Отец лежит рядом со мной. Затем встает на ноги и помогает подняться мне.

— А может, государю царствие в тягость стало? Может, и стоит отречение принять? Если пастырь слеп, так как бы он нас всех в зловонную яму не потянул! — посмел возроптать Федор Скопин.

— Ты должен взорвать Цыпы, — говорю я ему.

— Слушайте, господа, устами Федьки глаголет сам дьявол! Узнаю его поганую речь. Скоро он станет говорить, что сатанинский присмотр лучше Божьей благодати. Смотрите, господа, дьяволы над его головой летают и в уши Федьке поганые речи нашептывают! — Отступили передние ряды, тесня задних, и страх пронесся над толпой. — Покайся, грешный! Только тогда ты и можешь найти себе спасение. Покайся, если не хочешь на бедовую голову снискать праведную анафему! Кайся! — вопил Афанасий. И всем присутствующим показалось, что устами неистового монаха глаголет сам Господь.

— В них кто-то поковырялся. — отвечает он. Он прижимает мегафон к воздуховыпускному вентилю своей маски. — Подразделение Браво перебазируется к воздухоочистительной установке на севере. Юлия и Ромео на юг, Зулу-восток, Танго-запад. Дельта остается на границе. В двойном темпе, МАРШ! — Он смотрит на Алину и Сайласа, которых все еще удерживают на земле. — Это мятежники, — объясняет он растерявшимся солдатам, которые с раскаивающимся видом помогают Сайласу встать, а Алине возвращают маску. Это должно быть двое новых рекрутов, нанятых для борьбы с министерством, а не для его поддержки.

— Каюсь я, Господи! Каюсь! Каюсь! Каюсь! — крестился Федор, всерьез испугавшись анафемы. Вот тогда не только в церковь не войти, даже церковную изгородь не переступить — камнями забросают!

— Дайте нам толковое задание, — говорит Алина.

— К государю идите, в ноги ему упадите, прощения просите! Если Господь позволит, может, тогда и вернется на царствие Иван Васильевич! — наставлял митрополит.

— Вот что я вам скажу, государи, — подался вперед Горбатый Александр. Боярином он был видным, уже тогда заседал в Думе, когда многие из чинов только народились. Уж не его ли обвинял Иван Васильевич в своем послании? — Ехать нам надо к государю, и немедленно! Если мы и примем царское отречение, то каково нам далее быть? Даже если и изберем мы государя, то как же он посмеет на чужой двор прийти и на трон сесть, на котором до него Иван Васильевич восседал?! — обрушился с упреками боярин. Стоявшие рядом князья пыжились; непонятно было, кто в этом виноват — Никольские морозы или, может быть, деланый гнев старейшего боярина. Ведь еще вчера он призвал к себе старших Рюриковичей и, возведя глаза к потолку, восхвалял судьбу, что смилостивилась она над князьями и отправила самодержца в чертову дыру коротать свой век. Пил на радостях Александр горькую, хлопал себя по лоснящимся портам и орал, что заживет теперь лучше прежнего, а на царствие надо избрать кого посговорчивее, чтобы самим у трона стоять и перстом государю указывать. Даже гордыня Александра Горбатого переломилась о мятежный дух собравшихся холопов. — Хозяином можно быть только в своем доме, со своим порядком чужую горницу не переступают. Звать надо государя на царствие!

— Сюда,- говорит мой отец, и мы спешим к границе. Сжимаясь, мы проходим через вращающиеся двери в туннель. Кто-то догоняет нас сзади и хватается за моего отца.

— Звать! — восторжествовали московиты.

— Джад? — Это Оскар.

— Звать! — совсем искренне отозвались стоявшие рядом бояре.

Увидев меня, он хлопает меня по спине.

Пожив немного у гостеприимного попа и переломав в большой кручине все лавки и столы, Иван Васильевич отбыл в Александровскую слободу. Хозяин пытался удержать желанного гостя — говорил, что такие столы сделает, что в самой Москве не сыскать, обещал сокрушить государеву кручину целебными травами, но Иван Васильевич отмахнулся от него, как от назойливой козявки, повелел собираться в дорогу. А поп, несмотря на Никольские морозы, стоял на крыльце без шапки и наблюдал за тем, как челядь, не торопясь, запрягает ленивых лошадок.

— Тебе удалось, — говорит он.

Александровская слобода — любимое место государя. Сюда он приезжал не только в великую печаль, но и тогда, когда сердце бередила несказанная радость. С малолетства он помнил здесь каждый уголок и обихаживал двор монастыря с той страстью, с какой купец раскладывает на прилавках выгодный товар: перед собором велел посадить цветы, у входа яблони, а двор распорядился выложить в белый камень; да чтоб один к одному был а колеса телег при езде не прыгали. Староста слободы, игумен монастыря неустанно поддерживали все улицы а опрятности, а если замечали где по углам запрятанную грязь, секли немилосердно, воспринимая ротозейство едва ли не за разбой.

— Они хотят разрушить сооружения для выработки кислорода, — сообщает мой отец Оскару, который засучивает рукава.

Частенько Иван Васильевич наведывался сюда с девками, а для этого случая игумен держал для государя баньку, строенную из кирпича, чтобы тепло подолее хранило, а усердием монахов рядом был вырыт пруд, где после банного жару полоскался государь с полюбовницами, оставляя в воде грех.

— Что мы можем сделать? — спрашиваю я.

Все здесь жило в ожидании государя, а простыней для царя наготовлено столько, что хватит на три года безвылазного проживания. В подвалах монастыря в крепких дубовых бочках хранилось рейнское вино, до которого Иван Васильевич был большой любитель, в Охотничьей комнате висели арбалеты и пищали — одно из давних развлечений государя. В огромных прудах за слободой плавали великаны осетры, всегда готовые порадовать царя-батюшку сочным мясом. А лесной дух был настолько свеж, что пьянил всякого въезжающего.

— Если дойдет до рационирования воздуха, то в первую очередь будут отрезаны квартиры второго класса и тюрьма, — говорит мой отец. Он достает из сумки связку ключей. — Мятежники в тюрьме, в том числе и Беа. Меры по обеспечению безопасности там, скорее всего, сейчас слабые. А Джаз в больнице. Ты найдешь? — Я киваю.

Чаще Иван Васильевич бывал здесь летом, когда можно побродить по полям, где высокая трава скрывала даже сохатых. Зная о пристрастии государя бродить среди высокой травы, ее берегли так же свято, как и ризницу с монашескими сокровищами. Траву запрещали косить, вытаптывать, и, глядя на это обилие зелени, в котором водилось несметное количество певчих птиц, казалось, что это один из уголков рая.

Особой гордостью мужского монастыря был сосновый бор, который изобиловал грибами, но самое главное в нем было то, что росла в чаще редкая ягода — медвежьи слезы. Бросишь несколько ягодок в кипяток, а потом такой настой получишь, что по крепости браге не уступит, а по духу — лучше медовухи будет. Вот до этого навару Иван Васильевич и был большой охотник, а потому и собирали монахи ягоду впрок — высушивали, складывали урожай в мешки и корзины, а отведать ягод давали только самым именитым гостям, приправляя ими мясные блюда.

— Есть ли какая-нибудь возможность того, что каждый получит на всякий случай баллон с кислородом? — спрашивает Алина.

Кусты с ягодами охраняли особо, и послушники ходили в лес с тем порядком, с каким праведный монах обязан выстаивать ежедневную службу.

— Еще нам нужны саженцы, — добавляет Сайлас. Он не смотрит в лицо моему отцу, и я его очень хорошо понимаю. У меня самого это кое-как получается, после того, что он сделал.

Заповедный был край у Александровской слободы — не рубили здесь деревьев, не рвали цветов, и ребятне запрещалось купаться в прудах, чтобы грешными телами не измарать царскую рыбу.

— В исследовательских лабораториях у нас есть гербарии. — Мой отец потирает лоб. — У них только один Цып?

Редко Иван Васильевич бывал здесь зимой, но всегда знал о том, что ждет его прогретая баня, а с дороги это в самый раз, чтобы отогреть озябшие ноги.

В Александровской слободе государь жил так же по-царски, как привык в Москве. Монахи — народ работящий, а потому выстроили Ивану Васильевичу такие хоромы, что не грех похвастаться и перед именитыми гостями. Правда, постеля жестковата — монастырь как-никак! Но Иван Васильевич этой безделицей не маялся и храпел на липовых досках так, что пробуждались в своих кельях монахи.

Алина пожимает плечами.

После отречения пролетел месяц — не развалилось государство, не разверзнулось земное чрево, чтобы принять в себя отринутое отечество, не ухнуло оно с высоты в тартары. А продолжало жить прежней неказистой сущностью — мужики отлеживались на теплой печи, бабы с коромыслами на плечах шагали по воду, монахи молились, а прочие грешили. Все осталось на том же самом месте, что и месяц назад. Вот только трон пуст, и никто на него не сядет, чтобы стереть накопившуюся пыль.

— Мы пробыли там не так долго, что выяснить это. Но у них сильная милиция.

До государя донесли весть, что челобитие его прочитано на митрополичьем дворе, встряхнуло оплывшее от безделья боярство, что сумели отодрать они толстые седалища и ринулись вослед государю.

Второй день Иван Васильевич ждал посыльных.

Земля снова трясется. Женщина-солдат подбегает к нам.

Выглянул государь во двор, а на душе потеплело — монахи народ артельный и старательный, успели очистить от снега двор, а дорожки посыпали песком с солью, да так круто, что она растопила снег и рыхлыми вкраплинками добралась до самой земли. Порядок во дворе такой, что хоть сейчас заморских гостей принимай! Но вместо послов пришли владыки, посланные митрополитом Афанасием. Постояли они во дворе, повертели головами, созерцая чистоту и порядок, а потом, не дождавшись почестей, стали подниматься на красное крыльцо.

— Господин генерал, некоторые подразделения уже начинают распадаться. Мы ожидаем приказаний.

Государь встретил гостей хмуро: присесть не разрешил и остановил у порога грозным окликом:

— Позаботьтесь о том, чтобы объект на юге был защищен. Там находится диспетчерская вышка, — поручает ей отец. Затем он смотрит на нас. — День икс, — говорит он.

— Чего надобно, владыки?

— На царствие, государь, возвращайся, вся русская земля тебя об этом просит. В ноги тебе, государь, кланяемся. Дом твой в запустении стоит, а царствие в унынии. Скорбь великая без твоей милости над царствием витает, — начал игумен Чудова монастыря, — а нам, грешным, оттого тоска невыносимая. Вернись же, Иван Васильевич, на царствие, всем миром тебя просим!

— Мне пойти с тобой? — спрашивает меня Оскар.

Застыли архимандриты: что же государь скажет?

Снял самодержец шапку, перекрестился на чудотворный крест, и владыки невольно ахнули: облысел государь, вместо кудрей жалко топорщились остатки волос. Нелегко далось ему скитание по московским слободам.

— У него все получится, — говорит Алина. — Или нет? — Ее глаза цвета стали сверлят меня насквозь. — Вооружите нас, — приказывает она моему отцу.

— Посмотрите на меня, государи. Кто перед вами? Это не ваш прежний всесильный господин, а немощный старик! Сам удивляюсь, в чем душа держится. Сколько тебе лет, владыка?

— С удовольствием, — говорит он и передает винтовку Сайласу, который сначала смотрит на оружие, затем на моего отца и кивает. Мой отец берет оружие у женщины-солдата и отдает его Алине.

— Бог не обидел, семьдесят минуло.

— А мне и половины этого нет. А я так в горе своем разомлел, что чудится мне, будто на сто лет прожил. Кожа моя пожелтела, морщинами покрылась и стала такой же безобразной, как кора древа. Волосья с меня клочьями сходят, как с паршивой собаки. Горестно мне, владыка. Ой, тяжко моему сердечку! Такая боль на душе, что и рассказать не могу. Ведь не просто же я со своего двора ушел, а царствие свое покинул! Не бывало еще такого, чтобы государи московские трон оставляли и бродягами бездомными по дворам неприкаянно шлялись. Хотел я городок на окраине себе оставить, чтобы зажить там честно и быть мирянам верным господином, но истину понял… Нигде для меня места нет! Не греет чужая сторонушка. Если где и буду жить, так это в Александровской слободе. А на царствие… не вернусь! Живите как хотите! — махнул рукой Иван Васильевич.

Он протягивает мне руку. Я хватаю ее и так мы стоим какой-то момент, не отводя взгляд друг от друга.

— Государь наш, не можем мы без тебя жить. Царствие без хозяина — это все равно что дитя без присмотра. Пропадем! Разорят нас недруги! А в самой Москве столько смуты позналось, что и не пересказать. Самозванцы на твой трон зарятся, того и гляди, что великокняжеские бармы наденут.

— Как это всегда происходит... — он останавливается. Сайлас уходит. Алина следует за ним. — Ты — смелый человек, Квинн, — говорит он. Это не извинение, однако, это то, что он может мне дать.

— Нет мне дороги в Москву! — пусто отвечал Иван Васильевич.

— Теперь-то не драматизируй, — говорю я, подшучивая. Я отпускаю руку и бросаюсь в Зону 1.

— Государь, только ты можешь изменников наказать. Они, злыдни, себя хозяевами мнят! Караулы поставили, честной народ от ворот гонят, а татей столько в Москву набилось, что счет потерян. Думным чинам просто так в городе показаться нельзя, того и гляди разбойники голову отвернут. Шатание, государь, в городе, а поутру бабий визг слышен. Он-то похуже бесовского смеха. Такое блудство пришло, такая пакость вокруг наступила, что не приведи Господи!

Владыки не сделали и шагу — так и стояли просителями в самых дверях, правда, не о себе хлопотали, о царствии заботились. Многих из них Иван Васильевич помнил с детства, а архимандрит Левкий до того строгий был, что драл юного царя за малейшую провинность, а сейчас ниже всех голову наклонил.

— Государь, не отринь протянутую руку, — просил ростовский владыка, — не отвечай злом на добро.

БЕА

— Не держу я на вас зла, святейшие отцы, — отвечал царь. — Изменники-бояре обступили трон, вот они-то и желают прервать мой род. Неужто вы думаете, что по своей воле я заперся от мира и окружил себя великой охраной? Смерти боюсь! — признался государь.

Должно быт,ь прошел минимум один день с тех пор как они бросили меня в герметичную камеру без окон. Я не ела и не пила, а мои руки и ноги привязаны к стулу.

Селение и вправду напоминало полевой лагерь и, не зная того, что здесь засел самодержец, можно было бы предположить, что в московские пригороды проник многочисленный отряд врагов.

Несколько часов назад я описалась. Воняет ужасно, и я ерзаю на сидении, чтобы облегчить неприятное чувство хоть как-то. Я не буду ныть здесь, чтобы они поверили в конец, что измотали меня.

Владыки с содроганием подумали о бердышах, которые упирались им в спины, когда они шли от ворот монастыря до государевой кельи.

— Не бойся, государь, — настаивал игумен Чудова монастыря, — мы клянемся своими епитрахилями, что никто не мыслит против тебя зла, а если кто и горазд на лихое дело, то проклянем его всем миром! Помрет он без покаяния, приняв на себя тяжесть анафемы!

Я пытаюсь освободить руки, но только сдираю кожу на моих красных, изрядно потертых запястьях. Когда треск сообщает мне, что охрана открывает дверь, я останавливаюсь.

Анафема! Нет на Руси большего проклятия, чем отлучение от церкви. Вот такой кары желал государь своим недругам, и чтобы каждый православный плевал душегубцам вослед, и чтобы крестились старики, глядя на боярские шапки, а юродивые кидали комья грязи в горделивые спины.

Охранник держит дверь, а Ниам Кнавери входит внутрь. Она смотрит на меня, как будто ее вырвет.

Анафема!

Молиться им тогда втихую, прячась от постороннего взгляда, подобно татям, волокущим чужое добро. И проклятое слово не смыть до самой кончины.

— Здесь воняет, — говорит она. — Ты описалась? — если бы я могла, я бы сообщила ей, насколько мне насрать на ее разговоры. За смрад здесь в ответе она, а не я.

После короткой паузы появляется Ланс Вин. Он держит руку у носа. Уже почти смешно, что, как и она, он находит это отвратительным.

Загнать бы всех старших Рюриковичей в поганую яму анафемы.

— Так, — протянул государь.

— Дай нам пять минут, — поручает он часовому, который кивает и исчезает с ключами на его поясе в коридоре.

Плеть духовная нужна супротив нечестивцев, да такой крепости, что при ударе хребет надвое рассекает.

— Я ничего не сделала, — говорю я.

— Только не бросай нас сирых, государь!

— Мне так не кажется, — пренебрежительно выплевывает Ниам.

— Неужто и бояре меня на царствие просят?

— Просят, государь! Просят! Челом бьют тебе бояре!

— Твой отец убил моих родителей. У меня есть все основания ненавидеть тебя, — объясняю я ей, несмотря на то, что тогда должна была бы ненавидеть и Оскара, а я не могу. Ни один из них не имеет отношение к тому, кем был Кейн Кнавери.

— Тогда почему я здесь ближних бояр не вижу?

Вин встает рядом с Ниам и потирает нос большим и указательным пальцем.

— Гнева твоего праведного опасаются. Но наказали нам, чтобы без государя не возвращались.

— Вот оно как! Быть посему… Но без слова боярского Москвы не перешагну. Хочу склоненными их видеть, и чтобы от порога ко мне на коленях к трону ползли. А теперь ступайте, святые отцы. И легкой вам дороги до стольного града.

— Если насчет меня, нам не нужно ходить вокруг да около. Джад Каффри сообщил, что положение не обостряется. Время действовать, — он встает передо мной и прижимает свою потную лапу ко рту. — Мы считали, что уничтожили большую часть вас, когда разрушили Рощу. Кто же тогда атакует нас теперь?

* * *

Бояре прибыли вскорости. От самых ворот, невзирая на Никольский мороз, шли с непокрытыми головами и, словно в карауле, провожали их до дверей государевой кельи стрелецкие старшины.

— Снова восстание в Куполе? — спрашиваю я. Квинн тоже снаружи? Мог ли он быть здесь? Я чувствую слабый проблеск надежды. — Если вы такой жестокий парень, почему вы не стоите тогда там, снаружи, и не сражаетесь сами против злодеев?

Иней седыми узорами ложился на волосы бояр и неохотно, крупными каплями, сходил с покаянных голов, когда они перешагнули порог натопленной кельи. Шли повинными, попирая великокняжескую кровь; опустились на колени. Вот тогда они и поднялись выше государя.

Он отвешивает мне звонкую пощечину. Стул падает назад и ударяется о землю. Я приземляюсь на зафиксированные сзади запчасти и вынуждена стиснуть зубы, чтобы не закричать. Я переворачиваюсь на бок и пытаюсь пошевелить запястьями.

Первым среди бояр был Александр Горбатый-Шуйский: даже стоя на коленях, он был выше всех остальных на целую голову. И неторопливо, шажок за шажком, они поползли к трону. Именно так султан Сулейман встречал подданных и вассалов, так царь Иван приветствовал раскаявшихся слуг. Вот совсем немного, и они подползут к его сапогам, чтобы коснуться их губами, как это делают рабы в Оттоманской Порте. Но когда до трона осталось только два шага, царь остановил бояр вопросом:

Ниам сжимает губы.

— Чего же вы хотите от московского Иванца, господа?

— За этим стоит Венди?

— Государь наш Иван Васильевич, винимся мы перед тобой всем русским миром. Прощения у тебя просим. Не губи нас сиротством, будь же нам, как и прежде, родным батюшкой, не гневись на нас окаянных, воздержи свой праведный гнев и прими покаяние холопское. Христом-Богом умоляем, вернись же в Москву на царствие! Житья без тебя не стало, а русская земля в разорение впадает.

— Или это был Оскар? — добавляет Вин.

Бояре были посланниками русской земли. К послам издавна особое отношение — первую чарку с государева стола несут им. У ворот знатных гостей встречают красные девки с пирогами и караваем хлеба. На крыльце кланяются им вельможи и знатные чины, а у самой комнаты встречает государь и трижды целует.

Ниам вздрагивает.

Здесь же, уподобившись аспидам, бояре подползли к трону, а государь не желает видеть замаранных кафтанов.

— Поднимитесь, господа, не нужно мне ваше смирение. Почтение перед государем должно быть.

— А я все же думаю, что Венди подготовила это новое нападение на Купол, — говорит она поспешно, чтобы не позволить мне сказать хоть слово. — Нам нужно было просто отключить сюда подачу кислорода и оставить ее задыхаться, — Вин надо мной пожимает плечами. Ему совершенно все равно, что со мной произойдет.

— Государь, не губи детей своих, вернись на царствие!

Шум в коридоре заставляет меня застыть. Очередной солдат подходит к двери. От моего взгляда он тяжело глотает.

Размышлял Иван Васильевич, даже чело в складки собрал, а потом отозвался глухо:

— Если я и вернусь… то с условием![80]

— Вас ожидают в комнате заседаний, господин Президент, — сообщает он.

— Каким? — подался вперед Александр Горбатый.

Вин поворачивается к Ниам.

Иван Васильевич вспомнил свой недавний разговор с Афанасием Вяземским, который внушал царю: «Тебе, государь, на слуг своих ближних опереться надобно. Орден создать, какой короли строят в Западной Европе, вот тогда всю крамолу и порушишь!»

— Скажи им, что я сейчас подойду.

Заглядывался Иван Васильевич на Европу. А потому и мастеровых из Италии и Баварии понагнал, и вместе с купцами у торговых рядов стояли башмачники из Тюрингии, кровельщики из Варшавы. Но особым почетом у государя пользовались английские купцы, которые шастали по бескрайним просторам России так же свободно, как если бы разъезжали на парусных суденышках по Атлантическому океану. А немецким послам царь не забывал говорить о том, что булькает в его жилах кровушка самого цезаря. Преклонялся государь перед мастерством испанских оружейников и радовался каждой подаренной пищали, как несмышленый отрок сладкому прянику. «Ишь ты! Неужно свой орден создают?!» — «Создают! — боднул башкой князь. — И всю крамолу словно метлой выметают. По закромам, государь, мести надо, вот там самая измена и прячется. А уж мы тебе в том пособим!»

— Да, господин министр, — говорит она. Она отвешивает мне еще один маленький пинок.

Задумался тогда Иван Васильевич, почесал пятерней под мышкой и отвечал: «Если вернусь на царствие, окружу себя верными людьми, а потом всю крамолу лопатой выгребу!»

— А вот с каким, — грозно, словно глашатай, зачитывающий про крамолу, произнес царь. — Мне себя беречь надо и чад своих, а потому для охранения своей жизни хочу учинить в государстве опришнину!

— Я ничем не отличаюсь от тебя, Ниам, — говорю я. Это ни попрошайничество, ни мольба о помощи, но я даю ей шанс поступить правильно.

— Ужель караула дворцового недостаточно будет? — опешил Шуйский. — Почитай на каждом этаже по сотне стрельцов стоит! А во дворце сотни три наберется!

— Не смердов я боюсь. От них я могу во дворце схорониться, — спокойно возражал царь, — Измены страшусь в Думе! Ближние люди меня хотят извести, от заговора я уехал. А стрельцов подговорить можно. Потому хочу окружить себя верными людьми с целую тысячу!

— Нет, Беа, — говорит она. — Мы с самого начала были разные и это часть проблемы. Ты и твои террористы просто не хотите допустить вероятность, — она покидает камеру, и дверь за ней захлопывается.

— Диковинное дело, государь, — за всех отвечал боярин Горбатый. — Чудно все это будет.

— А еще армию хочу при себе иметь и чтобы города мне в опришнину отданы были, где проживать стану.

Вин нагибается рядом со мной и гладит меня по лицу тыльной стороной руки. Я пытаюсь укусить его. Смеясь, он оттягивает руку. Я добыча, и я слишком хорошо это чувствую. Я кричу со всей силы, чтобы выбить его из колеи, и умолкаю только, когда динамик на стене сообщает о тревоге и начинает гореть красная лампа.

— Государь, не дело говоришь. Не было на Руси такого! Разве русская земля — не твоя отчина?

— Такого же просто не может быть, — говорит он.

— Не моя! Изменники мою землю похватали, а мне к ней хода не стало. Если не согласитесь… не вернусь на царствие!

— Чего не может быть?

Не сразу отвечали бояре. Похмыкали, повздыхали, а потом был ответ:

— Что же нам делать, государь?.. Эх, на все мы согласны! Делай что хочешь! — гнули бояре до земли строптивые спины.

Он смотрит на меня вниз.

— И еще вот что. Для жизни своей и для обретения царствия хочу взять с вас отпускную, что за измену буду давать опалу великую… А еще отбирать животы у изменников и казной их царствие свое приумножать.

— Это воздушная тревога, ты знаешь это также хорошо, как и я. Мятежники, должно быть, повредили трубопровод. И ты заплатишь за то, что связана с этим.

— Так и быть, государь… Казни нас и милуй!

Примолк государь, слушая покаянную речь опальных бояр, а потом, глядя прямо в их бритые макушки, отвечал смиренно:

— Трубопровод?

— Хорошо, быть посему. В Москву возвращаюсь. И буду повелевать вами так, как Господь надоумит.

— Они должны были бы подумать, что из тюрьмы и квартир вторых классов в первую очередь откачают воздух, — он спешит к двери.

Стужа иссякла, и уже третий день, вопреки предсказаниям стариков, стучала капель, которая разбила наледь перед Красным крыльцом и разморозила санный путь в едкую грязь.

Видно, месяц сечень[81] вырвал посох у батюшки Мороза и, весело балуясь, поторопил весеннее тепло. В одну ночь сорванец сумел отсечь холода и приветил названивающий березень.

— И вы просто оставите меня здесь? — спрашиваю я. Я не боюсь умереть, слишком часто встречалась со смертью, чтобы вытеснить неизбежность, а удушение вообще неизбежно, но умирать в одиночестве я не хочу. Кто-то должен пережить со мной этот последний момент. Я заслужила это, по крайней мере, не так ли?

Подобно февралю-бокогрею, царь сумел отринуть от себя прежнее лихое житие, чтобы следующим месяцем зажить славно и править годно.

Вин сопит и нажимает на кнопку двухсторонней связи. Он ждет несколько мгновений и затем дергает за ручку двери. Напрасно. Он откашливается и снова пытает счастье с системой двухсторонней связи.

ЕВГЕНИЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ СУХОВ родился в 1959 году в г. Потсдаме, ГДР. Закончил геологический факультет Казанского государственного университета. В настоящее время работает в КГУ, кандидат геолого-минералогических наук, доцент. По специальности палеонтолог, стратиграф.

Первые газетные публикации стали выходить в газете «Комсомолец Татарии» в 1975 г., с 1980 г. участвовал в коллективных сборниках.

— Я готов выйти, — говорит он в маленький ящик, нахмурив лоб.

Автор трех прозаических книг: сборника рассказов, двух повестей, романа «Я — вор в законе».

Я кашляю, так как воздух стал более разряженным в камере.

Исторический роман «Мятежное хотение» печатается впервые.

— Что, если никто не придет? — подкалываю я его. — Разве всех не собирают при нападении? Не убегает ли охрана в панике, когда узнают, что воздух откачивают?

Он прижимает руку к груди и затем стучит двумя кулаками в дверь камеры.

— Выпустите меня! — кричит он. Я полностью сконцентрирована на том, чтобы по возможности медленней и глубже дышать, как морской прибой, который накатывает на берег. Он держит ухо у моего рта. — Что это за трюк? — спрашивает он. Его дыхание становится лихорадочным.

— Это не трюк, — говорю я. — Мне достаточно воздуха, совершенно просто.

— Вытащите меня отсюда! — он становится бледным, как мел, бьется об дверь и широко раскрывает рот, чтобы всосать столько воздуха насколько это возможно. — Горит, — каркает он и начинает хрипеть.

Последний раз его палец нажимает на кнопку рации, прежде чем, пыхтя, он опускается на землю. Он начинает задыхаться и опрокидывается без сознания. Я еще вижу, как его грудь поднимается и опускается. Он еще будет жить какое-то время. Но только какое-то время.

А я остаюсь спокойной настолько, насколько это возможно лежать на полу и экономлю кислород. Воздух очень разряжен, но его достаточно для выживания. Мне, по крайне мере.