II. Была пора, когда…
Пока Римма ехала – позади Винсента, что оказалось куда приятнее, чем за рулем, – на своем мопеде, она составила в уме письмо, которое намерена была отправить начальнику, директору детективного агентства Павлу Синичкину:
— Хочу писать роман, — сказал мне приятель.
«Дорогой Паша! Ты, наверное, считаешь, что я по-прежнему в депрессии? Или наоборот – излечиваю свою сердечную рану страстными тропическими романами? Так вот: ни то, ни другое. Я здесь работаю – причем пока, признаюсь честно, не очень удачно и, разумеется, бесплатно. И очень прошу тебя, в нарушение традиций – ведь обычно я выполняю все твои поручения, – на сей раз исполнить мою просьбу. Тут умерла одна русская туристка. Местные менты считают, что у нее просто случился инфаркт, но я думаю, что женщину убили. Более того – подозреваю, кто убил. Но не знаю, как мерзавца зацепить. На тебя последняя надежда. Пожалуйста, узнай: существуют ли какие-то точки соприкосновения у некоей Матильды Громовой, 1965 года рождения, проживавшей в Санкт-Петербурге, и у Евгения Мединова из Москвы, на вид – лет двадцати трех. Если удастся узнать, моя признательность тебе будет бесконечной. В любом случае ответь мне немедленно. С любовью, твой верный секретарь Римма – из тропиков, город Чауди».
— Дело хорошее. Пиши.
Интернет-кафе в крошечном городишке оказалось пристойным. Работал кондиционер, подавали настоящий эспрессо, и сайты открывались мгновенно. Девушка просидела здесь целый час. Уже перед уходом она еще раз заглянула в свой почтовый ящик, нашла в нем ответ от Синичкина:
— Большой роман! Есть много вопросов, накопилось много проблем, которые хотелось бы разрешить хоть отчасти.
«Дорогая Римма! Твоя признательность мне не нужна. Лучше возвращайся отдохнувшей и излеченной на работу. А что смогу – узнаю. Однако имей в виду: самостоятельные расследования редко удавались даже доктору Ватсону. А миссис Хадсон они не удавались никогда. На всякий случай не выключай телефон. П.С.»
— Тем более — нужно писать.
— Да… Большой роман! Этим вечером и думаю засесть за работу.
* * *
— План у тебя уже готов?
— Зачем план? Предрассудок из теории словесности! Прямо — начну.
Звонок от Павла выхватил ее из небытия глубокой ночью.
— Да благословит тебя Бог!
Римма, не разлепляя глаз, взяла с тумбочки телефон, на ощупь нажала на «прием», хриплым со сна голосом пробормотала:
Мы зашли в писчебумажный магазин, и приятель мой, тщательно выбрав перья, бумагу и чернила, приказал немедленно отослать это к себе.
– Алло…
И услышала из трубки бодрый голос начальника:
Прошла неделя.
Прогуливаясь утром в саду, я вспомнил о приятеле, о его романе и вздумал проведать романиста.
– Эй, красавица! Просыпайся!
Истомленный, похудевший, спал он у письменного стола, окруженный целой горой изорванной, помятой бумаги. Перед спящим лежал большой лист, на котором было написано:
Среди обломков двух эпох
Роман-хроника
В шести частях, с прологом и эпилогом
Часть I
Глава I. За завесой прошлого
Была пора, когда…
Девушка рывком села, метнула взгляд на светящийся циферблат часов: три часа ночи. Паша сроду не стал бы звонить в такое время, лишь бы подтвердить, что она ошиблась. И Римма радостно выдохнула:
Я разбудил спящего и, смотря на него в упор, спросил:
— Когда — что?
– Ты что-то раскопал?
— Что, когда что?
– И убил на это полдня своего рабочего времени, а оно, как ты знаешь, стоит весьма недешево, – проворчал начальник.
— Вот ты написал «была пора, когда»… Так, когда — что? Он опустил голову и признался:
– Ну, Па-ашенька… – проворковала Римма.
– Пришлось дергать людей. Поднимать старые связи. Глотать пыль в архиве. И, главное, нарушить свой принцип: никогда не работать бесплатно.
— Я не знаю.
С тех пор прошло два года. Приятель мой до сих пор не уяснил себе: когда — что?
– Ну, Па-ашенька! – повторила она. И провокационно добавила: – Ты же сам говорил: готов на что угодно, только чтоб вытащить меня из депрессии!
III. Измена
– Депрессию лечат любовью и вином, а ты в какую-то уголовную историю ввязалась, – парировал шеф.
Поднимаясь по лестнице меблированных комнат, служивших моим местопребыванием, я наткнулся на площадке на странную группу лиц: полицейского пристава, дворника, швейцара и неизвестного мне господина, кричавшего взволнованным голосом. Крики его сопровождались энергичной жестикуляцией, ударами кулака по перилам и размахиванием какой-то запиской перед самым носом полицейского.
– От любви и вина деградируют, – хмыкнула в ответ девушка. – А успехи в работе способны подвинуть на новые свершения. Ну что, угадала я? Преступник – Мединов?
— Уверены ли вы, что аноним сообщает правду? — вежливо спрашивал полицейский.
– Да откуда ж я знаю! – вздохнул Синичкин.
— Уверен ли? Убежден!! Я давно замечал, что с ней дело неладно, а эта записка окончательно открыла мне глаза! Здесь — извольте видеть — точно указан час и место их свидания. Мы накроем голубчиков на месте преступления! Но нам нужен еще один свидетель! Не хватает одного свидетеля!
У Риммы все внутри обмерло.
Обернувшись на мои шаги, полицейский приложил два пальца к фуражке и сказал:
— Не согласитесь ли… В качестве свидетеля… Прелюбодеяние!
А начальник выдержал томительную, секунд на десять, паузу и сообщил:
Предложение было так неожиданно, что я не успел отказаться.
– Но связь между Матильдой и Мединовым действительно имеется. И если бы ты только знала, чего мне стоило раскопать эту древнюю историю!
— Гм… пожалуй.
– Не повторяйтесь, Павел Сергеевич, – строго произнесла Римма.
Разгоряченный господин пожал мою руку, после чего мы всей бестолковой компанией ввалились в переднюю.
– А вы, госпожа секретарь, не командуйте… Короче, ситуация следующая. Очень давно – сорок четыре года назад – твоя Матильда носила фамилию Мединова.
– Что-о?
— № 13?.. — спросил господин, заглянув в записку.
– Ее мать с 1962 по 1965 год была замужем за неким Егором Кирилловичем Мединовым.
— Здесь. Направо.
– Ты шутишь!
— Отворите! — закричал господин диким голосом, обрушиваясь на запертую дверь. — Отворите, несчастные! Всякое запирательство бесполезно.
– Существует свидетельство об их браке, выданное 5 марта 1962 года отделом загс города Апатиты, и решение суда по поводу их развода – от 10 октября 1965 года. Суд, кстати, состоялся всего через пару месяцев после рождения Матильды.
За дверью послышался испуганный женский крик и потом тихий шепот.
— Открывайте!! — бесновался разъяренный господин.
– Обалдеть! Так, значит, Женька… – Римма запнулась.
– Женька – что? – вкрадчиво произнес Синичкин.
— Открывай, жалкая обманщица, и вы, наглый милостивый государь!
А действительно: что?
Из-за двери донесся подавленный крик ужаса и шарканье босых ног по полу.
– Ну-у… – протянула Римма, – явно имеет… точнее, имел… к Матильде какое-то отношение…
— Именем закона! — сказал полицейский, отстраняя бешеного господина.
– Или же просто ее однофамилец, – спокойно закончил Павел.
Дверь распахнулась, и мы увидели то, что, в сущности, ожидали и раньше: перед нами стоял смущенный, растерянный господин в брюках, но без жилета и воротничка… У изголовья смятой кровати безуспешно куталась в одеяло, женщина, хорошенькая, молодая, но с печатью страшного испуга на бледном лице.
– Да брось, – отмахнулась девушка. – Таких совпадений не бывает!
Сердитый господин, окинув господина, без жилета взглядом, полным уничтожающего презрения, прошипел: негодяй! — и, пройдя мимо него, схватил женщину за белую круглую руку, выше локтя.
– Но и обвинять его пока что не в чем.
— Будете ли вы и теперь отпираться, мерзкая женщина, что между вами нет близости?!
– Подожди… – наморщила лоб девушка. – Так этот Женя, он Матильде кем приходится?
Она заплакала.
– Понятия не имею, – мгновенно откликнулся Павел.
— Виноват, — твердо сказал полицейский, — теперь прошу вас не вмешиваться и сдержать на время свое негодование. Разрешите мне сделать некоторые формальности…
— Он вынул из портфеля бумагу и сел за стол.
– То есть как?
— Ваше имя и фамилия, сударыня?
– А вот так. У меня на руках всего лишь копия решения суда, а тут значится: развести Игоря Кирилловича и Анастасию Егоровну Мединовых; присвоить Анастасии Мединовой ее девичью фамилию – Громова; изменить фамилию ее дочери с Мединовой на Громову; установить проживание детей: дочери Матильды – с матерью, сына Бориса – с отцом. Все.
Дама прикрыла розовые обнаженные колени сорочкой и сказала сквозь слезы: — Надежда Скаржинская.
– Постой! Ты сказал: сына Бориса? Значит, у Матильды есть брат? – вскричала Римма. – Родной?
— Хорошо-с. Ваше имя и фамилия, молодой человек? Господин без жилета взял в руки свой воротничок и, потупясь, ответил:
– Похоже, что да.
— Павел Скаржинский…
– Но тогда это вдвойне странно!
— Вы что же… Родственники?
– Странно? Почему?
— Да.
– Да потому, что сюда уже явилась наследница. Девица. Какая-то седьмая вода на киселе, троюродная племянница, что ли. И утверждает, что более близких родственников, чем она, у Матильды нет.
— А как — родственники?
– Брат мог умереть, – заметил Павел.
— Она — моя жена…
– А если жив?
Изумленный полицейский обернул лицо к сердитому господину, пришедшему с нами, и воскликнул:
— Тогда — кто же вы такой?
– А если и жив, то Матильда вовсе не обязана вписывать его в свое завещание.
– Все равно ее брата нужно обязательно найти!
— Я — Смирнов! Я, господин пристав, давно уже замечал, что между нею и мужем что-то неладно, но, не имея поводов к ревности, не придавал этому значения. Теперь же, когда даже посторонние стали замечать их отношения и писать мне анонимные письма, — я решил изловить их на месте преступления! И вот — как видите!!
– Но где же его искать? Я выяснил: в 1971 году Игорь Кириллович Мединов вместе со своим сыном Борисом выбыли из города Апатиты. Дальше их след теряется.
— Черт знает что такое?! — пожал плечами пристав.
— Не правда ли? — подхватил господин Смирнов. — Возмутительно! Я ей этого не забуду…
Римма лихорадочно соображала. Секунды (между прочим, очень недешевые, роуминговые) мучительно тянулись. Наконец она произнесла:
IV. Экономия
– Послушай, Паша. А если… если зайти с другой стороны? Ведь Женька из Москвы. Я, правда, не знаю его отчества, но мне почему-то кажется, что он вполне может оказаться по отчеству Борисовичем. Фамилия не самая распространенная, наверняка Мединовых – не сотни. Проверь, а вдруг он действительно сын того самого Бориса?
Отец.
Сын.
– Уверен: Борисов Мединовых в столице наберется минимум десяток, – проворчал Синичкин. – И что, ты прикажешь их всех проверять? Повторюсь – бесплатно?
Отец. — О, мое дорогое дитя! Сердце разрывается на куски, когда я вспомню, что ты едешь на край света.
– Опять двадцать пять! Да компенсирую я тебе расходы! Из собственных средств!
– Так, уважаемая секретарь, вы, кажется, забываетесь.
Сын. — Не плачь, отец! Будем мужественны, Владивосток — это все-таки не край света.
– Ох, на колени бы перед тобой встала! Только ты ведь все равно этого не увидишь…
Отец. — Подумай! Ты будешь ехать через чуждую страну, наполненную беглыми каторжниками, хунхузами, по ужасной, опасной для всякого, дороге. Доберешься ли ты в целости?!
– А главное, не поверю, – буркнул шеф. И продолжил ворчать: – Ну и дурак же я! Надо было тебя за все твои причуды просто уволить… Ты буквально веревки из меня вьешь… – Однако в конце концов неохотно пообещал: – Ладно, постараюсь узнать. А ты пока сиди тихо. И не вздумай того Евгения сама раскалывать! Поняла?
Сын. — Постараюсь добраться.
Утро того же дня, Москва
Отец, — Ты ведь, сокровище мое, известишь меня о благополучном прибытии на место?
Девять часов утра всегда было для него самым тяжелым временем. Временем, когда он особенно отчетливо понимал: его жизнь, перекореженная и переломанная с самого детства, не наладится уже никогда.
Сын. — О, да! Телеграммой.
Его соседи по дому на заре всегда распахивали шторы – навстречу солнцу, навстречу новому дню. А Борис Мединов, даже если с вечера оставлял портьеры открытыми, к девяти утра их обязательно задергивал. Просто чтобы не видеть всех тех мелких штрихов, что сопутствуют началу нового дня.
Отец. — Телеграммой? Гм… гм… Ты не знаешь, кажется, оттуда в Европейскую Россию телеграф берет за каждое слово 15 копеек?
Сын. — Конечно. И подепешные дороже.
Прямо напротив его дома располагался банк – не особо крутой, но все атрибуты преуспеяния имелись: секьюрити на входе, бронированная дверь, тонированные, дочиста вылизанные стекла операционного зала, парковка, на которую к девяти утра дружно съезжались недешевые машины сотрудников… На входе в помещение, как видел из своего окна Борис, имелось устройство, пробивающее время прихода-ухода, и потому служащие, кроме явных начальников, всегда спешили. И по многим лицам он читал: совсем не улыбалось людям идти на работу, тем более в такую рань. Иногда ему хотелось высунуться из окна и заорать на всю улицу: «Вы просто идиоты!»
Отец. — Подумать только, что это будет стоить уйму денег… В сущности говоря, что изменится от того, что я узнаю о твоем здоровье на неделю позже?
Сын. — Хорошо. Я пришлю заказное письмо.
Действительно, идиоты: не понимают своего счастья. Счастья идти на службу – нормальную, непыльную, с хорошей зарплатой, в просторный, кондиционированный офис. И не к шести тридцати, как впахивал на заводе он, а к девяти утра…
Отец. — Заказное? Это четырнадцать копеек. Недорого, но теперь почта так аккуратна, что и простое письмо дойдет с тем же успехом. Все-таки, вполовину дешевле!
Сын. — Отец! Ведь у нас с тобой секретов никаких нет и писать придется всего несколько слов. Пришлю я тебе тогда лучше открытку…
Борис Мединов когда-то тоже мечтал – как наверняка мечтали все эти чистенькие банковские клерки – выбиться в люди. У него не было ни образования, ни нормальных родителей, ни тех неограниченных возможностей, что предоставляла столица, но он все равно верил, что сможет пробиться. Пусть и без крепкого плеча.
Отец (со слезами). — И такого умного ребенка я должен скоро лишиться… Ведь это будет стоить всего три копейки! И я узнаю тогда о судьбе кости от костей моих. (Пауза.) А, знаешь, что?.. Я тебе предложу комбинацию, еще более дешевую… Приехавши во Владивосток, ты зайди в мелочную лавочку и купи на копейку два конверта. Один можешь спрятать до какого-нибудь другого экстренного случая, а на другом напиши мой адрес. Письма никакого не надо — почтовая бумага теперь кусается, — а ты возьми тот обрывок бумаги, в который тебе завернут в лавочке покупку, и, положивши его в конверт, заклей. Потом опусти в почтовый ящик без марки, и я получу здесь доплатное письмо. А когда почтальон доставит его мне по адресу, я не буду совсем доплачивать и вообще откажусь принять его, так как уже буду знать, что мой сын, мое дорогое, обожаемое сокровище, живым и невредимым доехал, куда ему надо!
И он справился бы – если бы не отец. Вот кто погубил всю его жизнь…
Борис помнил, очень смутно, что у них когда-то была нормальная семья. Был дом. Крытый скатертью стол. По субботам – кажется, пироги. И ласковые мамины руки, что гладили его перед сном… Но еще чаще, он тоже помнил, в доме вспыхивали скандалы. Борис, очень маленький тогда, не понимал, в чем суть, – это уже позже, когда он подрос, отец объяснил ему: мать гуляла. Направо, налево, при любой возможности, утром, вечером, всегда… Пока Боря был мальчиком, он безоговорочно верил отцу и осуждал распутную мать. И только гораздо позже, когда у него самого появились первые подружки, а отец – в зависимости от настроения – то злился, то гордился сыном за то, что у того одни девчонки на уме, парень задумался: а так ли уж была виновна мама? Тем более что (об этом Боря тоже узнал не сразу) как раз во время скандалов, предшествовавших разводу, мать ждала еще одного ребенка. Его сестру.
Дуэль
Отец поступил по-своему – навсегда разрушил их семью. И настоял, чтобы сын остался с ним, а жена вместе со своим вторым ребенком («Неизвестно от кого!» – говорил он) больше никогда не вторгалась в его жизнь.
Мы лежали на кроватях и, повернув изумленные лица, смотрели на Костю; а он шагал по комнате и, криво улыбаясь, говорил:
Суд его иск удовлетворил. Одним махом лишил Бориса и матери, и сестрички, которую он мог бы защищать во дворе и припахивать, чтобы пришивала ему пуговицы и гладила рубашки… Бог весть, почему мать согласилась на отцовы условия. Может, действительно изменила и чувствовала вину. Или же просто решила не связываться. Сохранить рядом с собою дочь. И – пожертвовать сыном.
Когда Борису сравнялось шестнадцать, он решил сам во всем разобраться. Захотел найти мать и познакомиться наконец со своей родной сестрой. В конце концов, он имеет на это право. Однако юноша опрометчиво поделился своими планами с отцом – и тот сказал, как отрезал:
— Да-с. Дуэль. Раз он считает себя оскорбленным, вы понимаете, я, как честный человек, не мог отказать. Хорошо, говорю я ему, хорошо… Только если ты, говорю, убьешь меня, то позаботься о моих стариках, живущих в Лебедине.
– Только попробуй! Вышвырну из дома!
— Ну, а он?
Спорить с отцом – себе дороже, рука у того тяжелая. И уж если он что решил, то упрашивать бесполезно.
— Говорит: хорошо. Позабочусь, говорит.
— И все это из-за того, что ты разругал его картину?
– У них – своя жизнь, у нас – своя, – говорил отец. – И наша, уверяю тебя, куда достойнее.
— Да как я ее там ругал? Просто сказал: глупая мазня. Бессмысленное нагромождение грязных красок! Только и всего.
Хотя что в ней достойного? Колесили по всему Союзу. Батяня шоферил, но долго на одном месте не задерживался – скучно ему становилось. Судьбой сына управлял исключительно по собственному усмотрению: заставил после восьмого класса перейти в ПТУ (хотя Боря хотел учиться дальше) и даже специальность для него выбрал сам – оператор станков с числовым программным управлением. Посчитал, что профессия перспективная…
— Может, помирились бы?
— Да… так он и согласится! Эх! Убьет, братцы, этот зверь вашего Костю. А?
А когда Борис начал работать на заводе и активно обдумывал, как бы и куда сбежать от надоевшего деспотизма папаши, еще одна напасть случилась: родителя свалил инсульт. Тут уж как ни презирал Мединов-младший кровного родственника, а ухаживать пришлось: пять годочков – абсолютно без личной жизни плюс жуткие траты на всяких нянечек и медицинских сестер. И ждать, когда же наконец папаня коня не двинет.
— Коломянкин? Конечно, убьет, — подтвердил Громов, безмятежно лежа на постели и значительно поглядывая на меня. — Или попадет пуля в живот тебе. Дня три будешь мучиться… кишки вынут, перемоют их, а там, смотришь, заражение крови и — капут. Да ты не бойся: мы изредка будем на твою могилку заглядывать.
— Спасибо, братцы. А секундантами не откажетесь быть?
— Можно и секундантами, — серьезно согласился Громов. — Тебе теперь отказывать ни в чем нельзя: ты уже человек, можно сказать, конченый.
Но годы-то – двадцать лет, самый сок! – своего требовали. Ходить по девкам никак не получалось – работа да папанина болезнь… Вот Боря и закрутил с одной из приходящих сиделок. Она была на десять с лишним лет его старше, зато смазливая. И целовалась умело, и дала без особых уговоров.
— Да ты, может быть, смеешься?
— Ну, вот… Там, где пахнет кровью, улыбка делается бессмысленной гримасой, как сказал один известный мыслитель.
Месяцев через пять после начала их «служебного романа» «подружка» вдруг объявила, что ждет ребенка. И очень буднично, почти равнодушно добавила:
— Какой? — спросил я.
– Если аборт, то деньги давай, в бесплатную не пойду. А вообще-то и пожениться можно. У меня, кстати, бабка в Москве, давно к себе зовет, чтоб ухаживала. Говорит, что квартиру отпишет. Хочешь – вместе поедем.
— Я.
Дверь приотворилась, и в комнату просунулась смущенная голова художника Коломянкина.
И Борю вдруг словно черт дернул: почему бы и нет? И ребенка можно оставить, и в столицу – тем более! Осуществить наконец еще школьную мечту: поступить в институт, закончить его, стать инженером и ходить на работу не в цех, а в чистое, уставленное кульманами помещение. А что: он еще не стар, и всякие льготы для молодых рабочих имеются. Отец уже совсем слаб, помешать ему не сможет…
— А-а! Виновник торжества! — приветствовал его Громов. — Входи, сделай милость, скорее, а то здесь сквозит.
Коломянкин бросил угрюмый взгляд на Костю, пожал нам с Громовым руки и строго сказал:
Однако все получилось у Бори ровно наполовину. И поженились, и в Москву переехали, и ребенок родился хороший – мальчик, Женька. Да только мечты об институте так и остались мечтами. Потому что, когда Борис уже собирал необходимые для поступления медицинские справки, вдруг выяснилось: он болен. Сердце. Врожденный, не распознанный вовремя порок. И ему не то что в институт поступать – даже по лестнице нужно подниматься осторожно и не больше чем на два пролета. О работе тоже придется забыть – сразу вторую группу инвалидности дали.
Жена, вместо того чтобы посочувствовать, когда узнала о диагнозе, прошипела:
— Я знаю, что не принято являться к противнику перед дуэлью, но не виноват же я, черт возьми, что он живет вместе с вами… Вы же мне, братцы, понадобитесь… В качестве свидетелей, а? Согласны? А то у меня здесь ни одного человека нет подходящего.
– И чего я, дура, тебя в Москву с собой взяла? Здоровых мужиков, что ли, мало?
— Стреляться хотите? — вежливо спросил Громов.
— Стреляться.
Но все же не бросила. Колотилась на двух работах, тянула сына и инвалида-мужа. Боря пытался помогать по хозяйству – убрать в квартире, приготовить, понянчить ребенка. Когда же не дождался от жены ни слова благодарности, стал выпивать. Сначала просто по стопарику, чтобы уснуть, потом все больше. Знал, что нельзя, а не мог удержаться. Жена терпела довольно долго, а потом подала на развод и на выселение. Сыну тогда было лет двенадцать. Спасибо, государство не дало инвалиду пропасть – выделило комнату в коммуналке.
— Так-с, Дело хорошее! Только мы уже дали Косте слово, что ждем в секунданты к нему. Правда, Костя?
— Правда… — уныло подтвердил Костя.
И дальше жизнь пошла под откос. В минуты просветления Борис думал: все у него сложилось бы совсем по-другому, будь у него нормальная семья. Расти он не с деспотом-отцом, а с матерью и сестрой. Уж те, родная кровь, точно бы не бросили его на произвол судьбы, как это с легкостью сделала нелюбимая жена.
— Может, ты бы, Костя, — спросил я, — уступил одного из нас Коломянкину? На кой черт тебе такая роскошь — два секунданта?
— Да, пожалуй, пусть берет, — согласился Костя.
Однажды пришло решение: он должен найти своих давно потерянных, но таких близких родственников. Не для того чтобы просить у них помощи – Борис давно привык к неустроенности и принимал как должное, что никто ему ничем не обязан. Но одиночество его просто убивало… Ведь ни работы, ни друзей, ни, считай, семьи! С бывшей женой они не общались вовсе, а подросший сын Женька заглядывал крайне редко. Приносил тортик, коротко рассказывал об успехах на работе, равнодушно интересовался здоровьем отца, а больше им и говорить не о чем было. Борис отчетливо понимал: сын его просто стесняется. Ведь им, мальчишкам, если и нужен отец, то совсем не такой, как он. Не пьющий, еле выживающий на пенсию инвалид, а бизнесмен или, по меньшей мере, летчик гражданской авиации. Когда Борис решился наконец поведать сыну тайну, он надеялся, что это поможет ему обрести хотя бы какое-то подобие семьи. У него самого, возможно, появится мать и сестра, а у Женьки – тетка и бабушка. Они станут все вместе встречаться хоть иногда и поздравлять друг друга с праздниками… К тому же сам-то он не знал, как искать давно потерянных родственников, а сын часами просиживает в Интернете, должен знать, что к чему.
— Господа! — серьезно сказал Коломянкин. — Я вас очень прошу не делать из этого фарса. Может быть, это вам кажется смешным, но я иначе поступить не могу. Во мне оскорблено самое дорогое, что не может быть урегулировано иным способом… На мне лежит ответственность перед моими предками, которые, будучи дворянами, решали споры только таким образом.
— Царство им небесное! — вздохнул я.
Но тот, выслушав отцовский рассказ, только хмыкнул:
— Пожалуйста, не смотрите на это, как на шутку!
– Прикольная история. Найти моих бабку с теткой, наверное, можно. Только на фига?
— Какая уж там шутка! — вскричал Громов. — Дельце завязалось серьезное. Правда, Саша?
— Конечно, — подтвердил я. — Вещь кровавого характера. Стреляться решили до результата?
— Да. Я не признаю этих комедий с пустыми выстрелами.
— И ты совершенно прав, — подтвердил Громов. — В кои-то веки соберешься ухлопать человека — и терять такой случай… Правда, Саша?
Борис даже опешил:
— Изумительная правда.
Дверь скрипнула. Все обернулись и увидели квартирную хозяйку, с двусмысленной улыбкой кивавшую нам головой.
– Что ты имеешь в виду?
— Ах, черт возьми! — прошептал Костя, бледнея.
– Да зачем они нам? Чтоб явились из своих Апатитов в Москву да еще и на жилплощадь нашу претендовали?
Хозяйка подошла к нему и сделала веселое лицо.
— Ну-с? Обещали сегодня, Константин Петрович.
Видно, лицо у Бориса в этот момент стало очень нехорошим – потому что Женька на всякий случай отодвинулся от родителя и примирительно закивал:
— В чем дело? — спросил, хмурясь, Громов.
— Да видишь ли… В этом месяце за квартиру плачу я. Моя очередь.
– Хорошо, хорошо, бать. Как, ты говоришь, их звали? Анастасия и Матильда Громовы? Попробую. Может, найду. Хотя вряд ли на них в Интернете есть хотя бы единственная ссылка…
— Ну?
— Ну, вот и больше ничего.
А через неделю Женька снова явился. Не с дежурным вафельным тортиком, а с огромным бисквитом. Сияющий. С горящими глазами. И едва не с порога выпалил:
— То есть как же ничего? Вы на сегодня обещали! Неужели, сегодня? Непростительный легкомысленный поступок. Гм… Что это у вас, новая кофточка? Прехорошенькая.
— Новая. Позвольте получить, Константин Петрович.
– Бать! Ты понимаешь, что ты гений? Непонятно только, чего ж ты раньше молчал!
— Что получить?
Когда отец непонимающе уставился на него, триумфально заявил:
— Да деньги же! Пожалуйста, не задерживайте, мне на кухню нужно.
– Сидишь тут в своей халупе и ведать не ведаешь, кто на самом деле твоя родная сестра! Да она же – чертова богачка! Миллионерша!
— Хозяйничаете все? Хлопочете? — ласково спросил Костя. — Хе-хе.
— Может, вам разменять нужно? Я пошлю.
– А… мама? – пробормотал Борис. – Моя мама?
— Сколько там с меня?
— 20 рублей,
– Да она-то померла уж сто лет назад, и не в ней вообще дело!
— Деньги, деньги… — задумчиво прошептал Громов.
— Шесть букв… а какай громадная сила в этом коротеньком словце! Вы читали, Анна Марковна, роман Золя «Деньги»?
Женька снисходительно потрепал совсем растерявшегося отца по плечу и закончил:
— А вы читали когда-нибудь повестку о выселении? — полюбопытствовала хозяйка.
— К сожалению, я до сих пор не мог расширить своего кругозора чтением этих любопытных произведений. Но на досуге, даю вам слово, прочту.
– Тут вот в чем штука… Ты ведь у нас – нетрудоспособный инвалид. А значит, Матильде с тобой в любом случае поделиться придется. Закон, батя, строг – но это закон!
— Хорошо-с! Если вы еще позволяете себе смеяться, я сяду здесь и не сдвинусь с места, пока не получу денег.
— Просто признайтесь, хитрая женщина, что вы соскучились по изысканному обществу. Костя! Стул Анне Марковне.
* * *
С мрачным лицом хозяйка уселась у дверей… Тягостная пауза нависла над обществом.
Коломянкин побарабанил пальцами по столу и смущенно обвел взглядом нашу комнату. Потом, в качестве воспитанного человека, начал разговор:
К двенадцати часам того же дня Павел Синичкин добрался наконец до убогой хрущевки, расположенной в шаге от МКАД. Местный участковый охотно рассказал ему об одном из своих подопечных – инвалиде Борисе Мединове, жалком пьянице. И предупредил, что тот сейчас, скорее всего, уже навеселе. Но Синичкин решил, что любой выпивоха, особенно употребляющий в одиночку, никогда не выгонит невесть откуда взявшегося возможного собеседника, особенно если тот придет с бутылкой. И не ошибся: Борис Мединов принял его с распростертыми объятиями. Когда выпили за знакомство и за хорошую погоду, дядька сам, почти без наводящих вопросов, начал повествовать историю своей не задавшейся жизни. О тиране-папаше, предательнице-жене и сыне, выросшем совсем не таким, каким хотелось его видеть.
— Сами белили?
– Он ведь, Женька, – жаловался Борис, – даже познакомиться мне с Матильдой не дал. Потерпи, говорит, отец, мы к ней не просителями явимся… А что задумал – не говорит. Только обещает, что скоро, мол, в золоте купаться будем…
— Что такое?
Коломянкин смутился.
* * *
— Комнату, говорю, сами белили?
— Да-с! я все сама… День-деньской на ногах, а за это, вместо благодарности, изволите видеть!
Возможно, в российской тюрьме Евгений еще бы попробовал поломаться, но в индийской – раскололся быстро. Рассказал, как выведал у выпивохи-отца семейную тайну, как, ни на что не надеясь, вбил имя-фамилию своей тетки в поисковике Интернета и с удивлением обнаружил, что на нее существует больше ста ссылок. Кто бы мог подумать – его родная тетка Матильда откровенно преуспевает и является как минимум долларовой миллионершей!
Помолчали опять.
— Погодка сегодня разгулялась, — сказал Коломянкин, смотря в окно.
— Это ее дело. А когда человек разгуливается и тратит деньги на пьянство, это, извините-с! Извините-с!
Когда первые восторги прошли, Евгений стал думать, как прибрать к рукам хотя бы часть теткиного богатства. Просто навестить ее, предъявить несчастного инвалида Бориса, родного брата, и попросить о помощи? Но только все эти миллионеры (а с ними Евгений иногда сталкивался по своей работе) плевать хотели на бедных родственников и помогали им разве что жалкими грошами. Или, может, подать на тетку в суд? А тот обяжет ее содержать нетрудоспособного брата. Но у богачки Матильды наверняка целый штат опытных адвокатов, и они без труда добьются, чтобы иск остался без удовлетворения… По всему выходило, что проще всего – от тетки избавиться. Тем более что иных близких родственников у нее не имеется, а значит, ее родной брат, с учетом своей инвалидности, по-любому имеет право на обязательную долю наследства.
Костя нервно вскочил и подошел ко мне.
— У тебя нет денег?
Но каким образом уничтожить Матильду? Заказать ее? Только где найти надежного человека? И, главное, чем ему платить… Или же просто положиться на судьбу и ждать, что Матильда откинет копыта сама? Но вдруг батяня помрет раньше, что тогда?
— У меня? Нет. Громов!
Евгений тщательно и тайно следил за жизнью тетушки и очень забеспокоился, когда выяснил, что у той вдруг разгорелся страстный роман с эффектным тренером по восточным единоборствам. Не выйдет ли Матильда замуж? Не оставит ли все свои денежки хлыщу? Право на обязательную долю наследства у ее брата есть, конечно, по-любому, но с хватким Валентином, чувствовал Женя, лучше не связываться. Тогда надо – мелькнула мысль – просто корыстолюбивого тренера подставить.
— Ну?
— У тебя нет денег? — спросил я.
И Мединов-младший решил: он отправится вслед за теткой на семинар по карате. Риска тут никакого – Матильда понятия не имеет о его существовании. А он внимательно понаблюдает за ней. И, возможно, там же, в Индии, от нее избавится. Тем более что как избавиться – Женя уже знал. Он с детства занимался дзюдо и, помимо общеизвестных приемов, тщательно отрабатывал (пока на манекенах) те удары, что могли стать смертельными.
— У меня? Нет. Коломянкин!
— Что?
Евгений записался на семинар. Приехал в Индию. И, не выдавая себя, не спускал с Матильды глаз… Убедился, что та действительно как кошка влюблена в Валентина – и тот отвечает ей (точнее, ее деньгам) взаимностью. И однажды – после того как Матильда провела страстную ночь со своим тренером – решил действовать. Дождался, когда Валентин покинет коттедж своей возлюбленной. Тихонько вошел (двери в спортивном городке никогда не запирались) и просто резко ударил сладко спавшую после сексуальных утех тетку. Ударил по спине. Точно напротив сердца. Этот способ – среди многих других знакомых ему – он счел наиболее для себя безопасным. Гарантий, что удар окажется смертельным, конечно, не было, но спровоцировать инфаркт, Евгений знал, подобным образом можно. Особенно у человека не самого юного. И, главное, никаких орудий убийства, никаких доказательств, что убийство произошло. Ведь даже если после удара останется синяк – подумают, что Матильда заработала его на тренировке по карате. А умрет она от сердечного приступа. Тоже вероятно: для женщины ее возраста, которая вдруг стала, словно молоденькая, по двадцать пять раз отжиматься от пола и часами отрабатывать всякие мао-гири.
— У тебя нет денег?
— Есть. Сколько нужно? 20? Вот, пожалуйста.
Евгению все удалось. Почти. Если бы не Винсент, которому так некстати приспичило подметать в четыре часа утра улицу… И если бы не Римма с ее самочинно начатым расследованием… И если бы не ее начальник Павел Синичкин, который смог быстро вытащить на свет давно, казалось, похороненную семейную историю.
— Господа! — возмутился Костя. — Это черт знает что! Я с Коломянкиным в… таких… отношениях, а он — мне деньги занимает!! Вы не имели права делать этого!
Молча Громов взял у Коломянкина деньги и передал их мне. Я молча взял их и сунул в руку Кости.
* * *
Костя простонал, положил деньги на ладонь хозяйки и сказал, указывая ей на дверь:
— Прямо, потом налево.
Следователь Джай был безупречен. Все та же накрахмаленная рубашка, отглаженные брюки и начищенные ботинки. И никаких похотливых взглядов, хотя Римма, как водится, была одета откровенно, на сей раз в очень открытое платье.
Громов, растянувшись на кровати, принялся что-то насвистывать.
Он церемонно произнес:
Противники, избегая встречаться взглядами, смущенно смотрели в окна, а потом Коломянкин неуверенно сказал:
— Александр! Ты позаботишься о том, что нужно? Вот тебе записка к моему знакомому офицеру, у которого есть отличные пистолеты.
– Вы оказали следствию неоценимую помощь, мадам… Но могу я узнать одно: как вы догадались?