Опираясь руками по обе стороны от ее плеч, он погружался в нее снова и снова. Запрокинув голову, она выгнулась под ним. Каждый контролируемый удар его бедер подводил ее ближе и ближе, и очень скоро она вновь взлетела на вершину блаженства.

Пока густое, головокружительное наслаждение омывало каждый ее нерв, он подсунул руку ей под поясницу и как-то подобрался, словно хотел поменять положение.

Белла ухватила его за ягодицы и обвила ногами.

— Нет. Не останавливайся. Еще.

Дыхание ее участилось. Тело покрылось испариной. Силы были на исходе, но Белла никак не могла насытиться им.

Он опустил голову ей на плечо. Его толчки ускорились, сделались тверже и требовательнее, вознося всепоглощающее наслаждение на новые высоты. Она уже была там, на грани еще одного оргазма.

Дрожь прокатилась по его телу, когда он испустил низкий стон, который мог означать только одно.

— Еще нет! — Она понимала, что ее протест запоздал. Гидеон только что достиг оргазма.

— Да, Белла, — прошептал он, слегка запыхавшись, и нежно поцеловал ее. Мягкие, легкие, успокаивающие поцелуи. Когда он сделал движение, чтобы отстраниться, она крепче обхватила его ногами в попытке удержать внутри. — Белла-Белла… — Он потерся кончиком носа об ее нос. — У нас впереди еще много дней. Я не хочу, чтобы у тебя все болело.

— Может ли шпионить слепой? — с негодованием возразила ему Мартина.

Она больше не возражала, когда он приподнялся, чтобы лечь на бок. Опершись на локоть согнутой руки, он водил кончиками пальцем вверх-вниз от середины груди до пупка. Это легкое прикосновение не щекотало, а скорее убаюкивало ее перевозбужденные нервы.

— Как знать, госпожа? Но я ясно вижу, что у вас глаза достаточно смышленые и острые. Кроме того, есть еще одно обстоятельство. Не так давно, когда судно только что прибыло в Александрию, я подписал бумагу, дававшую право некоему слепому музыканту и его племяннице совершить путешествие по Египту. Тогда вас было только двое, теперь я вижу и третьего. Кто этот миловидный мальчик с измазанным лицом, что сидит рядом с вами?

Белла пригладила его взъерошенные волосы. Короткие темные локоны были как теплый шелк между пальцами. Ощущение полной расслабленности накрыло ее с головой. Она испустила вздох удовлетворения. Ни проблеска сожаления не вспыхнуло в ней. Ни даже малейшего груза вины, опустившегося на плечи. Она была бесконечно благодарна, что это оказался он, ибо никто другой не мог бы занять его место.

Хелиодора начала было рассказывать какую-то историю о том, что она сирота, сын того-то и того-то, кого, я не помню сейчас, и пока она говорила, кто-то из мусульман прошел мимо меня.

— По правде говоря, ты мог бы быть полезным в этом путешествии с песнями, — смеясь, перебил офицер Хелиодору, — поскольку для мальчика твой голос удивительно чист. А ты полностью уверен, что точно помнишь свой пол? Ведь это легко проверить. Обнажите-ка грудь этого парня, солдаты. А впрочем, в этом нет необходимости. Снимите с него головной убор!

Он улыбнулся ей.

Один из солдат тут же повиновался, и прелестные черные волосы Хелиодоры, срезать которые я ей не позволил, упали, спустившись до самых ее коленей.

Ей показалось, или его улыбка действительно была натянутой, горькой, почти неестественной?

— Отпустите меня, — сказала она. — Признаюсь вам, что я женщина.

— Голодна? — спросил он.

— Это очень великодушное признание, госпожа, — ответил офицер. — А теперь не будете ли вы еще более добры и не назовете ли вы свое имя? Вы отказываетесь? Тогда, может быть, я вам смогу в этом помочь? В последней войне с коптами мне дважды посчастливилось видеть некую благородную девушку, дочь принца Могаса, которую впоследствии эмир Мустафа взял себе, но которая ускользнула от него. Будьте добры, госпожа, скажите мне, не было ли у вас сестры, с которой вы были бы близнецами?

— Прекратите ваши насмешки, господин, — произнесла Хелиодора в отчаянии. — Я та, которую вы ищете!

Она собиралась сказать «нет», но с губ слетело «да». Мягкое урчание эхом отозвалось в тихой комнате. Белла прижала руку к животу и опустила голову.

— Это Мустафа ищет вас, госпожа, но не я!

— Извини.

— И тогда, господин, он ищет напрасно. Знайте, что, как только он меня найдет, я умру! О господин, я знаю, что у вас благородное сердце, будьте же милостивы и отпустите меня. Я расскажу вам правду. Вот он — Олаф Красный Меч, и я уже давно с ним помолвлена. И, хотя он слеп, он искал меня, пройдя через страшные опасности, и вот теперь нашел. Неужели вы разлучите нас? Во имя Бога, которому мы оба поклоняемся, во имя вашей матери, я молю вас: отпустите нас!

— Не извиняйся. — Он поцеловал ее в лоб и направился к умывальнику.

— Клянусь Пророком, что я бы так и поступил, госпожа, только боюсь, что в этом случае моя голова слетела бы с плеч. Слишком многие посвящены в этот секрет, чтобы он мог оставаться и дальше секретом, если я поступлю так, как вы хотите. Нет, вы должны быть отведены к эмиру все втроем… Но не к Мустафе, а к его противнику Абдаллаху, который весьма недолюбливает Мустафу и по велению халифа сейчас правит Египтом. Будьте уверены, что в вашем деле вы встретите с его стороны справедливое отношение. А теперь идите и ничего не бойтесь! Сможете ли вы подыскать одежду более подобающую вашему положению, чем эти актерские лохмотья?

Белла приподнялась на локте, чтобы не спеша полюбоваться зрелищем, которое до этого ей не позволило ее нетерпение. Он просто великолепен. Само совершенство. Пиршество для ее изголодавшихся глаз. Широкие плечи сужаются к крепкой талии. Вид его спины совершенно заворожил ее. Бугрящиеся и перекатывающиеся мускулы и твердые сильные кости под золотисто-медовой кожей, которая выглядела мягкой и гладкой, как тончайший шелк. Она все еще помнила ощущение этих мускулистых бедер между своих ног. Она пошевелилась, потирая подошвой икру. А эти крепкие, тугие ягодицы… Белла вздохнула. Неужели после того, сколько он ей дал, она хочет еще?

Мы переоделись, охрана выстроилась вокруг нас, и мы отравились в путь. Как только мои ноги коснулись набережной, я услышал сердитые голоса на корабле, последовавший за ним вопль и всплеск воды.

— Что произошло? — спросил я Юсуфа.

Натянув брюки, он вернулся к кровати.

— Думаю, генерал, что ваши слуги с «Дианы» рассчитались с тем пьяницей-псом, который набрался настолько, что пролаял ваше имя!

— Нужна помощь?

После этого мы удалились, и я больше никого не расспрашивал об этом случае, а потому не могу с уверенностью сказать, что так все и было.

Ее взгляд метнулся к его лицу, затем к влажному полотенцу у него в руке. О, так вот что он там обмывал. Румянец стыда залил ей щеки. Она схватила полотенце.

— Да простит его Бог, — пробормотал я тогда. — Но я его простить не в состоянии.

И мы направились дальше.

— Нет, я сама.

В тот же день или на следующий мы стояли в каком-то помещении, где находился суд. Мартина прошептала мне, что в кресле председателя находился небольшого роста темнолицый мужчина, а рядом с ним сидели священнослужители и другие лица. Этим мужчиной был эмир Абдаллах. Мустафа, бывший ранее эмиром, по ее словам, жирный и угрюмый тип, находился там же, и всякий раз, когда он задерживал взгляд на Хелиодоре, я чувствовал ее дрожь, и она инстинктивно прижималась ко мне. Там же был и патриарх Политен, защищавший нас в этом деле. Рассмотрение дела было настолько длительным, что наши судьи, будучи крайне учтивыми, велели дать нам подушки, чтобы мы могли присесть, а также периодически приносить нам пищу и шербет.

Он склонил голову.

Мустафа требовал Хелиодору, как свою рабыню. Некий офицер выступил с обвинением против нее и против меня. Он сказал, что раз Аллах отдал им в руки нас, то мы должны быть приговорены, я — к смерти, она — к рабству. Политен ответил с нашей стороны, сказав, что мы никому не причинили вреда. Он также отметил, что раз существует перемирие, то я не должен подвергаться наказанию в мирное время, так как прибыл в Египет только в поисках девушки, с которой был обручен. Кроме того, даже если и говорить о наказании, то смерть — слишком суровая мера.

— Я скоро вернусь.

Эмир почти все время только слушал, сам же говорил мало. Наконец он спросил нас, не желаем ли мы стать мусульманами, так как в этом случае, он считает, нас могли бы отпустить. Мы ответили, что не желаем покупать этим прощения.

Тугой узел беспокойства осел у нее в животе. При том как он чуть не побежал к двери, она совсем не была уверена, что этому стоит верить.

— В таком случае, по-видимому, — проговорил он, — госпожа Хелиодора, будучи плененной во время войны, должна рассматриваться в качестве военнопленной, и следует только решить, кому она должна принадлежать.



Мустафа сердито перебил его, крича, что в этом вопросе не может быть никакого сомнения и она принадлежит ему, взявшему ее в плен, когда он был облечен властью.

Эмир некоторое время размышлял, а мы с дрожью ожидали его ответа. Наконец он огласил свой приговор:

Глава 8

— Генерал Олаф Слепой, известный в Византии как Красный Меч, или Михаил, который во время его службы императрице Ирине часто воевал с последователями Пророка, но впоследствии потерял зрение от рук этой женщины, — человек, известный во всем мире. Нам, мусульманам, довелось хорошо узнать его тяжелую руку, особенно в бытность его губернатором Лесбоса, где он совсем недавно нанес сокрушительный удар по нашим морским силам, убив тысячи правоверных и захватив тысячи в плен. Но так было угодно Аллаху, который ждет своего времени для свершения Правосудия, что он создал для него приманку в виде красивой женщины. Он клюнул на эту приманку, вопреки своему уму и ловкости, и попал в наши руки, прибыв в Египет переодетым нищим, чтобы разыскать эту женщину. Все же, поскольку он человек знаменитый и поскольку в настоящее время между нами и Восточной Римской империей заключено перемирие, в котором, несомненно, на данный момент отражаются высшие государственные интересы, я решил, что это дело следует передать на суд самого халифа Харуна аль-Рашида, нашего повелителя, и что задержанный должен быть под охраной доставлен в Багдад, где и будет ожидать приговора. С ним должна быть доставлена и эта женщина, которая, по его словам, является его племянницей, но которая, по нашим сведениям, была одной из фрейлин императрицы Ирины. Против нее нет никаких обвинений, кроме разве того, что она может оказаться византийской шпионкой.



А теперь я перехожу к делу госпожи Хелиодоры, которая, как здесь было сказано, является женой, возлюбленной или невестой генерала Олафа — одному Аллаху известно, что из этого истина. Эта госпожа Хелиодора — особа высокого происхождения и принадлежит к древнему роду. Она — единственный ребенок принца Могаса, утверждавшего, что в его жилах струится кровь древних фараонов, и в течение этого года потерпевшего поражение и убитого моим предшественником на посту эмира — Мустафой. Вышеупомянутый эмир, пленивший госпожу Хелиодору, собирался взять ее в свой гарем, на что он имел право, учитывая ее отказ принять истинную веру. Но так случилось, что она убежала от него, заколов кинжалом евнуха, приставленного ее охранять. По крайней мере, достоверно известно, что этот евнух был найден мертвым, хотя кто именно убил его — не известно и не доказано. Теперь, когда ее задержали снова, Мустафа требует эту женщину как свою добычу и настаивает на том, чтобы я отдал ее ему в руки. И все же мне кажется, что если она и является чьей-то добычей, то это — трофей эмира, правящего Египтом во время ее нового пленения. И только в силу своего официального положения как эмира, а не благодаря его способностям, покупке или брачному договору Мустафа получил ее в свои руки, но его право было аннулировано бегством ее еще тогда, когда она не была причислена к его домашним людям. Поэтому он и не приобрел на нее прав в соответствии с нашими законами. Что же касается меня как эмира, то я не требую себе эту женщину, так как подобный поступок был бы неугоден Аллаху — ввести ее силой в мой дом в то время, когда она не желает в нем жить, особенно потому, что, как мне известно, она замужем или обручена с другим живым мужчиной. Все же, поскольку и в этом случае дело идет о высоких вопросах, касающихся закона, я приказываю, чтобы госпожу Хелиодору тоже со всей учтивостью доставили под конвоем халифу Харуну аль-Рашиду в Багдад, где она также будет ожидать решения своего дела. Дело закончено! Пусть офицеры, кого это касается, проследят за точным выполнением моего приказа, помня, что они отвечают за безопасность пленников и их жизни.

Гидеон закрыл дверь спальни и так сильно ущипнул себя за переносицу, что рука задрожала.

— Дело не закончено! — закричал бывший эмир Мустафа. — Вы, Абдаллах, вынесли это неправильное решение потому, что ваше сердце настроено против меня, место которого вы заняли!

Божья матерь… ад и все дьяволы!

— Вы можете взывать к мудрости халифа, — сказал Абдаллах. — Но помните, что если вы попытаетесь хоть пальцем тронуть эту госпожу, я прикажу, чтобы вас уничтожили, как врага закона. Патриарх христиан, вы тоже отправитесь в Багдад, чтобы посетить халифа по его приглашению, на судне, присланном за вами. В ваши руки я передаю этих пленников под охрану, зная, что вы станете хорошо относиться к ним, так как они одной с вами ложной веры. С вами, к которому халиф питает благосклонное внимание, не знаю, почему, я также передам письма, в которых будет содержаться правдивый отчет обо всем этом деле. Побеспокойтесь, чтобы была подготовлена вся необходимая провизия и чтобы генерал Олаф и те, кто будет отправлен с ним, ни в чем не нуждались и не испытывали недостатка. Мустафа, вы можете надеяться, что решение высокого суда в Багдаде будет таким, какого вы заслуживаете. А пока перестаньте меня беспокоить.

Этого он не ожидал. Не был к этому готов.

У самой двери в коридор я был разлучен с Хелиодорой и Мартиной и отведен в какой-то дом или тюрьму, где мне выделили большую комнату со слугами, уже поджидавшими меня. В ней я провел ночь, а утром спросил, когда же мы отплываем в Багдад. Старший из слуг ответил, что ему об этом ничего не известно. Днем меня посетил Юсуф, офицер, задержавший нас на борту «Дианы». Он также ответил мне, что не ведает этого, но наверняка это случится в один из ближайших дней. Кроме того, он сообщил, что мне не следует беспокоиться о госпоже Хелиодоре и Мартине, так как они хорошо устроены в некоем месте. Затем он вывел меня в большой сад, в котором, как он сказал, я могу ходить, куда мне захочется.

Она не должна была оказаться девственницей.

Так началось, наверное, самое страшное время моей жизни, время ожиданий и сомнений, тянувшееся бесконечно долго. Каждые два-три дня Юсуф приходил ко мне с визитом, и мы с ним беседовали на различные темы. В конце концов мы с ним подружились. Только о Хелиодоре и Мартине он ничего не мог или не хотел мне говорить, равно как и о том, когда же мы отправимся в Багдад. Я просил, чтобы мне разрешили переговорить с патриархом Политеном, но он ответил, что это невозможно, так как его на некоторое время вызвали из Александрии. Не смог я получить аудиенцию и у эмира Абдаллаха, потому что он тоже был куда-то вызван.

Но она была невинна. Алое пятно на чехле — тому доказательство.

Теперь мое сердце переполнилось страхом, я боялся, как бы тем или иным образом Хелиодора не попала в руки Мустафы, ненавистного нам. Я умолял Юсуфа сказать мне правду обо всем, но он каждый раз клялся Пророком, что она в безопасности, но больше не говорил ничего. И эти его слова не успокаивали меня, поскольку мне было известно, что в безопасности она может быть в данной ситуации только мертвой. Я был осведомлен о том, что мусульмане не считают преступлением обман неверных. Неделя тянулась за неделей, а я все еще томился в этой богатой тюрьме. Мне предоставили лучшую одежду и пищу, давали даже вино. Заботливые и любезные руки переводили меня с одного места на другое. Я ни в чем не нуждался, кроме свободы и правды. Сомнения и страх мучили меня настолько, что в конце концов я заболел и потерял интерес даже к прогулкам по саду. Однажды, когда Юсуф посетил меня, я сказал, что скоро ему уже не придется приходить ко мне, ибо я предчувствую свою скорую смерть.

Почему она отдала свою невинность именно ему? Он последний человек, который заслуживает этого. Благовоспитанные, благородные леди его не выбирают. Гидеону хотелось потребовать ответа: почему? Почему он? Почему, черт возьми, она была девственницей? Ведь она вроде бы замужем!

— Не надо умирать, — сказал он. — Может случиться так, что это будет напрасная смерть. — И с этими словами он оставил меня одного.

Да как она посмела не предупредить его? Хоть бы намекнула. А он-то играл с ней, поддразнивал ее, мучил, получал извращенное удовольствие, глядя на нее, распластанную перед ним, извивающуюся в неудовлетворенном экстазе. Но когда он все осознал, когда его желудок провалился в яму, он так и не смог понять, как не обмяк от потрясения. И возможно, это произошло бы, если б не тот факт, что он был глубоко в ней и ее жар сжимал его плоть словно кулак. Черт, ему повезло, что все не закончилось прежде, чем она достигла оргазма.

На следующий день он, вернувшись ко мне, сообщил, что привел врача, который меня осмотрит. Им оказался некий Мухаммед, стоявший рядом с Юсуфом. Хотя я и не надеялся на помощь врача, но попросил того присесть, после чего Юсуф оставил нас.

— Будьте любезны, расскажите мне о своем состоянии, генерал Олаф, — произнес Мухаммед тихим и серьезным голосом. — Вам надлежит знать, что я послан самим халифом, чтобы помочь вам.

Удрученный, он тряхнул головой и убрал руку с дверной ручки, дабы не поддаться соблазну. Кое-как он добрел до столовой. Он должен был догадаться. Пять дней — беспримерный отрезок времени, прежде чем они лягут в постель. Это задание с самого начала отличалось от других. Две недели должны были стать первым ключом. Для загородных визитов норма — несколько дней. Неделя — в пределах обычного. Четырнадцать дней — неслыханно.

— Возможно ли это? Ведь он же в Багдаде? — спросил я, но, не дождавшись от него ответа, рассказал о своем нездоровье.

Когда я закончил, он заключил:

И что побудило ее воспользоваться услугами наемного любовника, чтобы лишиться девственности? Леди Стирлинг — воплощенное совершенство, и телом, и душой. Мужчины продали бы душу дьяволу за один только шанс быть с ней. У нее не было необходимости платить за это. Это чистая случайность, что Рубикон послала к ней его. Бессердечная сука легко могла выбрать одного из трех других мужчин, работающих у нее. Его бросило в дрожь при мысли о Белле. Беспринципные негодяи, вот они кто. Совершенно неразборчивые, готовые на все за деньги, на все, что Рубикон потребует от них. Исключительно на собственном удовольствии они действовали бы напористо, принудили бы Беллу к последнему шагу до того, как она была готова. И она подарила бы свою девственность мужчине, которому наплевать на нее, для которого имеют значение только деньги.

— Я чувствую, что вы больше страдаете от своего рассудка, чем тела. Будьте так добры и повторите мне историю вашей жизни, о которой я кое-что слышал. И особенно подробно расскажите о той ее части, которая касается госпожи Хелиодоры, дочери Могаса, об обстоятельствах, из-за которых вы были ослеплены Ириной, и о том, как вы путешествовали по Египту, куда прибыли переодетым в одежду нищего, и разыскали ее.

— Но почему я должен вам это рассказывать, господин?

Желудок Гидеона скрутило. Волна подступающей желчи наполнила горло. Он схватил бутылку вина, поднес к губам и сделал два длинных глотка, затем со стуком поставил ее на стол и хмыкнул. Бордо следует смаковать, а не лить в глотку.

— Чтобы я знал, как мне вас исцелить. Кроме того, генерал Олаф, буду с вами откровенен. Я больше, чем простой доктор. У меня есть некоторая власть, предоставленная мне халифом, и с вашей стороны было бы разумно открыться мне.

Ему нужно что-нибудь покрепче, но в этом чертовом коттедже нет спиртного. Он знает, потому что уже искал вчера вечером после того, как служанка принесла ему обед. Ему стоило бы уступить своим растрепанным нервам, пойти в дом и попросить бутылку скотча. Тогда по крайней мере у него было бы что-то покрепче, чем вино. Иисусе, сейчас он не отказался бы и от джина.

Я подумал, что ничего не потеряю, если повторю этому странному доктору свою историю, хотя многое из нее, как я понял, уже было ему известно. Я рассказал все, и мой рассказ получился длинным.

— Это удивительно! — проговорил доктор серьезным тоном, когда я закончил. — Просто удивительно! Все же мне кажется странным один момент из вашей истории, а именно роль, которую в ней играла госпожа Мартина. Если бы она была вашей любовницей, тогда, возможно всякому было бы понятно… — И он сделал паузу.

Но он не покинул коттедж, опасаясь, как бы она не узнала, что тот, кого она выдает за своего кузена, алкоголик. Роуздейл ни разу не появился в особняке без приглашения.

— Господин доктор! — заявил ему я. — Госпожа Мартина была и остается моим другом.

Съежившись, он быстро взглянул в сторону комнаты. Он никогда надолго не задерживался в их спальнях, но и не вылетал пулей, как сейчас. Ее взгляд, который говорил о безоговорочном доверии, напугал его до чертиков. Самообладание, за сохранение которого он так упорно боролся, было опасно близко к тому, чтобы рассыпаться на части. Поступок не самый тактичный, но уйти, причем быстро, было его единственным выбором.

— Вот как! Тогда я вижу новые добродетели в вашей религии, поскольку мусульманин не нашел бы подобного друга среди женщин, если только они не его мать или сестра. Очевидно, христианская вера имеет силу изменить натуру женщины; я же считал это невозможным. Хорошо, генерал Олаф, я обдумаю ваше дело. Хочу признаться вам, у меня есть веские основания надеяться, что удастся найти лекарство, с помощью которого можно исцелить вас, исцелить все, кроме вашего зрения. Последнее же не мог бы вернуть вам и сам Аллах. А теперь я попрошу у вас одолжения. В этой вашей комнате я вижу занавес, скрывающий кровать слуги, спящего рядом с вами. Я хотел бы здесь принять еще одного пациента, но этот пациент не должен вас видеть. Будьте так добры и пересядьте туда. И поклянитесь мне честью солдата, что бы вы ни услышали, не обнаруживать своего присутствия.

Опершись ладонями о стол, он понурился; внезапно почувствовав себя усталым и побежденным, словно, ввязавшись в битву, не мог выйти из нее невредимым. Один глубокий вдох. И еще один. Он сосредоточился на том, чтобы наполнять воздухом легкие и с шумом выпускать его через нос.

Гидеон выпрямился, прижав ладони к закрытым глазам.

— Конечно, если не случится ничего плохого, что навлекло бы бесчестье на мою голову и имя.

— Возьми себя в руки, — пробормотал он.

— Не случится ничего, что бы навлекло бесчестье на вашу голову и имя, генерал Олаф, хотя, возможно, что ваше сердце и испытает некоторую тревогу. Отчего — я не могу пока вам сказать.

Она была девственницей. Он принял этот факт. Рано или поздно ему бы все равно пришлось иметь дело с оной, так что сам виноват, что такая вероятность не пришла ему в голову. Выйти в дверь и вернуться сегодня в Лондон не вариант. Когда потрясение немного отпустит, а расстройство пройдет, он снова сможет посмотреть ей в лицо. Теперь он знает, с чем имеет дело, и уверен, что сумеет с этим справиться так же, как справлялся со всеми другими своими заданиями. Их долгие прогулки, разговоры, это необъяснимое «нечто», что он чувствовал в ней, не имеют к нему никакого отношения. Это все результат ее девственности.

Но почему именно он? Об этом Гидеон не стал размышлять. Ответ не имеет значения. Через десять дней он уедет.

— Мое сердце уже встревожено настолько, что не способно испытывать что-либо большее, — ответил я.

Гидеон хмыкнул, смеясь над собой. Что ж, он ошибся — Белла не совсем такая, как остальные.

Затем он подвел меня к кровати слуги, на которую я и уселся, будучи весьма заинтригован этой игрой. Он задернул за мной занавес, и я услышал, как, вернувшись на середину комнаты, он хлопнул в ладоши. Кто-то вошел, проговорив:

Часы затикали у него в голове, отсчитывая время, оставшееся до того, как ее одолеет любопытство и она выйдет из спальни. Она заслуживает особого внимания и заботы, после того как потеряла девственность.

— Что прикажете, повелитель?

Схватив корзину, Гидеон вернулся в спальню и увидел Беллу. Она стояла у туалетного столика и втыкала в волосы шпильки.

— Тихо! — воскликнул он и шепотом отдал какое-то приказание, пока я за занавесом раздумывал, что это за доктор, к которому обращаются, называя его повелителем.

Белла обернулась. Ее белая шелковая шемизетка была такой тонкой, что сквозь нее просвечивали длинные изящные линии и грациозные изгибы тела. Почему же он чувствует себя вором, словно украл то, что ему не принадлежит?

Слуга вышел, и после некоторого ожидания дверь снова открылась и мне послышался шелест женского платья, касавшегося ковра.

Белла попыталась улыбнуться:

— Присаживайтесь, госпожа, — прозвучал строгий голос доктора. — Так как мне необходимо сказать вам несколько слов.

— Доброе утро.

— Господин, я повинуюсь, — раздался другой голос, от звука которого у меня перехватило дыхание. Это был голос Хелиодоры!

— Помочь тебе? — спросил он, надеясь, что она не жалеет о содеянном.

— Госпожа, — продолжал врач. — Моя одежда говорит о том, что я — доктор медицины. Но кроме того, так уж получилось, что я больше, чем врач, а именно — посланник Харуна аль-Рашида, облеченный полной властью решить ваше дело. Вот мои полномочия, если вам угодно их прочесть, — и я услышал звук развертываемого пергамента.

— Нет, сама справлюсь.

— Господин, — сказала Хелиодора, — я прошу эти бумаги прочесть позднее, а пока доверяю вашему слову. Почему меня и генерала Олафа не отконвоировали к самому халифу, как приказал эмир Абдаллах?

Он разгладил помятое покрывало и поставил корзинку на кровать.

— Потому, госпожа, что халифу неудобно принять вас, ибо в настоящее время он переезжает с одного места на другое по делам государства. Поэтому — вы можете узнать об этом из бумаг — он поручил мне решить ваше дело. Халиф и я, его слуга, знаем вашу историю, госпожа, из уст, которым вы можете вполне верить. Вы помолвлены с неким нашим врагом, норманном по имени Олаф Красный Меч, или Михаил, ослепленным императрицей Ириной за некоторые преступления против нее, но затем назначенным ее сыном, Константином, губернатором острова Лесбоса. Этому Олафу, так было угодно Аллаху, удалось нанести тяжкое поражение войскам халифа, которые тот послал, чтобы захватить Лесбос. Затем, благодарение Аллаху, он отправился в Египет, чтобы разыскать вас. И в результате этого вы оба стали пленниками. Госпожа, вам должно быть совершенно ясно, что, получив в руки этого дикого ястреба, халиф вряд ли отпустит его, чтобы он снова начал охотиться за мусульманами, хотя то, как халиф поступит с ним, умертвит ли его или сделает своим рабом, мне еще неизвестно. Нет, выслушайте меня, прежде чем что-либо говорить. Халиф наслышан о вашей изумительной красоте, и, как я вижу, сказанное ему о ней меньше того, что есть в действительности. Он также слышал и о той смелости и энергии, которую вы проявили во время восстания коптов, когда ваш отец, принц Могас, был убит; слышал он и о том, как вы бежали из рук эмира Мустафы Жирного и не побоялись жить несколько месяцев в гробницах древних фараонов. И теперь халиф, сердце которого тронули ваше печальное положение и все остальное, что он слышал о вас, приказал мне сделать вам одно предложение.

— Устроим пикник в постели?

Суть его заключается в том, что вы должны прибыть к его двору и там ученые люди будут некоторое время знакомить вас с основами истинной религии. Затем, если вам будет угодно, вы примете ислам, а он вас возьмет к себе в качестве одной из своих жен. Если же вы не станете мусульманкой, он присоединит вас к своему гарему, ибо жениться на христианке означало бы нарушить наши законы. В любом случае он распорядится, чтобы вам была возвращена стоимость имущества и владений вашего отца, принца Могаса. Хорошенько подумайте. Вам предстоит сделать выбор между памятью о слепом мужчине, которого, я думаю, вы больше никогда не увидите, и высоким положением одной из жен величайшего повелителя на земле.

 Поколебавшись, она ответила:

— Господин, прежде чем я вам отвечу, я бы вам хотела задать один вопрос. Почему вы сказали «памятью о слепом мужчине»?

— Согласна.

— Потому, госпожа, что до меня дошли слухи, которые я хотел бы утаить от вас, но которые теперь вынужден сообщить. Дело в том, что генерал Олаф, говоря по правде, уже прошел Ворота Смерти.

Он доставал еду, когда она наклонилась, чтобы поднять платье с пола.

— В таком случае, господин, — ответила она с рыданием, — мне надлежит последовать за ним через эти Ворота.

— Так и произойдет в свое время, когда будет угодно Аллаху. Так каков же ваш ответ?

— Не трудись, иначе я буду чувствовать себя одетым удручающе скромно. — Гидеон забрался на кровать, лег на бок и вытянул ноги. — Ну же, иди ко мне в постель.

— Господин, суть моего ответа в том, что я, бедная христианка и пленница, жертва войны и судьбы, благодарю халифа Харуна аль-Рашида за честь и блага, которыми он меня осыпает. И я отказываюсь принять их.

Белла покачала головой, искренняя улыбка расцвела на губах. Уронив платье на пол, она присоединилась к нему на кровати, расправила рубашку, чтобы прикрыть ноги, изящно согнутые, и взяла самую маленькую куриную ножку из серебряной миски.

— Пусть будет так, госпожа. Халиф не тот человек, который мог бы стремиться пересилить ваши склонности. Все же, если это так, я обязан сказать, что он просит вас не забывать о следующем: вы были захвачены в плен во время войны эмиром Мустафой. Халиф полагает, что если оставить в стороне свои высшие права, от которых он отказывается, неточности следовать духу и букве закона, то вы останетесь собственностью эмира Мустафы. Все же он обязан быть милосердным и, следуя милосердию Аллаха, предоставляет вам три выбора. Первый — вы чистосердечно принимаете ислам и немедленно получаете свободу.

Несколько мгновений они сидели молча.

— От этого я сразу же отказываюсь, как уже сделала это ранее, — произнесла Хелиодора.

— Я думал, ты замужем.

— Второй, — продолжал он. — Вас отправят в гарем эмира Мустафы.

— Замужем, — тихо отозвалась она, избегая его взгляда.

— Также отказываюсь!

— Третий и последний. Вы оттолкнули его милость и поэтому испытаете общую участь пленных христиан, упорствующих в своих заблуждениях, и умрете!

— И давно?

— Это я принимаю, — сказала Хелиодора.

— Пять лет.

— Вы принимаете смерть? Во всем блеске своей юности и красоты вы принимаете смерть? — с ноткой удивления в голосе проговорил он. — Госпожа, у вас великое сердце, и халиф будет глубоко огорчен, узнав о своей потере, так же как и я. Все же я получил приказы, за выполнение которых отвечаю головой. Госпожа, если вы выбрали смерть, она должна наступить здесь же и немедленно. Вы по-прежнему выбираете смерть?

— Но тогда как ты могла быть?

— Да! — подтвердила она тихим голосом.

 Опустив голову, она поморщилась.

— Посмотрите на эту чашу, — продолжал он, — и на жидкость, которую я в нее наливаю. Видите? — И я расслышал звук наливаемой жидкости. — Теперь я прошу вас выпить это. Затем, позднее, скажем, через полчаса, вы уснете, чтобы пробудиться в новом мире, предназначенном для идолопоклонников Креста. Вы не испытаете ни боли, ни страха, быть может, этот напиток даже принесет вам радость.

— Он не может. Не способен.

— Тогда дайте его мне, — чуть слышно произнесла Хелиодора. — Я сразу же выпью его и уйду…

И тогда я вышел из-за занавеси и, вытянув руки, направился к ним.

Как могла такая красивая, страстная женщина выйти замуж за старого импотента? Судьба не могла быть более жестокой. Он протянул было руку, чтобы приподнять ее подбородок и посмотреть ей в глаза, но остановился, заметив, как она напряглась.

— Господин доктор или господин посланник халифа Харуна, — сказал я, и в следующий момент не мог уже двигаться, так как с негромким криком Хелиодора кинулась ко мне на грудь и остановила мои губы своими.

Взглянув вниз, он нахмурился.

— Подожди, дай мне сказать, — прошептал я, обнимая ее, и обратился к посланнику халифа: — Я только что поклялся вам, что не обнаружу себя до тех пор, пока не услышу чего-либо такого, что навлечет бесчестье на меня или мое имя. Сидеть без движения за этой ширмой в то время, когда моя нареченная выпивает яд, полученный из ваших рук, означало бы навлечь на себя такое черное бесчестье, которое вовек не смоют моря всего мира. Скажите, доктор, этой чаши достаточно, чтобы умерли мы оба?

— Белла, нож с вилкой не обязательны. Ее руки застыли над тарелкой.

— Да, генерал Олаф, и, если вы желаете разделить ее, думаю, что халиф будет доволен, ибо ему не нравится убивать храбрых людей. Только это должно быть сделано сейчас же, без всяких слов. Поговорить вы сможете и впоследствии, до того как сон охватит вас.

— Это куриная ножка, ее можно брать руками. Смутившись, Белла положила вилку и нож и неуверенно потянулась за ножкой на тарелке.

— Да будет так, — заключил я. — И раз я все равно должен умереть, о чем вы только что говорили, думаю, что не будет греха, если я умру подобным образом. По крайней мере, я рискну сделать это, чтобы не расставаться с человеком, который поведет меня по этой дороге. Пейте, любимая, только пейте меньше половины, поскольку я крепче вас. И затем передайте чашу мне.

— А теперь откуси. Твой желудрк скажет тебе «спасибо». — Гидеон надкусил куриную ножку и подмигнул, Белла повторила все вслед за ним вплоть до озорного подмигивания. Если она может смеяться, значит, все между ними будет отлично, заверил он себя.

— Муж мой, я пью за вас, — промолвила она и, выпив, протянула кубок мне.

После их пикника он помог ей одеться, ловко справившись с рядом крошечных пуговок на спине. И сам нашел рубашку и жилет, прежде чем идти провожать ее до двери. Набросив накидку ей на плечи, Гидеон застегнул застежку и поднял капюшон.

Я поднес его к своим губам. О Боже! Кубок был пуст!

— О самая жестокая из всех похитительниц на свете! — закричал я. — Вы же украли все для себя одной!

Белла благодарно улыбнулась:

— Да, — согласилась она. — Могла ли я видеть своими глазами, как вы будете пить этот яд? Я умру, но, быть может, Господь еще спасет вас!

— Мистер Роуздейл, буду вам чрезвычайно признательна, если вы составите мне компанию сегодня за обедом.

— Нет, Хелиодора, — крикнул я снова и, повернувшись, ощупью пошел в сторону окна, которое, как мне было известно, находилось высоко над землей, так как я был лишен своего оружия, которое могло бы послужить мне на этот раз.

— С превеликим удовольствием. Она повернулась, чтобы идти.

Но в то же мгновение, когда я толчком распахнул окно, я почувствовал, как две сильные руки обхватили меня, и услышал восклицание доктора:

— Идите сюда, госпожа, и помогите мне удержать этого сумасшедшего, иначе он убьется.

— И, Белла…

Она, подбежав, тоже ухватилась за меня, и мы стали бороться втроем. Но тут дверь распахнулась, и меня оттащили назад, на середину комнаты.

Она оглянулась через плечо. Темно-синий капюшон оттенял ее черты. Тонкие брови вопросительно подняты. Высокие скулы порозовели после их занятий любовью.

— Олаф Красный Меч, слепой генерал христиан, — проговорил изменившимся голосом, полным величия и власти, врач. — Я, говорящий сейчас с вами, не доктор медицины и не посланник. Я Харун аль-Рашид, халиф правоверных. Так это, слуги мои?

— Гидеон, с твоего позволения.

— Это правда, о повелитель, — прозвучал ответ, исходивший из многих глоток.

Она кивнула, и он уловил проблеск смущенной улыбки, прежде чем она направилась к двери.

— Тогда выслушайте приказ Харуна аль-Рашида. Знайте оба, что все происшедшее здесь было только игрой, которую я затеял, чтобы испытать вашу любовь и преданность друг другу. Госпожа Хелиодора, успокойтесь. Вы выпили не что иное, как кипяченую воду, настоянную на лепестках роз. И никакой сон не охватит вас, кроме того, что дан вам природой. К счастью, госпожа, я должен сказать вам, что, увидев то, что я видел, услышав то, что я слышал, я предпочел бы быть на месте этого слепого человека, а не правителя Востока. Истинно, ваша любовь такова, какую больше нигде в этом мире не сыщешь. Должен сказать, что, когда я увидел, как вы осушили этот кубок в последней, отчаянной попытке отвести от Олафа смерть, угрожавшую ему, я преисполнился любви к вам. Но не опасайтесь этого, ибо моя любовь такого рода, что не лишит вас вашей любви, а лишь придаст ей новые богатые оттенки в сиянии моей к вам благосклонности. Изумительна история вашей любви, и конец ее будет счастливым. Генерал Олаф, вы были моим противником в войне и обращались с моими пленными слугами, попавшими в ваши руки, так, как вам подсказало ваше благородное сердце. Могу ли я в таком случае поступить иначе, кроме как превзойти благородного человека, которого некоторое время назад называл христианской собакой? Нет, не могу! Пусть войдет в комнату высший служитель христианской церкви Политен, прибывший сюда. Он находится там, снаружи, вместе с особой по имени Мартина, бывшей фрейлиной императрицы Ирины.

Этим вечером они с Беллой повторили свой обеденный ритуал, но атмосфера была более интимной, чем прежде. В ней присутствовала определенная мягкость, томная непринужденность в движениях, выражении глаз. Теперь ему было ясно, что рядом с ним сидит женщина, уверенная в своей чувственности, женщина без сожалений, тогда как два дня назад он обедал со святой невинностью.

Посланцы вышли, и затем наступило молчание. Это был момент, когда сердце не нуждалось в словах — по крайней мере, я и Хелиодора не могли сказать друг другу ни слова. Мы только сжимали руки друг друга и ждали.

Наконец открылась дверь, и я расслышал нетерпеливые и шумные шаги Политена, а также другие, мягкие, которые, я знал, принадлежали Мартине. Она подошла ко мне, поцеловала в бровь и прошептала мне на ухо:

Когда обед закончился, он пошел проводить ее до лестницы. Белла стала подниматься по ступенькам, он остался у подножия. На первой ступеньке она повернулась и искоса взглянула на него.

— Наконец-то все хорошо! Я знала, что так и будет. А теперь, Олаф… Теперь, Олаф, вы женитесь. Да, сейчас же… И я желаю вам радости…

— Не желаете пойти в гостиную и выпить стакан бренди или чашку чаю?

Ее слова были просты и естественны, но все же они зажгли в моем сердце свет, с помощью которого я увидел многое.

— Мартина, — сказал я, — если я дожил до этого часа, то это, с Божьей помощью, случилось благодаря вам. Мартина, вы говорили, что каждый из нас имеет ангела-хранителя на небесах. И если это так, то мой сошел на землю. А если на небесах есть еще один, то я отблагодарю его, как смогу.

Намерение, стоящее за этим приглашением, было кристально ясно. Но Гидеон никогда раньше не был с девственницей и решил, что консервативный подход в данном случае наиболее приемлем. Последнее, чего он хочет, — это причинить ей боль.

После этих моих слов Мартина зарыдала на моей груди, и дальше я помню только то, что Хелиодора помогала мне вытирать ее слезы, в то время как я различал отдаленные слова халифа, сказанные им негромким задумчивым голосом, как бы про себя:

— Спасибо, сегодня мне хотелось бы лечь пораньше. Она чуть заметно кивнула.

— Завтра, — прошептал он, удерживая ее взгляд, и, заметив мелькнувшую в ее глазах неуверенность, добавил: — Дело не в том, что я не хочу или не могу, — не смог он удержаться от самодовольной ухмылки, — но тебе надо отдохнуть.

— Удивительно! Воистину удивительно! О Аллах! Странный народ эти христиане. Насколько мудрее наши законы, по которым он мог бы жениться на обеих, и все трое были бы счастливы. Действительно, провозгласивший это должен был бы знать сердце женщины и мужчины и быть Пророком, посланным Богом. Нет, не отвечайте мне, друг мой Политен, ведь мы договорились никогда больше не спорить о делах религии. Совершайте то, что положено по вашему нечистому обряду, мы же с моими слугами посмотрим на все это и помолимся, чтобы дьявол не присутствовал на этой свадьбе. О! Молчите, молчите! Я вам разве не сказал, что мы не будем спорить по вопросам религии? Делайте свое дело, Политен!

— Нет. Сегодня, — ответила она едва слышно.

И тогда Политен отвел нас двоих в другую часть комнаты и там обвенчал нас, стараясь исполнить обряд наилучшим образом. Мартина была свидетелем, а придворные-мусульмане — прихожанами.

Когда все было закончено, Харун распорядился, чтобы моя жена подвела меня к нему.

— Да. Доверься мне. Завтра.

— Это свадебный подарок вам, генерал Олаф, — сказал он. — Подарок, который, я думаю, вы цените дороже всего. — И он протянул мне что-то острое и тяжелое.

Заметив служанку, входившую в ближайшую гостиную, Гидеон лишь поклонился, поднеся руку Беллы к губам. Трепет пробежал по ее телу, когда он провел по сеточке голубых вен обнаженного запястья кончиком языка. После чего оставил ее на лестнице и вернулся в садовый домик.

Я ощупал этот предмет, по рукоятке и лезвию я узнал меч Странника, да, мой собственный красный меч, давший мне прозвище. И повелитель правоверных возвращал мне его, и с ним мое положение и свободу. Я взял меч, не сказав ни слова, лишь трижды отсалютовав ему этим мечом, как это положено делать перед монархами. Сразу же после этого я услышал звон кривой восточной сабли, знаменитой на всем Востоке, а также сабель людей окружения халифа. И я понял, что они приветствуют меня ответным салютом, которым монарх удостаивает только высших военачальников. Затем халиф заговорил снова:

На следующий вечер Гидеон принял приглашение и поднялся вместе с ней по лестнице. Он не задержался и гостиной, но уверенно прошел прямо в ее спальню, затворив дверь и заперев ее на замок. И в этот раз не было никаких неприятных сюрпризов.

— А это свадебный подарок вам, госпожа Хелиодора, потомку древнего и могущественного народа, только что ставшей женой этого доблестного человека. Второй раз за этот вечер примите золотую чашу, и пусть то, что лежит внутри нее, украшает вашу грудь в память о Харуне. Древние царицы носили эти драгоценности, но никогда они еще не помещались над столь благородным сердцем.

Белла была настойчива, требовательна, нетерпелива, ненасытна в своей страсти. Как наркоман, который долго был лишен зелья, она, казалось, никак не могла насытиться. Как она умудрилась так долго обходиться без любовника, держать все это взаперти под обычной и пешней сдержанностью, было выше его понимания. В постели это была совершенно другая женщина. Он обнаружил, что ему нравится это раздвоение, а особенно тот факт, что он единственный видит, как она сбрасывает оковы приличий.

Хелиодора взяла чашу, я слышал, как бесценные камни, наполнявшие ее, со звоном ударялись о края. И снова заговорил халиф.

— Для вас, госпожа Мартина, у меня также есть подарок. Возьмите это кольцо с моей руки и наденьте на свою. Оно кажется маленьким, не так ли? И что-то должно находиться внутри его. В этом городе я сегодня видел очень красивый дом, построенный каким-то выходцем из греков, а вокруг дома — участок земли, который самая быстрая лошадь едва ли успеет объехать дважды в течение часа. Это очень плодородная, орошаемая земля. Этот дом и эта земля — ваши, вместе с властью над теми, кто на ней обитает. Там вы сможете жить в мире и согласии с тем, кого пожелаете назвать своим мужем, даже если это будет христианин, освобожденные от налогов и дани при условии, что ни вы ни он не станете участвовать в заговоре против моей власти. А теперь я прощаюсь со всеми вами, возможно, навсегда, если только кто-либо из вас не встретится со мной вновь на поле битвы. А ваше судно, генерал Олаф, находится в гавани, оно в вашем полном распоряжении. Я молюсь о том, чтобы у вас остались такая же добрая память о Харуне аль-Рашиде, как у него о вас, Олаф Красный Меч!

Белла выгибалась и извивалась под ним. Не требовалось почти никаких усилий с его стороны, чтобы она взлетела на вершину блаженства. Энтузиазма у Беллы было в избытке, а вот терпения явно не хватало. Ведь любовный акт — это не только лежание на спине. Перспектива познать все разнообразие чувственных наслаждений была весьма и весьма привлекательной.

Пойдемте же, оставим здесь этих двоих. Госпожа Мартина, я прошу вас сегодня быть моей гостьей.

В первую ночь в ее постели Гидеон некоторое время уступал ее желаниям, затем дал ей вкусить то, что она упускает.

И они ушли, оставив нас с Хелиодорой одних в большой комнате. Наконец-то одних и наконец-то в безопасности!

Приподнявшись, чтобы отстраниться, он нарушил ее приказ остаться на месте, не обращая внимания на ее руки у него на спине, на ноги, обвивающие его бедра, и заскользил вниз по ее телу. Он не остановился, чтобы отдать должное ее роскошной груди, а направился прямиком к своей цели. Его плечи устроились между стройными бедрами, и в тот момент, когда язык коснулся потайного местечка, Белла застонала. Она несколько раз взлетела на вершину блаженства.

Глава V. Мольба Ирины

Гидеон же, придя к финалу, не стал тут же вскакивать с кровати, нежно обнял Беллу, поцеловал и только потом вернулся в садовый домик. Один.

Годы шли, не знаю, сколько их миновало, но за это время случилось немалое. Некоторое время Ирина и молодой Константин правили империей совместно. Затем они снова поссорились, и Константин, опасаясь предательства, после того как была совершена попытка захватить его в плен, бежал с друзьями на корабле. Он рассчитывал присоединиться к своим легионам в Малой Азии и, как рассказывали, пойти оттуда войной против матери.



Но те из его друзей, что были с ним на корабле, предали своего императора, опасаясь мести Ирины или, возможно, его собственной, поскольку она пригрозила рассказать ему всю правду о них; поэтому они схватили Константина и доставили его к Ирине. И она, мать, родившая его, велела поместить сына в пышную Порфирную комнату императорского дворца, комнату, в которой он был рожден, в которой он, первенец императора, впервые увидел свет, и там лишила его света навсегда.

Да, Стаурациус и его палачи ослепили Константина, как это уже раньше проделали со мной. Только, по рассказам, они вонзили свои кинжалы гораздо глубже, отчего он вскоре умер. По другим слухам, он остался в живых и томился в заключении, всеми позабытый, всеми брошенный, как те его дядюшки, которых в свое время ослепили по его приказу и которые однажды были под моим попечением до тех пор, пока кинжалы греческих убийц не добрались до их сердец. Если все произошло именно так, то тяжким оказался его удел!

Глава 9

Впоследствии в течение пяти лет Ирина с триумфом правила империей, пока Стаурациус, мой крестный отец, и его брат, евнух Этиус, не стали бороться друг с другом за должность великого министра. Этиус выиграл, но, не будучи полностью удовлетворенным, замыслил дьявольский план, заключавшийся в том, чтобы его родственник Найцетис, занимавший пост капитана императорской охраны, который некогда занимал и я, был в конечном счете провозглашен наследником трона. И вот тогда-то и взбунтовались дворяне, в конце концов избрав императором одного из своего круга, Никифора. В то время пока Ирина лежала больной, его короновали в храме святой Софии. На следующий день он посетил Ирину, и та, опасаясь худшего и будучи сломленной болезнью, купила себе безопасность, открыв место, где хранились все ее сокровища.



Так пала Ирина, могущественная правительница Восточной Римской империи!

В течение этих лет Хелиодора и я мирно жили на Лесбосе. Я не был смещен с поста губернатора, и остров процветал при моем правлении во всех отношениях. Даже подаренные мне Константином владения Ирины не были у меня отобраны. В должное время я отправлял арендную плату за них, добавляя к ней значительную сумму, и взамен получал официальное уведомление, подписанное самой императрицей, в котором в общих словах мне выражалась благодарность. Помимо этих уведомлений мы ни разу не получали никакого иного письма или послания. Все же, очевидно, она узнала о моей женитьбе, так как Хелиодора получила от нее послание и подарок — ожерелье с украшениями в виде раковин из золота, отделанных изумрудными жуками, точную копию той половины, которую я взял в могиле Странника в Ааре.

Последующие дни слились для Беллы в одно сплошное пятно. В дневные часы они с Гидеоном совершали долгие прогулки, останавливаясь то там, то тут, чтобы поцеловаться украдкой, а вечера… вечера были ее любимым временем. За закрытыми дверьми в ее спальне они сбрасывали одежду, и Гидеон возносил ее к новым высотам страсти.

Таким был подарок. В послании говорилось, что той, которая владеет ожерельем, возможно, захочется иметь недостающую половину. Также было добавлено, что некий генерал ошибался, предвещая, что если это ожерелье будет одето какой-нибудь другой женщиной, кроме той единственной, которой оно предназначено, то оно принесет этой женщине несчастье. Ошибался потому, что с того дня, пока оно было на шее Ирины, все было наоборот, а именно, что ее судьба повернулась к лучшему. А так как она избежала самой ужасной вещи на свете — еще одного мужа, то стала величайшей женщиной в мире.

Эти слова были написаны на куске пергамента, опечатанном и адресованном госпоже Хелиодоре и не подписанном. И я подумал о том, что они — дурное предзнаменование для писавшего их, ибо хвастовство всегда было неугодно Высшей Силе, творящей нашу судьбу.

Так все и случилось в дальнейшем.

Вместо пешей прогулки сегодня днем онапредпочла покататься в коляске. Только она и Гидеон, и никакого кучера. Быстрая остановка в конюшне — вот все, что понадобилось, чтобы лошадь была запряжена и выведена на дорожку. Подсадив Беллу в коляску, Гидеон взял поводья и пустил лошадь легкой рысью по проселочной дороге.

В один из дней раннего лета — это было как раз в годовщину нашей свадьбы — мы с Хелиодорой обедали в узком кругу, всего лишь с двумя гостями. Ими были огромный Джодд, мой заместитель, и его жена Мартина, так как через год после нашего возвращения на Лесбос Джодд и Мартина поженились. Мне припоминается, что в этом деле возникли некоторые трудности, но когда Джодд заявил, что если она не выйдет за него замуж, то он немедленно отплывает назад на свою северную родину, сказав всем нам «прощай» на веки вечные, Мартина уступила. Думаю, что именно Хелиодора устроила эту женитьбу после того, как у нас родился сын-первенец. Как ей это удалось, я предпочел не узнавать. По крайней мере, дело было сделано, и в конце концов этот брак оказался удачным, хотя поначалу Мартина и бывала угрюмой и резковатой по отношению к Джодду. Затем у них появился ребенок, который вскоре умер, и смерть малютки сблизила их больше, чем это можно себе представить, больше, чем это было бы, останься он жив. Как бы там ни было, с этого времени Мартина стала более мягко относиться к Джодду. И когда у них появились другие дети, оба они казались очень счастливыми.

Она повернулась на скамье, чтобы посмотреть назад. Двуколка оставляла за собой маленькое облачко пыли. Она увидела, как ведут черного коня к открытым дверям конюшни, но не смогла разглядеть, кто именно из грумов. Рассудив, что они отъехали уже достаточно далеко, она повернулась и потянула за края ленты, щекочущей щеку, развязывая бант и  шляпку, свободно связала ленты и повесила их на руку.

Итак, мы обедали вчетвером, и мне припоминается, что разговор перешел на халифа Харуна и его удивительную к нам доброту, к нам, христианам, которых он должен был презирать и ненавидеть Хелиодора впервые рассказала мне о том, как она обрадовалась, когда он так быстро сообщил, что выпитая жидкость из золотого сосуда, стоявшего теперь на нашем столе, оказалась всего лишь розовой водой.

Белла приподняла кверху лицо, наслаждаясь теплом солнца. Погода в последние дни стояла на удивление хорошая. В сущности, со времени приезда Гидеона в Боухилл дождь шел всего раз. Два дня серых туч из десяти последних. Но стоило ей лишиться невинности, как тучи рассеялись. Белла с трудом сдержала смех. Знай она, что это хороший способ ублажить солнце, возможно… но нет. Она усмехнулась, подумав, что за глупые мысли приходят ей в голову. Это мог быть только он.

Оказывается, она в тот момент была возбуждена до такой степени, что уже начала чувствовать, как от яда немеет сердце, затуманивается ум, была полностью уверена, что вскоре ее охватит сон, о котором Харун говорил как о предвестнике смерти.

— Моя езда тебя забавляет?

— Если бы он был настоящим врачом, ему следовало бы знать, что так и могло случиться; подобная шутка очень опасна, — сказал я. И затем добавил, что не хотел бы больше воскрешать ту сцену в памяти, сцену, от которой меня и сейчас бросает в дрожь, хотя она и имела благополучный конец.

— Скажите нам, Мартина, это правда, что те богатые владения в Александрии, которые вам подарил халиф, проданы?

— Нет. Я просто размышляла. — Она повернулась к Гидеону. К его мастерству невозможно придраться. Он правит лошадьми с ловкостью джентльмена, с непринужденной уверенностью держит поводья в сильных руках.

— Да, Олаф, — ответила она, — компании греческих купцов, без каких-либо затруднений. Контракт был подписан только вчера вечером. Я хотела покинуть Лесбос и переехать туда на жительство, так как там мы могли бы быть в полной безопасности под защитой указа халифа, но Джодд отказался.

Он причмокнул, и лошадь послушно ускорила шаг до быстрой рыси.

— Ну да! — проговорил Джодд своим мощным голосом. — Чтобы я жил среди мусульман и зарабатывал торговлей либо садоводством, каким бы прекрасным там все ни казалось? Да я бы подрался с этими поклонниками Пророка через месяц, и мне бы перерезали глотку. Кроме того, разве смог бы я вынести разлуку с моим генералом? Да и что бы Мартина ни замышляла, как могла она утерять из виду своего крестного сына? Что поделаешь, Олаф, я скажу вам, хотя мы и женаты с ней, она по-прежнему думает о вас в два раза больше, чем обо мне. О! Собака Слепого Олафа не расстанется с ним никогда! Не смотри на меня с такой злостью, Мартина. И почему только правда всегда заставляет женщин так сердиться? — И он разразился своим могучим смехом.

— Размышляла? О чем, могу я спросить?

Тем временем Хелиодора встала со стула и подошла к открытому окну что-то сказать нашим детям и детям Мартины, шумной гурьбой игравшим в саду. Она постояла там некоторое время, любуясь прекрасным видом на бухту, расположенную внизу, затем внезапно воскликнула:

— Ей не хотелось говорить ему правду. Ее муж и то, почему он не осуществил их брак, было последней темой, которую она хотела бы обсуждать с Гидеоном. Вместо этого она поведала ему то, что было у нее на уме пять минут назад.

— Корабль! В бухту входит корабль, и на нем императорский штандарт!

— Тогда будем молить Бога, чтобы оно не привезло нам плохих вестей, — сказал я.

— Я думала о вчерашнем дне. И дне, предшествовавшем ему. И дне до этого.

Я побаивался императорских штандартов и чувствовал, что мы в последнее время что-то слишком уж счастливы. Тем не менее мне было известно, что ни одно императорское судно не покидало в это время берегов Босфора без веских на то причин, и опасения, как бы оно не доставило письмо о моем смещении с поста или же о чем-либо еще более худшем, были небезосновательны.

— И что же в них вызвало твою усмешку?

— Какие такие плохие вести может оно доставить? — проворчал Джодд. — О! Я знаю, что у вас на уме, генерал, но если этот выскочка Никифор благоразумен, он оставит вас в покое, так как Лесбос не захочет видеть губернатором другого и заявит ему об этом, если в этом возникнет необходимость. Нет, ему придется снарядить не один корабль для борьбы с нами — да даже и не три! — для того, чтобы посадить другого губернатора. Нет, не выговаривайте мне, генерал, потому что я, в конце концов, не давал клятвы Никифору, как и все остальные норманны и жители Лесбоса.

— Ты.

— Вы ведете себя подобно сторожевой собаке, Джодд, которая лает на все только потому, что ей это незнакомо. Идите, я вас прошу, на пристань и возвращайтесь с новостями с этого корабля.

Он скосил на нее взгляд. Солнце омывало классические черты его красивого лица. Ветер ерошил короткие темные волосы. Поддразнивающий изгиб рта не мог скрыть искреннего мужского возмущения.

Он отправился, и следующие два с лишним часа я сидел в своем кабинете, диктуя Хелиодоре письма, относящиеся к делам, связанным с моими официальными обязанностями. Наконец работа была завершена, и я приготовился к вечерней прогулке верхом на муле, которого обычно вели на узде. В это время в комнату вошла Мартина.

— Вы сегодня отправитесь с нами на прогулку, Мартина? — спросил я, узнав ее шаги.

— Я? Следует ли мне радоваться, что ты не хохотала до упаду?

— Нет, Олаф, — быстро ответила она. — Думаю, что и вы также откажетесь от нее. Вот письма из Византии, Джодд принес их с корабля.

Белла закатила глаза. Вот глупый.

— А где он сам? — поинтересовался я.

— Там снаружи, в компании с капитаном судна, охранниками и арестованными.

— Я смеялась не над тобой. Это было скорее… — Она покачала головой, пытаясь найти слова, чтобы описать, насколько прекрасны были последние дни. Она не могла припомнить, когда еще была так счастлива и в ладу с самой собой. После того как Белла ему отдалась, она, казалось, обрела покой. И дело было не только в их вечерах или мгновениях подобно вчерашней остановке в оранжерее, когда она не могла больше ждать, а в самом Гидеоне. — Те дни были чудесными, таким же как будет и сегодняшний.

— Какими арестованными?

— Возможно, письма сообщают об этом, — произнесла она уклончиво. — Надо ли их распечатать и прочесть? На них пометка: «совершенно секретно»!

— Какая уверенность. Мне придется очень постараться, чтобы сегодняшний день не обманул твоих ожиданий.

Я утвердительно кивнул. Мартина часто выступала в роли моего секретаря, будучи искусной в такого рода делах. Она сломала печать и прочла нам с Хелиодорой, присутствовавшей при этом, следующее:

— Не обязательно говорить таким мрачным тоном. Мне не трудно угодить.

Его превосходительству Михаилу, генералу нашей армии и губернатору острова Лесбоса, от Никифора, Божьей волей императора.

Его взгляд ощупал ее с ног до головы, и он улыбнулся — медленно и греховно. Она сжала бедра, борясь с волной вожделения, поднимавшейся в ней. Тело ее всегда наполовину заряжено, нацелено на возбуждение, когда он рядом.

Знайте, о Михаил, что мы, император, испытывая к вам особое доверие за вашу преданную службу, вместе с этим письмом направляем под ваш надзор некоего государственного пленника. Это не кто иной, как бывшая императрица Ирина, царствовавшая до нас.

Устремив взгляд вперед, он направил лошадь на поворот, который делала дорога.

Из-за ее многочисленных жестокостей, мы с Божьей помощью и по воле Народа, Армии, Сената и высших сановных лиц государства, при всеобщем одобрении свергли вышеуказанную Ирину, вдову императора Льва, мать бывшего императора Константина, и заняли ее место на троне. Вышеназванную Ирину по ее собственной просьбе мы направили на место, именуемое островом Принцев, подчинив ей некоторых святых монахов. Но в конце концов она злоупотребила нашим прощением и доверием и стала на путь организации заговора с целью убийства нашей персоны и восстановления себя на троне.

— Да, тебе совсем не трудно угодить.

Тягучий и плавный, как теплый мед, его глубокий голос потек по ее позвоночнику. Она сделала быстрый вдох и почувствовала, как во рту внезапно пересохло.

Теперь наши советники в один голос убеждают нас, что она должна быть приговорена к смерти за свои преступления, но мы, будучи милостивыми и следуя учению нашего Господа и Спасителя, тем Его словам, что должно подставить другую щеку ударившему вас, по нашему мягкому состраданию приняли другое решение.

— Миледи не терпится? — Взгляд его был сосредоточен на дороге, и все же каким-то образом он не глядя понял, какое направление приняли ее мысли.

Знайте же, ваше превосходительство, Михаил Слепой, которого знали раньше как Олафа Красный Меч, что мы передаем эту особу в полную вашу власть, поручая поступить с нею таким образом, как она поступила с вами и с бывшим императором Константином, ее сыном, рожденным ее собственным телом, потому что только таким образом можно свести на нет ее дьявольские интриги.

— Возможно, — призналась она, стараясь подражать его небрежному тону, но учащенное дыхание ее выдало.

— Клянусь Божьим именем, он имеет в виду, что я должен ослепить ее! — воскликнул я.

— Ну что ж, посмотрим, чем я могу помочь. В какую сторону? Направо, налево?

Ничего не ответив, Мартина продолжала чтение письма:

Если названная Ирина переживет это справедливое наказание, мы приказываем вам снабжать ее провизией в размере ее каждодневных потребностей, но не более того, в счет суммы, которую Лесбос обязан направлять в государственную казну. Если же она умрет сразу или спустя некоторое время, то организуйте ей скромные частные похороны и доложите нам об обстоятельствах ее смерти, должным образом засвидетельствовав это сообщение.

Белла оторвала взгляд от его красивого профиля. Открытые поля с обеих сторон с редко растущими деревьями. Конюшни они, должно быть, уже миновали, ибо деревянные заборы, огораживающие пастбища, остались позади.

Настоящий приказ держите в тайне и не приступайте к его выполнению до тех пор, пока судно, доставившее письмо и арестованную, не отправите назад в Византию, что необходимо сделать сразу же после того, как оно пополнит запасы провизии и воды. Вы отвечаете головой за выполнение наших распоряжений, равно как и жизнью вашей жены и детей.

— Налево. Держись границы имения. Дорога пойдет через небольшой лесок.

Подписано и скреплено печатью в нашем византийском дворце в двенадцатый день шестого месяца первого года нашего царствования и заверено подписями наших офицеров, чьи имена перечислены ниже.