– Ну смейтесь же, – сказал здоровяк. – Я привык. Всю жизнь ношу эту фамилию.

– Эдвард Хсу, – задумчиво произнесла Барбара Хейверс.

Он подошел ко мне и протянул руку. Я пожал ее. Здоровяк добродушно улыбнулся мне.

Она подошла к камину, над которым висели два выполненных акварелью вида Темзы. Тонкая прорисовка деталей и таинственная дымка напоминали о традиционном искусстве Востока. Один пейзаж изображал выраставшие из рассветного тумана деревья, кустарник, высокий берег, они то ли парили, то ли плыли в воздухе над плывущей, скользящей по воде баржей. На второй картине три женщины в нарядах пастельных тонов прятались от дождя на крыльце прибрежного коттеджа, бросив на лужайке корзину для пикника и прочие взятые с собой припасы. Под обоими рисунками значилась подпись: Эдвард Хсу.

– Действуй, Алфред, – приказал он, не оборачиваясь.

– Неплохая работа, – похвалила Хейверс. – А это, должно быть, сам Эдвард. – Она взяла в руки небольшую фотографию с камина. – Не такая напряженная поза, как на том школьном снимке. – Барбара еще несколько раз внимательно оглядела комнату, затем снова посмотрела на фотографию молодого китайца и осторожно проговорила: – Странно все это, инспектор.

Алфред сделал очень легкое, неуловимое движение, и на меня уставился глаз крупнокалиберного пистолета.

– Осторожно, Алфред, – сказал здоровяк, держа мою руку мертвой хваткой.

Линли взял из ее рук снимок. На фотографии Эдвард Хсу сидел с маленьким Брайаном Вирном в лодке, скорее всего на озере Серпентайн в Гайд-парке. Брайан устроился между колен Эдварда, ухватившись ручонками за весла. Оба они улыбались.

– Пока не надо.

– Что странно? – переспросил Линли.

– Пошел ты, – сказал Алфред. Пистолет был направлен мне в грудь. Палец Алфреда плотно лежал на спусковом крючке. Было видно, что его нажим становится все сильнее. Я точно знал, в какой миг курок окажется спущенным. Впрочем, это не имело никакого значения. Это происходило в другом месте, в каком-то дрянном фильме. Не со мной.

Барбара поставила фотографию на место и перешла к шкафчику кедрового дерева на другом конце комнаты. Здесь стояла фотография Мэттью Уотли, точно та же, какую они видели в доме его родителей. Хейверс дотронулась до нее.

Курок сухо щелкнул в пустоте. Алфред с недовольным ворчанием опустил пистолет и мгновенно спрятал туда, откуда достал. Потом начал подергиваться снова, хотя его недавние действия с оружием были отнюдь не нервозными. Мне стало любопытно, какого наркотика он лишен.

– Фотография Эдварда Хсу. Фотография Мэттью Уотли. С полдюжины всяких важных шишек. – Она жестом указала на коллекцию, собранную на пианино. – И только один снимок Брайана Вирна, в лодке вместе с Эдвардом Хсу, в возрасте трех или четырех лет.

Здоровяк выпустил мою руку, приветливая улыбка по-прежнему играла на его большом, пышущем здоровьем лице.

– Пяти, – послышался голос от двери. Там, наблюдая за посетителями, стоял Джиле Бирн. За его спиной виднелась пакистанка, ее платье переливалось всеми цветами радуги на границе света и темноты.

Он похлопал себя по карману.

– Ни для кого не тайна, что мы с Брайаном практически не поддерживаем отношения, – пояснил Бирн, входя в комнату. Он шел медленно, словно очень устал. – Это его решение, не мое. – Он повернулся на миг к своей спутнице. – Не стоит задерживаться здесь, Рена. Тебе еще надо подготовить бумаги к судебному заседанию.

– Обойма у меня.

– Я бы лучше осталась, дорогой, – ответила она и, бесшумно пройдя по комнате, устроилась на Диване. Сбросив тонкие сандалии, женщина подобрала под себя ноги, четыре узких золотых браслета скользнули вниз по ее руке. Она неотрывно смотрела на Бирна.

Алфред в последнее время стал ненадежным. Этот щенок мог бы застрелить вас.

– Как хочешь. – Бирн направился к низеиь– сервировочному столику, где стояли бутылки, стаканы и лед.

Я вновь ощутил пол под ногами.

– Выпьете? – через плечо бросил он Линли и Хейверс. Следователи отказались. Бирн неторопливо налил себе неразбавленного виски, смешал коктейль для своей подруги, затем включил газ в камине, поправил горелку, чтобы пламя горело ровно, отнес стакан с коктейлем пакистанке и сам уселся на диван рядом с ней.

– Держу пари, он вас напугал, – сказал Джозеф П.Змей.

Возможно, Бирн хотел потянуть время, собраться с мыслями, подготовить защиту или же продемонстрировать, что беседу будет направлять он сам, но все эти ухищрения предоставили Линли возможность пристально изучить этого человека. Ему давно миновало пятьдесят лет, и наружность телеведущего отнюдь нельзя было назвать красивой. Он выглядел как-то странно, утрированно, точно карикатура на самого себя: лысый, лишь узкая полоса волос обрамляет макушку да спереди на лоб падает густой локон. Нос чересчур велик, глаза и рот слишком малы, лицо резко сужается от лба к подбородку, превращаясь в перевернутый вершиной вниз треугольник. Высокий и тощий, одежда – весьма недешевая, из твида ручной работы, отметил Линли – висит мешком. Из рукавов торчат длинные руки, завершающиеся крупными кистями с узловатыми костяшками. Кисти желтые, пальцы и на правой, и на левой руке сплошь в пятнах никотина.

Во рту у меня появился соленый привкус.

– Не такой уж вы смелый, – сказал Змей, ткнув мне пальцем в живот.

Линли и Хейверс сели, Бирн простуженно откашлялся и сплюнул в платок, после чего привычно закурил сигарету. Рена взяла со столика возле дивана пепельницу и правой рукой подставила ее Бирну. Левой рукой она ласково касалась его бедра

Я отступил назад и поглядел Змею в глаза.

– Разумеется, вы понимаете, что мы пришли к вам в связи с Мэттью Уотли, – произнес Линли. – в расследовании постоянно всплывает ваше имя. Нам известно, что Мэттью был усыновлен, что усыновление организовали лично вы, мы знаем также, что один из родителей мальчика– китаец. Нам неизвестно, однако…

– Что мне за это будет? – почти любезно спросил он.

Бирн прервал Линли кашлем. Едва справившись с приступом, он заговорил, перебивая:

– Пойдемте в кабинет.

– Какое отношение все это имеет к нынешним событиям? Ребенок жестоко умерщвлен. На свободе разгуливает маньяк-педофил, а вы погрузились в родословную мальчика, словно там можно найти причину убийства. Какой в этом смысл?

Я повернулся к Змею спиной и пошел в другую комнату. Тяжкая работа, и я с ней справился. Всю дорогу я обливался потом. Зайдя за стол, остановился в ожидании. Мистер Змей безмятежно последовал за мной. Наркоман, подергиваясь, поплелся за ним.

Линли смотрел передачи Бирна и сразу же распознал этот прием. Бирн всегда вынуждал своего собеседника к обороне, обрушиваясь на него упреками или ехидным комментарием, на который тот пытался дать компетентный ответ; однако, если попытаться отразить нападение, Бирн, словно опытный фехтовальщик, отметет любые его возражения, подвергнув сомнению их логику и достоверность.

– У вас случайно нет под рукой юмористической книжки? – спросил Змей. – Чтобы он нам не мешал.

– Я не знаю, связано ли происхождение Мэттью с убийством, – признал он. – Это я и хочу выяснить с вашей помощью. Разумеется, вчера я насторожился, когда услышал, что вы покровительствовали студенту-китайцу, впоследствии покончившему с собой, и еще более заинтересовался, когда узнал, что через четырнадцать лет после смерти этого студента вы выдвинули друго мальчика, на этот раз наполовину китайца, на стипендию, которой он не вполне заслуживал. В итоге и этого вашего подопечного постигла внезапная смерть. Честно говоря, мистер Бирн, за последние два дня мы наткнулись на слишком много совпадений. Все это должно быть как-то увязано Надеюсь, вы готовы в этом поучаствовать.

– Присаживайтесь, – ответил я. – Сейчас поищу.

Бирн укрылся на дымом, поднимавшимся от его сигареты.

Змей опустил руки на подлокотники кресла. Я рывком выдвинул ящик стола и ухватил рукоятку «люгера». Глядя на Алфреда, поднял пистолет. Но Алфред даже не посмотрел на меня. Скривив рот, он изучал угол потолка.

– Ничего более юмористического нет, – сказал я.

– Эта штука вам не потребуется, – добродушно сказал здоровяк.

– Обстоятельства рождения Мэттью не имеют никакого отношения к его смерти, инспектор, но я готов поведать их вам, если вам так уж хочется все знать. – Он выдержал паузу, стряхнул пепел с сигареты и вновь затянулся, прежде чем продолжить разговор. Голос его звучал хрипло. – Я знал Мэттью Уотли, потому что я знал и любил его отца, Эдварда Хсу. – Бирн усмехнулся, заметив растерянность Линли. – Вы, конечно, убедили себя, будто его отец я, будто я питаю необоримую страсть ко всему китайскому. Извините, если разочаровал вас. Мэттью Уотли не был моим сыном. У меня всего один ребенок, вы его знаете.

– Прекрасно, – ответил я. Голос, казалось, принадлежал кому-то другому, находящемуся далеко за стеной. Я едва слышал свои слова. – Но если потребуется, она у меня в руке. И заряжена. Хотите убедиться?

– А кто мать Мэттью? – настаивал Линли. Бирн полез в карман, вытащил пачку «Данхиллз» и прикурил новую сигарету от еще дымящегося окурка первой. Окурок он бросил в пепельницу и вновь глухо откашлялся.

Здоровяк казался близким к замешательству.

– Это была крайне неприятная ситуация, инспектор. Матерью Мэттью стала отнюдь не какая-нибудь прелестная юная и неопытная девушка, в которую влюбился Эдвард. Мальчик был настолько погружен в свои занятия, что вряд ли мог увлечься девочкой шестнадцати-семнадцати лет. Нет, мать Мэттью была существенно старше Эдварда, она соблазнила его – ради удовольствия захватить еще один трофей или чтобы доказать себе, что она все еще привлекательна, или же потешила свое непомерное самомнение, оказавшись в объятиях молодого любовника. Выбирайте любую версию. Насколько мне известно, ее побудил к этой связи какой-то из перечисленных мною мотивов.

– Жаль, что вы восприняли это подобным образом, – сказал он. – Я настолько привык к Алфреду, что почти не замечаю его. Может, вы правы, может, мне стоило бы что-то сделать с ним.

– Вы не были лично знакомы с этой женщиной?

– Да, – произнес я. – Надо было сделать это еще днем, до прихода сюда.

– Я знал лишь то немногое, что мне удалось выжать из Эдварда.

Теперь уже поздно.

– А именно?

– Послушайте, мистер Марлоу.

Бирн отпил глоток виски. Рена сидела рядом с ним, не шелохнувшись, опустив глаза, глядя туда, где лежала ее рука – на бедро Бирна.

Змей протянул руку. Я взмахнул «люгером». Он быстро отдернул руку, однако недостаточно быстро. Мушка рассекла ему кожу на тыльной стороне ладони. Он попытался ухватить пистолет за ствол, потом поднес порезанную руку ко рту.

– Голые факты. Она несколько раз приглашала его на чашку чая. Расспрашивала о его жизни и учебе. Закончилось это все в спальне. Уверен, женщина получила извращенное удовольствие, заманив в ловушку невинного мальчика. И какая победа для нее– покорить юношу, еще даже не ставшего мужчиной. Разумеется, она не собиралась заводить ребенка от него, но, обнаружив свою беременность, использовала ее как предлог, чтобы выжать деньги из Эдварда и его родных. Вымогательство, шантаж – сами подберите имя для этого.

– Эй, эй, будет! Алфред мой племянник. Сын сестры. Я, можно сказать, присматриваю за ним. Он ведь и мухи не обидит...

– Поэтому он и совершил самоубийство?

– В следующий раз здесь будет муха, чтобы он не обижал ее, – сказал я.

– Эдвард покончил с собой, потому что боялся исключения в случае, если все обнаружится. Школьный устав предусматривает весьма строгое наказание за половую распущенность. Но даже еели б ему удалось остаться в Бредгар Чэмберс, по мнению Эдди, он обесчестил свою семью. Его родители потратили много денег на его образование, им пришлось ради этого пойти на большие жертвы а он их опозорил.

– Не надо так, мистер. Прошу вас, не надо. У меня есть недурственное предложение...

– Закройте рот, – проговорил я. И очень медленно сел. Лицо мое горело.

– Откуда вам все это известно, мистер Бирн?

Язык не повиновался. Я чувствовал себя слегка пьяным.

– Я готовил Эдди по английскому языку, учил его писать сочинения с тех пор, как он перешел в четвертый класс. Он проводил у меня дома почти все выходные. Я хорошо знал этого мальчика, я был к нему привязан. Я заметил, что в последние месяцы учебы в старшем шестом классе Эдди впал в депрессию, и я не отставал от него, пока не выудил все подробности.

– Один мой знакомый, – неторопливо, глухо продолжал я, – рассказывал, как однажды вот так же хотели взять в оборот одного человека. Тот, как и я, сидел за столом. У него, как и у меня, был пистолет. По другую сторону стола находились двое, как вы с Алфредом. Человек, сидящий на моем месте, разозлился. И не смог взять себя в руки. Его затрясло. Он не мог произнести ни слова. Оставалось только прибегнуть к оружию. И он, ничего не сказав, дважды выстрелил из-под стола прямо туда, где находится ваш живот.

– Но имя женщины он так вам и не открыл? Бирн покачал головой:

Лицо здоровяка стало изжелта-зеленым, он хотел было встать. Но передумал. Достал из кармана пестрый платок и вытер лицо.

– Эдди считал делом чести сохранить ее имя в тайне.

– Вы это видели на экране, – сказал он.

– Не может быть, чтобы он сам не понимал, и неужели вы ему не объяснили: самоубийство в такой ситуации нелепо, постыдно. Тем более если не он был инициатором этого романа.

– Верно, – согласился я. – Но режиссер рассказывал мне, откуда взял замысел этой сцены. Такого не увидишь ни в одном фильме.

Бирна не задел этот плохо замаскированный упрек.

Положив «люгер» перед собой, я сказал более естественным голосом:

– Нет смысла обсуждать с вами особенности восточной культуры, инспектор, – ни с вами, ни с другими профанами. Я только излагаю факты. Эта женщина, – он выговорил слово «женщина» с горьким презрением, – могла сделать аборт, не ставя Эдди в известность, но нет, ей понадобились деньги, и она заявила мальчику: если он не обратится к родным, она сама известит их обо всем или же выдаст его директору школы, чтобы его «заставили исполнить свой долг». Эта угроза влекла за собой бесчестие.

– Нужно быть поосмотрительнее с оружием, мистер Змей. Невозможно предвидеть, как поведет себя человек, если ему в лицо тычут дулом пистолета – особенно, если он не знает, заряжен ли пистолет. От неожиданности я слегка оробел. Я с обеда не кололся морфием.

– Даже в Бредгар Чэмберс к юноше отнеслись бы снисходительно в подобных обстоятельствах– возразил Линли.

Змей, сощурясь, спокойно разглядывал меня. Наркоман поднялся, подошел к другому креслу, развернул его ногой, сел и грязной головой прислонился к стене. Однако его руки и нос продолжали подергиваться.

– Я говорил ему это. Я старался показать, что он ни в чем не виноват: не он совершил насилие, а женщина, намного старше и опытнее, соблазнила его, и директор, несомненно, учтет все это. Но Эдди видел только свой позор, позор, который он навлек на себя, свою семью и свою школу. Он не мог заниматься, был совершенно выбит из колеи. Мои слова ничего не значили для него. Мне кажется, он решил покончить с собой, едва узнал о ее беременности, и только выжидал подходящего момента.

– Я слышал, что вы крепкий орешек, – неторопливо произнес Змей, холодно и пристально глядя на меня.

– Эдди не оставил предсмертной записки?

– Вас ввели в заблуждение. Я очень чувствителен. Расстраиваюсь из-за каждого пустяка.

– Нет.

– Да, понимаю. – Он долго глядел на меня, не произнося ни слова. – Похоже, мы сделали неверный ход. Можно опустить руку в карман? У меня нет пистолета.

– Истина известна только вам?

– Валяйте, – сказал я. – Попыткой вытащить пистолет вы доставите мне огромное удовольствие.

– Мне известно то, что он мне рассказал. Я этим ни с кем не делился.

Змей нахмурился, потом очень медленно вытащил плоский бумажник из свиной кожи и достал оттуда новенькую стодолларовую ассигнацию. Положил ее на край покрывавшего стол стекла, достал еще одну точно такую же, потом, по одной, еще три. Старательно сложил их в ряд. Алфред опустил запрокинутое кресло на пол и с дрожащими губами уставился на деньги.

– Вы ничего не сказали даже родителям мальчика? Не известили их, что у них будет внук?

– Пять сотен, – сказал здоровяк. Разложил бумажки и подвинул их ко мне.

– Ни в коем случае, – сердито отвечал Бирн. – Если б я сказал им, это сделало бы гибель Эдди совсем уж бессмысленной. Он убил себя, лишь бы ничем не оскорбить родителей, не задеть их чувств. Он не хотел, чтобы они узнали о его позоре. Я промолчал, уважая его последнюю волю. Уж это-то я мог для него сделать.

Я следил за каждым его движением. – Совершенно ни за что, просто держитесь от греха подальше. Идет?

– Но вы сделали гораздо больше, не так ли? Вы разыскали его ребенка. Как вам это удалось?

Я молча смотрел на него.

Бирн передал пустой стакан Рене, и она поставила его на стол.

– Вы никого не ищете. Вы никого не можете найти. У вас нет времени работать на кого-то. Вы ничего не слышали и не видели. Вы ничего не знаете. И про пять сотен никто не знает. Договорились?

– Он сказал мне об этой женщине только одно; она собиралась рожать в Эксетере. Я нанял детектива, чтобы выследить ее. Это было несложно: Эксетер – маленький городок.

В кабинете было тихо, слышалось только сопение Алфреда. Здоровяк обернулся к нему.

– Кто же она?

– Тише, Алфред. Когда выйдем отсюда, дам тебе дозу, – сказал он. – Постарайся вести себя прилично.

– Я не спрашивал ее имя, меня это совершенно не интересовало. Она оставила ребенка на усыновление, вот и все, что я хотел знать. Мне наплевать, как дальше жила эта сука.

И снова поднес ко рту рассеченную тыльную сторону ладони.

– Она имела какое-то отношение к школе?

– Не знаю, может быть, работала в школе или жила в деревне или еще где-нибудь поблизости. Не знаю. После гибели Эдди я желал только одного: хоть что-то исправить, позаботиться о его сыне. Я был давно знаком с Уотли и помог им взять этого ребенка.

– Взяв вас за образец, ему это будет нетрудно, – сказал я.

– Пошел ты, – буркнул Алфред.

Однако в рассказе Бирна зиял пробел, и Линли поспешил обратить на это его внимание:

– Ограниченный словарь, – пожаловался здоровяк. – Очень ограниченный.

– Несомненно, в очереди перед Уотли стояло еще немало людей, имевших преимущественное право на усыновление. Как вам удалось обойти их?

Ну, приятель, ясно вам?

– Ребенок смешанной расы! – фыркнул Бирн. – Вы же понимаете, не так уме много людей мечтают усыновить ребенка смешанной расы.

И указал на деньги. Я коснулся пальцем рукоятки «люгера».

– А если б такие и имелись в очереди, вы обладали достаточным влиянием, чтобы настоять на праве семьи Уотли.

Здоровяк слегка подался вперед.

Бирн прикурил третью сигарету от второй. Рена вынула из его пальцев окурок и бросила его в пепельницу.

– Да успокойтесь вы. Все очень просто. Это задаток. Отрабатывать его не нужно. Ваша отработка – безделье. Если будете бездельничать довольно долгое время, получите еще столько же. Ничего сложного, так ведь?

– Не буду скрывать. Я сам их выбрал: хорошие работящие люди без особых претензий.

– И для кого же я буду бездельничать?

– Они согласились подчиниться вам, позволить вам распорядиться судьбой Мэттью?

– Для меня. Джозефа П.Змея.

– Что вы собой представляете? – Меня можно назвать деловым посредником.

– А как вас еще можно назвать? Помимо того, что я могу придумать сам?

– Если вы имеете в виду: позволить мне принимать жизненно важные решения относительно его образования, его карьеры – несомненно. Уотли хотели для Мэттью всего самого лучшего. Они были счастливы, обретя сына. Наше соглашение пошло всем на пользу. Я мог присматривать, как подрастает сын Эдди. Уотли наконец получили столь желанное для них дитя. Мэттью попал к любящим родителям, а я мог обеспечить ему лучшие перспективы в жизни, чем имелись у его родителей. Все выгадали.

– Можете назвать человеком, который хочет помочь человеку, не желающему втягивать в беду человека.

– А как я могу назвать этого благодетеля?

Джозеф П.Змей собрал пять сотенных бумажек, аккуратно сложил их, выровнял и снова придвинул ко мне.

– Все, кроме Мэттью. Кроме Пэтси и Кевина Уотли. Вот чем все закончилось.

– Можете назвать его человеком, который скорее потратит деньги, чем прольет кровь, – сказал он. – Но вполне может и пролить кровь, если решит, что ничего другого не остается.

Бирн агрессивно подался вперед:

– Как он обращается с пешней? – спросил я. – Как скверно он обращается с пистолетом, я представляю.

– Вы думаете, я не горюю о смерти мальчика?

Здоровяк закусил нижнюю губу, потом стал легонько покусывать ее изнутри, словно жующая жвачку корова.

– Что известно вашему сыну Брайану о происхождении Мэттью?

– Речь не о пешнях, – наконец произнес он. – А лишь о том, что вы можете сделать неверный шаг и тем самым причинить себе уйму неприятностей.

– Ровным счетом ничего, – с искренним удивлением ответил Бирн. – Он знает теперь, что Эдди покончил с собой. Довольно долго от него это скрывали.

Ну а если вы не будете делать никаких шагов, спокойная жизнь и деньги вам обеспечены.

– Брайан не навещает вас по выходным. Лицо Бирна не дрогнуло.

– Кто та блондинка? – спросил я.

– Вначале он оставался со мной, но когда уехал в школу, предпочел проводить каникулы у матери в Найтсбридже– это пошикарнее Хэмме-смита.

Здоровяк задумался, потом кивнул.

– Обычно подростки не руководствуются полными соображениями при выборе дома. Я думал, ему больше нравится с отцом.

– Видно, вы уже слишком глубоко залезли в это дело, – вздохнул он. – Может, нам уже поздновато договариваться.

– Будь он другим человеком– да, но Брайан не таков. Мы разошлись с ним пять лет назад, когда Брайан поступил в Бредгар Чэмберс и обнаружил, что я не собираюсь поощрять его постоянное нытье.

Секунду спустя он подался вперед и мягко сказал:

– Он жаловался на школу? Почему? Его преследовали, обижали?

– Ладно. Я поговорю с шефом и узнаю, как далеко он готов пойти. Может, еще сможем договориться. Все остается как есть, пока я не дам о себе знать. Идет?

– Его учили уму-разуму, как всех новичков, но Брайан не мог этого вынести, он просился домой, умолял спасти его. Я перестал отвечать на его звонки. Не мог же я забрать его из своей школы! Он обиделся и переметнулся на сторону матери. Вероятно, надеялся таким образом отомстить мне. Ему самому это не слишком помогло. Памеле совсем не требовалось, чтобы в ее квартире околачивался сын-подросток. Она согласилась терпеть его присутствие только в каникулы, а все остальное время ему приходится отбывать в школе. Я иногда натыкаюсь там на него, но больше мы не встречаемся.

Я не возражал. Змей оперся ладонями о стол и очень медленно поднялся, глядя на пистолет, который я двигал туда-сюда по столу.

Бирн говорил с горечью и раздражением. Это побудило Линли спросить, много ли времени он проводил с Мэттью Уотли и знал ли Брайан о том внимании, какое его отец проявлял к мальчику. Бирн тут же угадал, куда он клонит. – Уж не вообразили ли вы, будто Бирн приревновал меня к Мэттью и потому убил мальчика? Вы думаете, Мэттью заменил мне сына? – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Я видел Мэттью лишь изредка, проходил мимо, когда он играл на улице или у реки. Уотли сообщали мне о его учебе в школе, я провел собеседование с ним, когда вывигал Мэттью на стипендию – это обычная процедура. К этому и сводились наши отношения. Я сделал для него все, что мог, но сделал это ради памяти Эдварда. Эдварда я очень любил, и этого не скрывал и не скрываю. Блестящий, талантливый юноша, всячески достойный любви. Он был мне как сын, он был мне дороже сына – во всяком случае, того сына, который вырос у меня. Но Эдвард умер, и я не пытался найти замену в Мэттью. Я просто позаботился о нем как о сыне Эдварда.

– Деньги остаются у вас, – сказал он. – Пошли, Алфред.

– А что вы сделали для Брайана? Губы Бирна сжались в тонкую линию.

И грузно зашагал к выходу.

– Сделал что смог. Если б он сам захотел…

Алфред покосился на него, потом внезапно перевел взгляд на деньги.

– Вы добились, чтобы его назначили префектом.

Пистолет будто по волшебству оказался в его тонкой правой руке.

– Не стану отрицать. Я считал, это пойдет ему на пользу. Нажал кое на какие рычаги. Ему потребуется эта строка в анкете, если он решит поступать в университет.

Молниеносно, словно угорь, он метнулся к столу. Наведя пистолет на меня, левой рукой потянулся к деньгам, которые тут же скрылись в его кармане. Он спокойно, холодно-бессмысленно улыбнулся мне и пошел к двери, возможно, не отдавая себе отчета в том, что у меня тоже был пистолет.

– Он мечтает о Кембридже, вам это известно? Бирн покачал головой:

– Идем, Алфред, – уже из коридора резко позвал здоровяк. Алфред юркнул в дверь и скрылся.

– Мы совершенно не общаемся. По-видимому, Брайан не нашел во мне внимательного и сочувствующего отца.

По коридору прозвучали шаги, открылась и закрылась наружная дверь, потом настала тишина. Я сидел и обдумывал происшедшее, пытаясь понять, что это: совершенный идиотизм или новый способ запугивания.

Да уж, подумал Линли, и образец для подражания Брайан в нем тоже не обрел. Не говоря уж о Полном отсутствии внешней привлекательности, Бирн подавлял сына своими успехами, своей репутацией и умом. Мог ли Брайан состязаться с человеком, который, при такой наружности и немалом своем возрасте, сумел пробудить горячую привязанность в молодой красивой женщине.

Через пять минут зазвонил телефон. Хриплый голос добродушно произнес:

– Вы поспособствовали также назначению Алана Локвуда на должность директора? – полюбопытствовал Линли.

– Да, кстати, мистер Марлоу, вы, наверное, знаете Шерри Бэллоу?

– Я добился, чтобы совет попечителей предложил этот пост ему, – кивнул Бирн. – Нам требовалось влить свежую кровь в школу.

– Не знаю.

– И это назначение существенно усилило ваше влияние в совете попечителей, не правда ли?

– \"Шеридан Бэллоу инкорпорейтед\". Влиятельный агент. Вам бы надо как-нибудь повидать его.

– Так действует любая политическая система, инспектор.

С минуту я молча держал трубку. Потом спросил:

– Я вижу, вам нравятся подобные игры. Бирн вытащил пачку сигарет и в очередной раз закурил.

– Он ее агент?

– Власть– такая штука, инспектор. От нее никто не отказывается.

– Возможно, – ответил Джозеф П.Змей и сделал паузу. – Думаю, вы понимаете, мистер Марлоу, что мы играем эпизодические роли. И только.

Эпизодические. Кое-кто хотел немного разузнать о вас. Мы решили, что это самый простой способ. Теперь я в этом не уверен.

Когда Кевин Уотли вышел из-под моста Хэммерсмит на Лауэр-Молл, дождь припустил вовсю. Тучи нависали над городом с утра, воздух был пропитан влажностью, но первые капли дождя, предвестники надвигающегося ливня, упали на мостовую и прохожих лишь около половины шестого, когда Кевин по узкому тоннелю направился к реке. Даже в этот час еще казалось, что дождь пройдет стороной, однако, пока Кевин шел по Квин-Кэролайн-стрит, ветер набрал силу, по небу цепочкой заскользили тучи, и спустя несколько мгновений на тротуары и проезжую часть улицы обрушился сплошной поток воды.

Я промолчал. Он повесил трубку. И почти сразу же телефон зазвонил снова.

Кевин выбрался из-под укрывавшего от непогоды моста, подставил лицо пронизывающим струям. Буря принеслась с северо-запада на крыльях яростного ветра Ледовитого океана. Казалось в потрескавшуюся, задубевшую кожу впиваются тысячи ледяных иголок, проникают глубоко, точно пули. Кевин приветствовал эту боль.

Обольстительный голос произнес:

– Я тебе не очень понравилась, так, амиго?

Он нес под мышкой плиту розового мрамора, пронизанного белоснежными жилами. Вчера утром он заметил этот камень, прислоненный к большой глыбе черного гранита, предназначавшегося для памятника, который собирались установить в одной маленькой церкви по соседству. Весь день Кевин присматривался к мрамору, обдумывая, как и в какой момент стырить его, дабы не привлечь к себе нежелательного внимания. Он и прежде приносил домой осколки дорогого камня: почти все его статуэтки были вырезаны из кусков, отсеченных от мраморных глыб при работе, испорченных неудачным ударом резца или неточно просверленным отверстием. Но на этот раз Кевин впервые осмелился украсть нетронутый кусок мрамора. Если он попадется, его вышибут из мастерской. Это вполне может произойти и чуть позже, когда пропажа обнаружится и поиски в пыльном сарае и во дворе, где велись работы, окажутся безрезультатными. Однако Кевина нисколько не волновала перпектива увольнения. Все эти годы он горбатился, вырезая надписи на надгробных плитах и создавая на заказ ангелочков только ради Мэтти, ради его багополучия, его будущего. Мальчика больше нет и кому теперь какое дело, есть ли у его отца работа и какая.

– Понравилась, конечно. Только отвяжитесь.

От дождя мрамор становился скользким. Кевин посильнее прижал его к себе. Над головой с высоких черных фонарных столбов свисали лампы, их свет радужно переливался в каплях дождя. Кевин тащился от фонаря к фонарю, тяжело ступая в лужи рабочими башмаками, не обращая внимания на потоки дождя, бившие его по голове и плечам, насквозь промочившие одежду. К тому времени, как Кевин добрался домой, на нем не осталось сухой нитки.

– Я дома, в Шато-Берси. И совсем одна.

Дверь дома оказалась незапертой, даже задвижка не задвинута. Не выпуская камень из-под мышки, Кевин толкнул дверь плечом и вошел. Жена сидела на старом стуле с потертой обивкой, держа на коленях фотографию Мэтти. Она слепо уставилась на нее. Перед ней на низеньком столике стояла тарелка с недоеденными бутербродами и тремя имбирными бисквитами. При виде пищи Кевин испытал прилив бессмысленной, неконтролируемой ярости. Она еще может думать о еде! Она даже озаботилась приготовить себе бутерброды! Несправедливые, горькие упреки рвались с языка, но Кевин пока сдерживался.

– Обратитесь в бюро по найму спутников.

– Кев!

– Ну пожалуйста. Не нужно так говорить. Дело очень важное.

Нечего ей прикидываться, говорить умирающим голосом. Она тут целый день подкрепляется сэндвичами. Кевин молча прошел мимо, направляясь к лестнице.

– Еще бы. Только на меня не рассчитывайте.

– Кев!

– Эта стерва... Что она говорит обо мне? – прошипела мисс Гонсалес.

– Ничего. Кстати, она могла бы назвать вас тихуанской шлюхой в галифе.

Он зашагал вверх, твердо ступая по непокрытым ковром ступенькам. С промокшей одежды на пол текла вода. Кусок мрамора едва не выскользнул из рук, ударился о стену, но Кевин продолжал восхождение, он уже миновал площадку второго этажа и теперь поднимался на самый верх, в спальню Мэттью, в маленькую мансарду с единственным луховым окном, сквозь которое с набережной в омнату просачивался слабый свет, падал на «Наутилус», принесенный Кевином накануне в детскуюю. Кевин поставил статуэтку на комод. Он сам не знал, зачем это делает, просто пытался, насколько возможно, сохранить в комнате присутствие сына. «Наутилус» – это только начало. Он еще что-нибудь придумает.

Как бы вы отнеслись к этому?

Кевин осторожно опустил мраморную плиту на пол, прислонился к комоду. Выпрямился и вновь увидел перед собой «Наутилус», потянулся рукой к гладкому камню, провел большим пальцем по завитку ракушки, прикрыв глаза, весь отдался этому ощущению, прикосновению к холодной, скользкой поверхности, проследил пальцем весь рисунок, на ощупь отличая отполированную ракушку от окружавшего ее грубо обработанного мрамора.

В ответ она рассмеялась. Серебряный смех не прекращался довольно долго.

«Я хочу сделать что-то похожее на ископаемое, папа. Вот, видишь эту картинку? Ракушка будет такая, словно ее выкопали на берегу или как будто она вросла в скалу. Что скажешь, папа? Хорошая мысль? Ты дашь мне камень, чтобы это сделать?»

– Ты вечно остришь, да? Но, видишь ли, тогда я не знала, что ты детектив. Это имеет очень большое значение.

Он отчетливо слышал голос мальчика, ясный, ласковый. Можно подумать, мальчик здесь, в комнате, он никогда и не покидал Хэммерсмит. Он совсем рядом. Мэтти где-то тут, рядом.

Я мог бы сказать ей, как она ошибается. Но сказал только:

Кевин все так же вслепую нащупал ручку верхнего ящика комода и потянул его на себя. Руки его дрожали. Цепляясь за комод, он постарался унять дрожь, но не мог успокоить сбившееся дыхание. Снаружи по крыше дома молотил дождь, с грохотом мчался по водостоку. На миг Кевин полностью сосредоточил внимание на этих звуках пытаясь отрешиться от всего остального. Он хотел овладеть собой, и ему казалось, что он оправится если будет думать только о тонкой струйке воздуха, просачивавшейся сквозь щель в оконной раме холодившей ему затылок.

– Мисс Гонсалес, вы что-то говорили о деле. Какое это дело, если, конечно, вы не шутите?

Кевин принялся перебирать содержимое открытого ящика, он вынимал из него вещи, рассматривал их, разворачивал и складывал вновь, расправлял складки. Здесь все старое, уже ненужное, не подходящее для школьной жизни. Три поношенных свитера– Мэтти надевал их, отправляясь на вылазку на берега Темзы; две пары трусов с растянутой резинкой; миниатюрный семафор; старые носки; дешевые подтяжки, потерявшая форму вязаная шапка. Кевин больше всего внимания уделил именно ей, долго водил пальцем по обтрепанному краю, вспоминая, как Мэтти натягивал ее низко на лоб, на брови, морщил нос от прикосновения грубой шерсти. Это бывало зимой, когда ветер завывал над рекой, бился о стены набережной, а они вдвоем все равно отправлялись на прогулку, натягивали свои бушлаты и шли в док.

– Тебе хотелось бы заработать кучу денег? Большую кучу?

«Папа! Папа! Давай возьмем лодку напрокат!»– «В такую погоду? Ты с ума сошел, мой мальчик». – «Нет, папа, правда! Ну давай, папа, папа!»

– Имеется в виду, не подставляя себя под выстрелы?

Кевин плотно зажмурил глаза, отгоняя от себя этот радостный голос, звеневший среди злобного воя ветра, среди грохота воды, текущей по скату крыши в желоб. Двигаясь с трудом, Кевин оторвался от комода и побрел к кровати. Он уселся на постель, забыв о своей грязной и мокрой одежде, поднес к лицу подушку, глубоко вдохнул, пытаясь уловить нежный запах сына, однако наволочка и простыня были заботливо выстираны, накрахмалены и пахли только лимонной отдушкой, любимым стиральным порошком Пэтси.

В трубке послышался вздох.

Кевин вновь ощутил прилив горечи и гнева. Можно подумать, Пэтси заранее готовилась к смерти Мэтти, все тут прибрала, перестирала его белье, навела в комнате порядок, бережно сложила одежду. Черт бы побрал эту женщину, ей лишь бы аккуратно разложить все по полочкам. Если б она вечно не скребла все подряд, включая самого Мэттью, в комнате остались бы хоть какие-то следы мальчика, еще витал бы его запах. Будь она проклята!

– Си <да (исп.)>, – задумчиво сказала моя собеседница. – Однако нужно учитывать и эту возможность. Но ты такой смелый, такой сильный, такой...

– Кев? – Она уже стоит на пороге, расплывшаяся фигура в неопрятном халате. Подол не выровнен, с одного бока приподнят выше колена, ворот распахнут, грудь того и гляди вывалится, весь шелк в пятнах. Подумать только, Мэттью подарил ей этот халат на Рождество, и что она с ним сделала!

– Мисс Гонсалес, в девять утра я буду на месте. И стану гораздо смелее.

«Полковник Боннэми и Джин сказали, он тебе понравится, мамочка. Они сказали– тебе очень понравится. Ну как, мам? Тебе правда нравится? Я к нему и тапочки купил. Только я не мог разобрать, точно ли они подходят по цвету к драконам».

А теперь, если позволите...

Кевин пытался найти в себе какую-то опору стену, которая могла бы отгородить его от воспоминаний. Мальчик умер. Умер! Никакая сила не вернет его.

– У тебя встреча с женщиной? Она красивая? Красивее меня?

Пэтси неуверенно шагнула через порог.

– О господи, – сказал я. – Неужели вы больше ни о чем не можете думать?

– Полицейские опять приходили, – начала она.

– Иди ты к черту, дорогой, – сказала она и повесила трубку.

– И что с того? – Он сам слышал, как злобно звучит его голос.

Я погасил свет и вышел, а идя по коридору, встретил человека, разглядывающего номера комнат. В руке он держал заказное письмо, так что пришлось вернуться, чтобы спрятать его в сейф. Пока я возился с замком, зазвонил телефон.

– Мэтти не сбежал из школы, Кев.

Я не стал отвечать. День и без того был нелегким, хватит. Пропади все пропадом. Появись здесь царица Савская в прозрачной пижаме – или без оной, – от усталости я бы и бровью не повел. Голова казалась тяжелой, словно ведро мокрого песка.

Кевину показалось, что в ее словах проскользнуло облегчение, ее боль смягчилась. Он не верил своим ушам. Какие-то детали, какие-то ничего не стоящие подробности что-то меняют для нее? Их сын мертв. Мертв! Он не уехал в школу, не отправился в гости к друзьям – он мертв, он никогда не возвратится домой.

Когда я подошел к двери, телефон все еще звонил. И я вернулся. Инстинкт пересилил усталость. Я поднял трубку.

– Ты слышишь, Кев? Мэтти не…

Щебечущий голосок Орфамэй Квест произнес:

– Будь ты проклята! Какое мне дело до этого? Что это меняет?

– О, мистер Марлоу, я так долго пыталась дозвониться до вас. Я очень расстроена. У меня...

Пэтси вздрогнула всем телом, но не отступила.

– Утром, – сказал я. – Контора закрыта.

– Мы же сказали полицейским, что он не мог сбежать. И мы были правы, Кев. Мэтти не такой, чтобы бегать от неприятностей. Наш Мэтт не такой. – Она сделала еще один шаг. Тапочки глухо стучали по голому деревянному полу. – Они нашли его форму в школе, и теперь они знают, что он был там, когда он… когда его…

– Пожалуйста, мистер Марлоу... ну подумаешь, на миг вышла из себя...

Кевин чувствовал, как непроизвольно дергаются, судорожно сокращаются мышцы его тела. Грудь напряглась, глаза горели, в голове стучало.

– Утром.

– Они уже выяснили все о Мэтте. Это из-за того, что он не умел различать цвета. Они знают что он… что он не был нашим сыном, Кев. Я рассказала им, как Мэттью попал к нам. Рассказала о мистере Бирне и как…

– Но мне нужно видеть вас. – Голосок поднялся почти до крика. – Это очень важно.

– Не был нашим? – взорвался Кевин. – Мэттью не был нашим сыном? Кем же он был тогда, ты, дура? Какое им дело, от кого он родился? Ты слышишь меня, Пэтс? Какое им, сволочам, дело до этого?

– Угу.

– Но им надо во всем разобраться…

Она шмыгнула носом.

– Ничего им не надо. Какая теперь разница?

– Вы... вы меня поцеловали.

Мальчика нет. Он мертв. Он не вернется к нам, до чего бы там ни докопались эти полицейские ищейки. Ты поняла меня? Это ничего не изменит.

– Я потом целовался еще не так.

– Они должны найти того, кто его убил, Кев. Они обязаны это сделать.

К черту ее. К черту всех женщин.

– Это не вернет нам Мэттью! Черт тебя побери, это его не воскресит. Ты что, остатка мозгов уже лишилась? Дура! Дура набитая!

– У меня есть вести от Оррина, – сказала Орфамэй.

У нее вырвался слабый крик, похожий скорее на скулеж забитой собаки.

На миг я опешил, потом рассмеялся.

– Я только помочь!

– Вы хорошенькая лгунья. До свидания.

– Помочь? Господи, это ты-то хотела помочь? – Кевин схватил подушку. Руки, так и не отмытые после целого дня работы, оставили на наволочке черные пятна, такие же следы появились на простыне в том месте, где она соприкасалась с рабочими штанами Кевина.

– Нет, правда. Он звонил мне. Сюда, где я нахожусь.

– Ты пачкаешь постель Мэтти, – устало и сварливо попрекнула его Пэтси. – Теперь мне придется сменить белье.

– Отлично, – сказал я. – В таком случае детектив вам совершенно не нужен. А если и нужен, то в семье у вас есть свой, получше меня. Я даже не сумел выяснить, где вы остановились.

Кевин резко вскинул голову.

Наступила краткая пауза. Все-таки Орфамэй вынуждала меня не обрывать разговор. Не вешать трубку. Тут надо отдать ей должное.

– Зачем? – поинтересовался он. Жена не ответила, и он, дав наконец себе волю, заорал, уже не сдерживая ярость: – Зачем? Отвечай, Пэтси: зачем?

– Я написала ему, где остановлюсь, – наконец сказала она.

Она не говорила ни слова, только пятилась к двери, как-то неуклюже вывернув руку, прикрывая ею затылок. Кевин знал этот жест: так Пэтси показывала свою растерянность, готовясь к бегству. Он не намеревался отпускать ее.