по-собачьи. — Джонни, где она? — Леннокс бьет теперь ритмично, на каждый слог по удару. — Где Робин? Где Диринг? Где эта тварь Стэрри?

Сериал, снятый Сальвадором и показанный в прайм-тайм, получил среднюю оценку 16,2 балла по шкале Медиамата и 35,6 % сегмента рынка телепродукции; он имел громкий успех у зрителей, его смотрели каждый вечер не отрываясь. Женевьева Жув, сидя на своем диванчике, не пропустила ни одной серии — так же, как и Лагранж со Збигневом в камере тюрьмы Френ. «Stocastic Film» мгновенно укрепил свои позиции на телерынке, и Сальвадору предложили подписать новый контракт. В такой ситуации ему ничего не стоило получить несколько недель отдыха в горах — для обдумывания новых проектов. Он тут же начал укладывать чемоданы.

Из-за шума мотора Джонни практически не слышно. Внезапно мотор замолкает, и до Леннокса доносится вой:

— НЕ ЗНА-А-А-А-Ю-ЮЮ!

Другим следствием этой передачи явилась возродившаяся популярность Глории, которая имела и негативную сторону. Ее снова начали узнавать на улице, заваливать письмами и предложениями сняться для рекламы, позировать обнаженной для определенного рода журналов и даже повторить былой успех на эстраде. Но мы-то с вами знаем ее хрупкую, неустойчивую натуру. Насладившись несколько часов приятной атмосферой славы, она очень скоро ощутила желание укрыться в своей норке, не есть, не пить, не открывать чужим дверь и не подходить к телефону. В конце концов странное поведение Глории крайне встревожило персонал отеля близ мечети, в котором она так и жила со дня своего приезда в Париж. Сообщили Донасьенне, и та, хотя и была поглощена своей новой жизнью с Персоннета, всполошилась, тотчас же примчалась к Глории и долго успокаивала ее, после чего позвонила Сальвадору.

Леннокс смотрит на правый борт. Чет преодолел наклонную плоскость, добрался до рубки, остановил машину.

Объявив, что это он виноват в нынешнем состоянии Глории, Донасьенна уговорила своего шефа принять участие в бедной женщине, позаботиться о ней, защитить от других и от самой себя. Поначалу Сальвадор не скрывал своего недовольства. Не его это дело — утешать и проявлять заботу. Глория произвела на него сильное впечатление, но жизнь быстро охладила его пыл; он вообще предпочитал профилактику тяжкому труду врачевания. Во время съемок он опустил железный занавес над своими чувствами и старательно избегал сближения с молодой женщиной. Однако Донасьенна не унималась, и ему пришлось уступить. Он взял это дело на себя.

Джонни теперь скулит не по-собачьи, а по-щенячьи, потому что Леннокс уселся ему на спину, схватил за горло и занес над теменем кулак. Наконец Джонни вынужден уступить.

— Робин у себя дома. Стэрри при ней. У Ланса встреча с какими-то типами... в отеле «Эмбасси», сегодня... это в Майами.

Поэтому, прежде чем отбыть в горы, он разузнал, не найдется ли свободной комнаты в отеле, где ему был заказан номер; речь шла о маленьком уютном пансионе в курортном местечке в Пиренеях, который содержали две сестры; Сальвадор был их давнишним клиентом. «Ну разумеется есть, — ответила по телефону старшая сестра, — в начале осени у нас всегда мало постояльцев». И они отправились туда на машине.

С помощью Чета Леннокс обеспечивает Джонни испытанное на себе удовольствие — связывает его леской по рукам и ногам.

Прибыли они к концу дня. В номере Глории стояла светлая мебель. Занавески на окнах и покрывало на постели были слегка накрахмалены; простыни выцвели от солнца и частых стирок. Из окна Глория увидела вдали, в сгущавшихся сумерках, два горных пика, расчертивших горизонт на манер энцефалограммы: канатная дорога соединяла подножие одного из них с вершиной другого. После ужина Глория, утомленная долгой дорогой, рано легла спать, втайне рассчитывая, хотя и не слишком надеясь, на визит Бельяра. Но карлик не явился. В тот вечер никто не явился.

— Мы никому не хотели вреда, — смиренничает Джонни.

Бельяр теперь вообще почти не показывается. С момента выхода передачи «Высокие блондинки» он стал, можно сказать, редким гостем. А если и возникает, то урывками — налетит, как ветер, и нет его. Теперь визиты карлика сокращены до минимума; Бельяр ведет себя как бизнесмен, забежавший к Глории между двумя поездками: одет с иголочки, каждые пять минут смотрит на часы или заглядывает в крошечный органайзер, которого раньше у него не водилось. И вдобавок небрежно намекает, что «установил важные контакты».

— Заткни свою грязную пасть, — цедит Леннокс, отвешивает левой рукой оплеуху. Из-под полиэстеровых штанов вытекает желтая лужа, Леннокс поспешно вскакивает. Лужа медленно тянется к «Идеальной невесте»; именно по медлительности потока Леннокс понимает, что с тех пор, как Чет выключил мотор, яхта успела более или менее выровняться.

На следующий день после приезда Сальвадор предложил Глории совершить прогулку, надеясь, что горный воздух восстановит ее душевное равновесие. На этой высоте и в это время года в горах вечерами бывает довольно прохладно, зато днем температура прямо-таки летняя. Глория и Сальвадор шагают почти не разговаривая и даже не всегда рядом, как будто едва знакомы. Их отрывочные реплики проникнуты той холодной вежливостью, с которой объясняются враги, выброшенные бурей на необитаемый остров. Но все-таки Сальвадор, хорошо знакомый с местностью, время от времени называет Глории здешние цветы и птиц, хотя этим и ограничивается. Позже, когда у Глории будет достаточно свободного времени, она отыщет эти названия в своих английских книжечках о природе.

Носком кроссовки Леннокс отбрасывает журнал, пока моча до него не добралась, и кивает Чету — дескать, пойдемка вниз. В каюте Леннокс потирает руку, несколько раз зажмуривается, вращает глазами под веками, чтобы привести их в чувство.

Для первого дня отдыха они прошли очень приличное расстояние. Наконец дорога привела их к одному из остроконечных пиков, которые Глория видела из своего окна. И вот они уже достигли подножия горы, откуда можно подняться на фуникулере к вершине второй. Оба одеты в светлое, вокруг довольно жарко, Глория шагает впереди, Сальвадор следом, в нескольких метрах от нее, закинув пиджак на плечо. Под пилоном приткнулся маленький деревянный домик, почти будка, с односкатной крышей и небольшим оконцем для продажи билетов, а рядом ждет пассажиров пустой вагончик фуникулера, напоминающий старинный трамвай или такой же древний прогулочный катерок. В окошечке виден по пояс мужчина в «аляске», с дубленым лицом и загрубелыми руками. Он отрывает билеты от толстого рулона. Вокруг царит безмолвие, не видно ни души, кроме Сальвадора, Глории и кассира, который продает также открытки с местными видами.

— А теперь, Чет, давай-ка с самого начала и подробно.

Ознакомившись с вывешенными над кассой расценками, Глория берет у мужчины два билетика; в это время подходит Сальвадор. Мужчина уже встал в своей будке, собираясь привести в действие подъемник.

Чет кивает, окидывает взглядом безобразие на палубе, тянется к шкафу, отмыкает, достает бутылку солодового виски и два хрустальных стакана. Леннокс морщится, отмахивается -— сивушный запах вызывает у него отвращение.

— Минуточку, — говорит Сальвадор. — Прошу меня извинить, но я туда не сяду.

— Нет, я это пить не буду. 

Глория вопросительно смотрит на него.

— Чтобы шотландец от виски отказывался?

— Видите ли, я не переношу высоты, — объясняет Сальвадор. — И не переношу пустоты под ногами. Мне становится плохо, понимаете? Если угодно, я боюсь — это глупо, но ничего не могу с собой поделать.

— И такое бывает. — Ленноксу, однако, просто необходимо выпить. — А больше у тебя ничего нет?

Глория рассматривает Сальвадора с какой-то странной улыбкой; сейчас ее глаза кажутся совсем прозрачными. «Пустяки, пойдемте», — говорит она, и ее голос тоже звучит странно. Делать нечего, Сальвадор заходит вместе с ней в кабину. Дверца задвинута, человек в будке манипулирует рычагами и колесиками, потом нажимает большую зеленую кнопку, и вагончик бесшумно скользит вверх. Они поднимаются. Они уже далеко. Стоя у своего пульта, человек следит за уменьшающейся кабиной, над которой в чистом небе широкими кругами парят орлы — а может, уже и стервятники. Легонький ветерок, налетая порывами, заставляет мелодично позвякивать канаты фуникулера. И вдруг кабина зависает на полпути. Бельяра все еще нет.

— Украинская водка.

— Сойдет.

Вы предвидите самое худшее, читатель, и это естественно: Сальвадор, полумертвый от страха, не в состоянии одним глазком глянуть вниз, изо всех сил цепляется за все, что напоминает поручни, так судорожно стиснув пальцы, что у него даже суставы побелели, а в груди не хватает воздуха. А что же Глория? Она улыбается Сальвадору, она подходит и кладет руку ему на плечо, шепотом уговаривая не паниковать. А потом ее рука ползет от плеча к шее, и дальше, к затылку Сальвадора; ее пальцы перебирают его волосы. Миг спустя Сальвадор отпускает все эти дурацкие поручни и пылко сжимает в объятиях молодую женщину.

— С содовой?

Она приникла к нему, он ощущает тепло ее губ на своей шее, он приоткрывает глаза и явственно видит через плечо Глории пропасть под кабиной. Но вот чудо номер один: он не чувствует ни головокружения, ни дурноты, все окружающее незыблемо стоит на своем месте, в полном соответствии с масштабами. А вот и чудо номер два: Глория уже не помышляет о том, чтобы вышвырнуть этого мужчину в пустоту; более того — чтобы вышвырнуть его в будущем из своей жизни. Вполне возможно, что нам уже никогда не понадобится Бельяр — хотя он-то и несет ответственность за эти действия, — ибо Глория и Сальвадор, висящие между небом и землей, все еще целуются. А кончив, начинают снова и снова. Похоже, они и не думают прекращать это занятие: глядя на их лица и позы, кажется, будто им в эти минуты не страшны никакие заботы, никакие печали. Он больше не боится высоты, она больше вообще ничего не боится.

— Отлично, — произносит Леннокс, залпом осушает стакан, протягивает его за второй порцией и недоумевает, почему пьет с этим человеком.

Чет наливает еще и выкладывает свои соображения по поводу произошедшего.

— Они заперли Робин в квартире, приставили к ней Стэрри. Похоже, думают, что Робин просекла, чем они занимаются; хотя, по-моему, они слишком высокого мнения о ее проницательности... если ты уловил мою мысль.

Леннокс кивает, дескать, продолжай.

—  Мне, Леннокс, надо выпутаться. Эти люди — отвратительные, гнусные злодеи. Педофилы, а может, и похуже, одному Господу Богу ведомо. Диринг сказал, что ты такой же, что ты чужак и хочешь пролезть в их секс-клуб...

—  Нет. Я не такой.

— Ну, извини. Откуда мне было знать наверняка?

— А сам-то ты кто? Как ты допустил...

-  Они меня шантажировали. Я не знал, куда деваться. Дирринг — он ведь коп; с этим не поспоришь.  Леннокс медленно выдыхает. Едва он узнал, кто Диринг по профессии, он понял: в полицию Майами обращаться ни в коем случае нельзя. Это все равно как если бы полицейский с островов Фиджи пришел к ним в Феттс и заявил дежурному офицеру «Один из ваших сотрудников раскинул целую педофильскую сеть».

-  Когда они узнали о моей слабости...

— О чем узнали? — В Ленноксовом голосе угроза. — О какой еще слабости?

Чет смотрит печально.

— Это не то, что ты подумал. Клянусь, я ни Тианну, ни другою ребенка и пальцем не тронул и ни к чему не принуждал. — Чет говорит с таким чувством, что Леннокс уверяется: ему даже мысль о сношениях с детьми отвратительна. — Я вообще никого ни к чему не принуждал. Я просто люблю смотреть на это, разумеется, не когда дети участвуют, я об их участий ни сном ни духом. Пожалуйста, верь мне! — молит Чет.

— Давай дальше.

— Моя Памела умерла, Леннокс, и я остался совсем один.

Мы-то с ней думали, Флорида станет нам раем на старости лет. Я всю жизнь пахал, экономил, к пенсии копил, чтобы нам вместе как в сказке жить. А пожить-то получилось всего полтора года, потом Памела заболела и еще через пять месяцев скончалась.

Я был в депрессии, когда познакомился с Робин и Тианной.

Леннокс вскидывает брови.

- Нет, между мной и Робин ничего не было. Она ясно дала понять, что ей это не надо, да, честно говоря, мне и самому не хотелось. Однако через Робин я познакомился с Джонни и Лансом. Я сразу понял, они подонки, особенно Джонни. — Чет кивает на нос яхты. — Их не остановишь. Поначалу они водили взрослых женщин. Я всего-навсего предоставлял яхту в их распоряжение, а потом смотрел любительские видеозаписи. Но они же хитрые ублюдки — снимали так, чтобы каждому было ясно: дело происходит на моей яхте. Знали: это моя жизнь, если что всплывет, мне конец.

— И в итоге ты завяз так глубоко, что решил терпеть, — подытоживает Леннокс. Обычное дело. Шантажируемые часто сдаются, думают, что выиграют время, но, как правило, идя на компромиссы (каждый следующий тяжелее предыдущего), только усугубляют ситуацию.