— Ближе к делу, Чарлз, — устало сказал Рот. — Не надо нас пугать.

— Хорошо, Джо, перехожу прямо к делу. Все, что я до сих пор слышал, — «я не делал того, не делал этого». Что кто-то его подставил, кто-то использовал. Если так и есть, — Грейди взглянул на Констебля, — докажите мне это. Докажите, что вы не имеете ничего общего с теми, кто пытался убить меня и мою семью, и назовите мне их имена. Вот тогда и поговорим.

Заключенный и адвокат снова начали шептаться.

— Мой клиент хочет сделать несколько телефонных звонков, — наконец объявил Рот. — В зависимости от того, что мы выясним, он, возможно, согласится сотрудничать.

— Этого недостаточно. Назовите несколько имен сейчас же.

— Есть только одна возможность, — глядя в глаза Грейди, сказал Констебль. — Мне нужно во всем убедиться.

— Боитесь выдать своих друзей? — осведомился прокурор. — Что ж, мой друг, по вашим словам, вы любите задавать неприятные вопросы. Тогда позвольте мне задать вам один из таких вопросов: что же это за друзья, если они хотят до конца жизни отправить вас в тюрьму? — Грейди поднялся. — Если мы ничего не услышим от вас до девяти вечера, завтра состоится суд, как и планировалось.

Глава 34

Это не совсем походило на сцену.

Когда десять лет назад Дэвид Бальзак вышел на пенсию и купил «Зеркала и дым», в задней части помещения он устроил небольшой театр. Не имея лицензии, Бальзак не брал входной платы, однако давал рекламу и проводил представления — в воскресенье днем и в четверг вечером. Его ученики, выступая на сцене, могли получить хоть какой-то опыт.

И чем эта сцена отличается от других?

Кара уже знала, что домашние тренировки и выступления перед публикой разнятся между собою как день и ночь. Когда ты оказываешься перед зрителями, происходит нечто необъяснимое. Невероятные трюки, которые дома никак не удавались, здесь проходят на удивление легко благодаря какому-то таинственному адреналину, заставляющему тебя чувствовать, что ты можешь все.

С другой стороны, во время выступления очень просто провалить какой-нибудь второстепенный трюк вроде «французского сброса»[19] одной монеты — движение столь обычное, что тебе и в голову не придет запланировать какие-то действия на тот случай, если монета исчезнет в неизвестном направлении.

Деловую часть магазина отделял от театра высокий черный занавес: он колыхался на сквозняке, когда открывалась входная дверь.

Сейчас время приближалось к четырем часам дня, зрители один за другим входили в театр и постепенно заполняли последние ряды (на таких представлениях в первом ряду сидеть никто не хочет, опасаясь, как бы не пришлось «добровольно» выйти на сцену).

Стоя за занавесом, Кара смотрела на сцену. Обшарпанные черные стены, неровный дубовый пол. Задником служила замызганная красная шаль. Да и сама сцена была совсем крошечной — три на четыре метра.

Тем не менее это была сцена, и Кара, стоя под лучами прожектора, чувствовала себя так, словно находилась в «Карнеги-холл».

Подобно эстрадным артистам или салонным магам, большинство иллюзионистов исполняют серию не связанных между собой трюков. Конечно, они вольны при этом регулировать темп, добиваясь эффектного финала, но, как считала Кара, это все равно что смотреть на огонь — каждая вспышка впечатляет, но эмоционально такое зрелище не удовлетворяет из-за отсутствия общей темы. Представление иллюзиониста должно быть некоей историей, где все трюки связаны между собой и вытекают один из другого. Только при этом условии очарованная публика будет смотреть на все, затаив дыхание.

В театр входили все новые зрители. Интересно, сколько их будет сегодня, подумала Кара, хотя это не имело для нее особого значения. Она любила историю о Роберт-Удэне, который однажды, выйдя на сцену, увидел в зале всего трех зрителей. Он показал свое обычное представление так, словно зал был полон, вот только конец оказался другим: фокусник пригласил публику к себе домой, на ужин.

В своем номере Кара была уверена — мистер Бальзак заставлял ее неделями репетировать выступление. И теперь, в последние несколько минут перед тем, как поднимут занавес, она не думала о трюках, а просто рассматривала публику, наслаждаясь кратким моментом душевного покоя. Вероятно, она не имела права испытывать такой покой; существовало множество причин, препятствующих подобной безмятежности: состояние здоровья матери, проблемы с деньгами, наконец, то, что, по мнению мистера Бальзака, ее обучение продвигается слишком медленно. Ко всему прочему, парень, который бросил ее три недели назад, обещал позвонить на следующий день: «Обязательно позвоню. Обещаю».

Однако трюк с исчезнувшим любовником, так же как и номера под названием «Испаряющиеся деньги» и «Увядающая мать», сейчас не волновали Кару.

До тех пор, пока она на сцене.

Сейчас ее тревожило только одно — увидит ли она на лицах зрителей определенное выражение. Кара ясно представляла себе это выражение: губы слегка улыбаются, глаза широко раскрыты от удивления, брови сдвинуты. Человек словно молча задает самый приятный для любого иллюзиониста вопрос: как же он это сделал? В удачный вечер Кара видела много таких лиц; в неудачный — хотя бы несколько.

В фокусах «крупным планом» эффект трансформации объекта достигается тем, что вы незаметно убираете оригинал и заменяете его другим предметом, тогда как публике кажется, будто оригинал превращается в нечто совсем иное. Именно так и поступала Кара. Она изгоняла скуку, печаль или гнев, заменяя их радостью, интересом к жизни, душевным покоем, и тем самым превращала своих зрителей в довольных и веселых людей.

Кажется, уже пора. Кара выглянула из-за занавеса. К ее удивлению, почти все места в зале были уже заняты. Когда стоит такая хорошая погода, зрителей обычно бывает немного. Кара обрадовалась, увидев, что на представление приехала Джейнин из дома престарелых — ее массивная фигура мгновенно перегородила дверной проем. С ней прибыли еще несколько медсестер. Найдя свободные места, они сели. Пришли подруги Кары из журнала, а также соседи по дому на Гринвич-стрит.

Ровно в четыре занавес поднялся, и тут в зале появился последний зритель — тот, кого она совсем не ожидала.

— А тут все очень демократично, — заметил Линкольн Райм, подъехав на своей коляске поближе к сцене. — Вечерний костюм совсем не обязателен.

Час назад он сильно удивил Сакс и Тома, предложив им отправиться на представление Кары.

— Просто преступление сидеть дома в такой чудный весенний день, — добавил Райм. Оба с недоумением уставились на него — даже до катастрофы Линкольн не отличался особым пристрастием к прогулкам. — Шучу, шучу! — поспешно сказал он. — Подготовь, пожалуйста, фургон, — попросил Райм помощника.

— Надо же — он даже сказал «пожалуйста», — удивленно заметил Том.

Оглядевшись в зале, Райм заметил, что на него смотрит крупная негритянка. Неспешно поднявшись, она пересела к Сакс, пожала ей руку и приветливо кивнула Райму, после чего спросила, не они ли те самые полицейские, которым помогала Кара. Райм ответил утвердительно, и они представились друг другу.

Выяснилось, что негритянка по имени Джейнин — медсестра из дома престарелых, в котором живет мать Кары.

При упоминании о доме престарелых Райм бросил на Джейнин взгляд.

— Ой! — спохватилась та. — Я что, и вправду так сказала? Я имела в виду — дом для пожилых людей.

— Я ведь выпускник ЦОПТИ, — сообщил криминалист.

Джейнин покачала головой:

— Не слышала о таком.

— Центр по оказанию помощи при травматических инцидентах, — пояснил Том.

— Я называл его гостиницей для калек, — уточнил Райм.

— Это он специально вас провоцирует, — добавил Том.

— Я работала со спинальниками. Нам всегда больше нравились пациенты, говорившие гадости. Веселые и тихие пугали нас.

Наверное, потому, подумал Райм, что эти последние заставляют друзей насыпать им в питье по сотне таблеток снотворного. Или, в том случае, если могут сами пользоваться руками, заливают водой горелки газовой плиты и открывают газ.

«Четырехконфорочная смерть» — вот как это называется.

— Вы без «вентилятора», — заметила Джейнин. — Ну вы молодец!

— Мать Кары здесь? — оглядываясь, поинтересовалась Сакс.

— Нет, — нахмурившись, ответила Джейнин.

— Она когда-нибудь приезжает посмотреть на нее?

— Мать Кары не знает о ее карьере, — осторожно сказала женщина.

— Кара говорила мне, что ее мать больна, — сказал Райм. — Она выздоравливает?

— Разве что чуть-чуть.

Райм почувствовал, что за этими словами скрывается какая-то история, однако, судя по тону медсестры, она не считала возможным обсуждать с посторонними проблемы своих пациентов.

Тут свет в зале погас, и все сразу замолчали.

На сцену вышел седой мужчина. Несмотря на возраст и нездоровый образ жизни, о чем свидетельствовали нос пьяницы и пожелтевшая от табака борода, взгляд его был острым, осанка величественной и на сцену он поднялся легко. Сейчас он стоял рядом с единственным предметом театрального реквизита — деревянным подобием римской колонны. Окружающая обстановка казалась весьма убогой, но мужчина был в безукоризненном сером костюме, словно подчинялся неписаному правилу: выходя на сцену, надо выглядеть наилучшим образом.

А, догадался Райм, так это и есть тот самый пресловутый ментор Дэвид Бальзак. Он не представился, но, обведя глазами публику, задержал свой взгляд на Райме. Что он при этом подумал, так и осталось неизвестным.

— Сегодня, леди и джентльмены, — начал Бальзак, — я с удовольствием представляю вам одну из моих лучших учениц. Кара занимается у меня уже больше года. Сейчас она покажет вам самые невероятные иллюзии. Одни из них — мое изобретение, другие — ее. Не удивляйтесь, — Бальзак устремил на Райма демонический взгляд, — и не возмущайтесь тем, что сегодня увидите. А теперь, леди и джентльмены, перед вами… Кара.

Райм решил провести этот час как ученый. Он с удовольствием будет разгадывать механизм ее иллюзий, подмечать, как она делает трюки, как прячет в руке карты и монеты, куда девает костюмы для иллюзионной трансформации. Пока Кара на несколько очков опережала его в этой игре под названием «Улови движение», о которой, несомненно, даже не подозревала.

На сцену вышла молодая женщина в черном облегающем трико с аппликацией на груди в виде полумесяца и в блестящей накидке, напоминающей полупрозрачную римскую тогу. Райм не считал Кару ни привлекательной, ни сексуальной, однако сейчас, в облегающей одежде, она выглядела весьма чувственно. У нее была походка танцовщицы — плавная и гибкая. Наступила длинная пауза: Кара не спеша оглядывала аудиторию. Казалось, будто она старается заглянуть в глаза каждому. Напряжение в зале нарастало.

— Превращение, — наконец сказала она театральным тоном. — Превращение… Как оно пленяет нас. Когда-то алхимики превращали в золото свинец и олово… — Кара подняла вверх серебряную монету, сжала ее в кулаке, а когда мгновением позже разжала кулак, на свет появилась золотая монета, которую она подбросила в воздух и та обернулась ливнем золотистых конфетти.

Публика ответила аплодисментами и шепотом удовольствия.

— Превращение… Ночь… — освещение в зале внезапно погасло, но спустя несколько секунд зажглось вновь, — превращается в день. — Теперь на Каре была уже другая одежда — того же покроя, но только золотистая, с аппликацией на груди в форме звезды. Быстрота, с которой совершилось переодевание, невольно вызвала у Райма смех. — Жизнь, — в руке Кары появилась красная роза, — сменяется смертью… — Она обхватила розу руками, и та превратилась в засохший желтый цветок. — И опять сменяется жизнью. — Мертвый стебелек внезапно сменился букетом живых цветов, и Кара вручила его одной из зрительниц. Райм услышал, как та с удивлением шепчет:

«Они настоящие!»

Опустив руки, Кара вновь оглядела аудиторию. Лицо ее было серьезным.

— Есть одна книга, — звучным голосом сказала она, — которая написана тысячи лет назад римским писателем Овидием. Эта книга называется «Метаморфозы». От слова «метаморфозис» — когда гусеница превращается… — Кара раскрыла ладонь, и оттуда вылетела бабочка, сразу же скрывшаяся за сценой.

В свое время Райм четыре года учил латынь, и ему приходилось переводить Овидия. Помнится, это было тринадцать или четырнадцать коротких мифов, изложенных в поэтической форме. С чего это Кара вдруг вспомнила о них? Читать лекцию о классической литературе перед аудиторией, состоящей из мам-адвокатесс и их деток, думающих только о своих «нинтендо» и музыкальных центрах, — это, пожалуй, чревато (правда, легкий облегающий костюм Кары явно привлекает внимание всех подростков).

— «Метаморфозы», — продолжала между тем Кара, — это книга о превращениях. О том, как люди превращаются в других людей, в животных, в деревья, в неодушевленные предметы. Одни рассказы Овидия трагичны, другие увлекательны, но все они имеют между собой нечто общее. — Выдержав паузу, она громко произнесла: — Это магия! — и исчезла в облаке светящегося дыма.

В течение следующих сорока минут Кара очаровывала аудиторию серией иллюзий и манипуляций — все они были тематически связаны с той или иной поэмой из «Метаморфоз» Овидия. Райм вскоре отказался от попыток уловить движения ее рук. Конечно, он был увлечен драматизмом ее историй, но даже когда криминалисту удавалось избавиться от чар и следить за движениями рук Кары, он не мог понять ее метод. После долгих оваций и вызова на бис, когда Кара превращалась в пожилую женщину, а затем в молодую («молодой становится старым… старый — молодым»), она наконец покинула сцену. Через пять минут Кара, в джинсах и белой блузке, вышла в зал, чтобы поздороваться с друзьями.

Продавец бальзаковского магазина выставил на стол кувшин с вином, булочки, кофе и прохладительные напитки.

— А скотча нет? — спросил Райм, окинув взглядом скромное угощение.

— Простите, нет, сэр, — ответил бородатый молодой человек.

Сакс, уже державшая в руках бокал с вином, приветственно кивнула присоединившейся к ним Каре.

— Как здорово! — воскликнула та. — Я и не думала вас здесь увидеть.

— Ну что сказать? — улыбнулась Сакс. — Это просто фантастика.

— Великолепно, — подтвердил Райм, поглядывая в сторону бара. — Может, там где-нибудь есть виски, а, Том?

— А характер вы можете менять? — поинтересовался Том. Взяв два бокала шардонне, он опустил в один соломинку и подал Райму. — Или это, Линкольн, или вообще ничего.

— Мне понравилась концовка молодость — старость, — сделав глоток, сказал Райм. — Этого я не ожидал. Боялся, что в конце вы сами превратитесь в бабочку.

— Такое не исключено. Со мной можно ожидать чего угодно. Помните, мы говорили о ловкости ума?

— Кара, — сказала Сакс, — ты обязательно должна устроиться в «Сирк фантастик».

Та только засмеялась.

Как показалось Райму, она не хотела касаться этой темы.

— Я иду по графику. Здесь не должно быть спешки. Многие допускают ошибку, пытаясь слишком быстро вырваться вперед.

— Давайте пойдем куда-нибудь поедим, — предложил Том. — А то я просто умираю от голода. Джейнин, вы тоже пойдете с нами.

Толстушка ответила, что будет очень рада, и предложила одно место возле Джефферсон-маркет на углу Шестой и Десятой.

Кара, однако, отказалась, сославшись на то, что должна поработать над теми номерами, которые не удались ей во время выступления.

— Да ты с ума сошла, девушка! — нахмурилась Джейнин. — Это тебе-то нужно еще поработать?

— Всего пару часов. Друг мистера Бальзака устраивает вечером частное представление, поэтому мэтр рано закроет магазин, чтобы посмотреть его. — Обменявшись номерами телефонов и пообещав не терять связь, Кара и Сакс обнялись. Райм еще раз поблагодарил Кару.

— Без вас мы бы его не поймали.

— Мы еще приедем к вам в Лас-Вегас, — засмеялся Том.

Райм направил свою коляску к выходу из магазина. Посмотрев налево, он увидел, что Бальзак наблюдает за ним. Затем иллюзионист повернулся к подошедшей к нему Каре, и с ним та держалась совсем по-другому — робко и застенчиво.

Метаморфозы, подумал Райм, глядя, как Бальзак закрывает дверь, изолируя от обычного мира волшебника и его ученицу.

Глава 35

— Повторяю: если вам нужен адвокат, вы получите его.

— Я понимаю, — пробормотал Эрик Вейр.

Сейчас они находились в кабинете Селлитто — небольшой комнате, украшенной, как написал бы в рапорте сам детектив, «фотографией младенца, фотографией мальчика, женской фотографией, картиной с изображением какого-то озера и мертвым растением».

В этом кабинете Селлитто допросил уже сотни подозреваемых. Единственное различие между ними и Эриком Вейром состояло в том, что убийца был прикован двумя парами наручников к стоящему перед столом серому стулу, а за его спиной находился вооруженный патрульный.

— Вам это понятно?

— Я уже сказал: да, — объявил Вейр.

Допрос начался.

В отличие от Райма, специализировавшегося на вещественных доказательствах, детектив первого класса Лон Селлитто был универсальным копом — детективом в полном смысле слова. Он «выявлял» правду, используя ресурсы Нью-Йоркского управления полиции и сопредельных служб, собственную хватку и знание законов улицы. Быть копом — это лучшее в мире занятие, говаривал Селлитто. Эта работа заставляет вас превращаться в актера, политика, шахматного игрока, а иногда — в гангстера или громилу.

Одной из самых привлекательных сторон работы было то, что она давала возможность вести допрос, заставляя подозреваемых сознаться в совершенном преступлении, называть имена сообщников, сообщать местонахождение добычи или тела жертвы.

На сей раз, однако, с самого начала стало ясно, что этот преступник не собирается ни о чем рассказывать.

— Итак, Эрик, что вы знаете об «Ассамблее патриотов»?

— Ничего. Я только читал о них, — ответил Вейр, пытаясь почесать нос о плечо. — Не могли бы вы хоть на минуту снять с меня наручники?

— Нет. Так вы только читали об этой «Ассамблее»?

— Верно.

— Где?

— Кажется, в журнале «Тайм».

— Вы же образованный человек, у вас хорошая речь. Не думаю, что вы разделяете их философию.

— Конечно, нет, — просвистел тот. — По-моему, они сумасшедшие фанатики.

— Поскольку вы не разделяете их политическую линию, единственная причина, побудившая вас убить по заказу «Ассамблеи» Чарлза Грейди, — это деньги. Мы хотим точно знать, кто вас нанял.

— Я вовсе не собирался убивать его, — прошептал задержанный.

— Но вы же проникли в его квартиру с заряженным оружием.

— Я люблю сложные задачи. Например проникнуть туда, куда никто не может попасть. Я никому не причинил вреда. — Последние слова лишь отчасти предназначались Селлитто. Вейр говорил все это, видя, что на него направлена видеокамера.

— А как вам понравилось жареное мясо? Или вы предпочли индейку?

— О чем это вы?

— О ленче в Бедфорд-Джанкшене. В «Риверсайд-инн». Скорее всего, вы ели индейку, а ребята Констебля — жареное мясо, бифштекс и фирменное блюдо. Так что все-таки ел Джедди?

— Кто? А, тот человек, о котором вы меня спрашивали! Барнс. Так вы говорите о том самом счете! Да я просто нашел его. Мне нужно было что-то записать, и я поднял первый попавшийся клочок бумаги.

— Так вам понадобилось что-то записать?

Вейр кивнул.

— И где же вы тогда были? — раздраженно осведомился Селлитто. — Когда вам понадобился этот листок?

— Не помню. Кажется, в «Старбаксе».

— В котором из них?

Вейр покачал головой:

— Не помню.

Обычно преступники вспоминают про «Старбакс» гораздо позднее, когда начинают придумывать себе алиби. По мнению Селлитто, это происходило потому, что кафе, входящих в эту сеть, очень много, и все они выглядят одинаково. Преступникам легко сделать вид, будто они точно не знают, в каком из них были в то или иное время.

— А почему же там пусто? — спросил Селлитто.

— Где пусто?

— На обороте счета. Если вы взяли его, собираясь что-то записать, почему же не записали?

— Наверное, не мог найти ручку.

— В «Старбаксах» есть ручки. Там их полно. Они нужны для того, чтобы подписывать квитанции при оплате по кредитной карточке.

— Продавщица была занята, а мне не хотелось беспокоить ее.

— И что же вы хотели записать?

— Гм! Время начала киносеанса.

— Где тело Ларри Бурке?

— Кого?

— Полицейского, который арестовал вас на Восемьдесят восьмой улице. Вчера вечером вы сказали Линкольну Райму, что убили его и спрятали тело где-то на Вест-Сайде.

— Я просто пытался убедить его, будто решил напасть на цирк, чтобы увести в сторону. Я дал ему ложную информацию.

— А когда вы вчера признались в убийстве других жертв, это тоже была ложная информация?

— Конечно. Я никого не убивал. Это сделал кто-то другой, и теперь он пытается повесить все на меня.

Ах вот оно что! Самый старый способ защиты. Самый неубедительный и самый нелепый.

— И кому же понадобилось вас подставлять?

— Понятия не имею. Очевидно, тому, кто меня знает.

— Тому, кто имеет доступ к вашей одежде, парикам и вещам, а значит, может оставить их на месте преступлений.

— Именно.

— Хорошо. Тогда список будет коротким. Назовите мне хоть какие-то имена.

Вейр закрыл глаза.

— Ничего не приходит на ум. — Его голова поникла. — Все это так ужасно.

Селлитто и сам не смог бы сформулировать это точнее.

За этой утомительной игрой прошло еще полчаса. В конце концов детектив сдался. Его приводила в бешенство мысль о том, что, тогда как он скоро отправится к своей подружке, приготовившей ему ужин, патрульный Ларри Бурке уже никогда не вернется к своей жене.

— Глаза б мои тебя больше не видели, — с ненавистью бросил Селлитто.

Вместе с другими полицейскими он доставил арестованного в находящийся в двух кварталах от управления мужской Центр предварительного заключения. Вейра должны были содержать под стражей по обвинению в убийстве, покушении на убийство, угрозе физическим насилием и поджоге. Детектив особо предупредил сотрудников центра, что преступник обладает большими способностями и может попытаться бежать. Они заверили его в том, что поместят Вейра в специальный блок, откуда сбежать невозможно.

— Детектив Селлитто! — хриплым шепотом окликнул его Вейр, когда тот собрался уходить. Детектив обернулся. — Клянусь Богом, я не делал этого! — Казалось, в голосе Вейра звучит искреннее отчаяние. — Возможно, отдохнув, я вспомню что-то полезное для вас, и вы найдете настоящего убийцу. Я действительно хочу вам помочь.

* * *

Внизу, в Гробницах, двое сотрудников Управления исправительных учреждений, крепко держа арестованного за руки, вели его в отдел регистрации.

А он не кажется таким уж опасным, думала Линда Уэллес. Да, Вейр довольно сильный, но ему далеко до скотов из «Алфавита» или Гарлема, с которыми им приходится иметь дело. У них такие мышцы, что им не могут повредить ни спиртное, ни наркотики.

Она не понимала, к чему такая суматоха вокруг этого тощего и немолодого Эрика Вейра.

Не отпускайте преступника, постоянно следите за его руками. Не снимайте оков.

Арестованный выглядел грустным и усталым, ему было трудно дышать. Любопытно, что́ с его руками и шеей — это от огня или от кипящего масла? При мысли о том, какую боль испытал тогда Вейр, Линда содрогнулась.

Она помнила, что сказал заключенный детективу Селлитто: «Я действительно хочу помочь вам». Вейр походил на школьника, огорчившего родителей.

Несмотря на все страхи детектива Селлитто, фотографирование и снятие отпечатков пальцев прошли без всяких инцидентов, и вскоре арестованный снова был в двойных наручниках и ножных кандалах. Крепко взяв Вейра за руки, Уэллес и ее напарник Хенк, мужчина-охранник, двинулись по длинному коридору к лифту, ведущему на особо охраняемые этажи.

За время своей службы Уэллес имела дело с сотнями преступников и считала, что не реагирует на их мольбы, протесты и слезы. Однако обещание, которое Вейр дал детективу Селлитто, чем-то тронуло ее. Может, он и вправду невиновен. На убийцу Вейр мало похож.

В этот момент заключенный поморщился, и Уэллес слегка ослабила хватку.

Мгновение спустя Вейр застонал и привалился к ее плечу. Лицо его было искажено болью.

— В чем дело? — спросил Хенк.

— Судорога, — выдохнул Вейр. — Очень больно… О Господи! — Он тихо вскрикнул. — Кандалы!

Его левая нога, твердая как дерево, дрожала.

— Расковать его? — спросил охранник.

— Нет, — поколебавшись, ответила Уэллес. — А вы сядьте, сядьте, — сказала она Вейру. — Я сейчас займусь этим. — Как бегунья, Уэллес хорошо знала, чем облегчить судороги. Возможно, Вейр не притворяется, похоже, у него сильная боль, а мышца твердая как железо.

— О Боже! — кричал Вейр. — Кандалы!

— Надо бы снять их, — предложил Хенк.

— Нет, — твердо повторила Уэллес. — Сейчас усадим его на пол, и я обо всем позабочусь.

Они усадили Вейра на пол, и Уэллес начала массировать ему ногу. Отойдя чуть в сторону, Хенк наблюдал за ее действиями. На секунду оторвавшись от своего занятия, она случайно подняла взгляд и заметила, что скованные руки Вейра, все еще находившиеся за спиной, как-то сдвинулись набок, а его брюки немного приспущены.

Приглядевшись, Уэллес увидела, что прилепленная к внешней поверхности бедра полоска лейкопластыря «банд-эйд» почти отлепилась и — что за чертовщина? — из-под нее что-то выглядывало.

В этот момент Вейр открытой ладонью сильно ударил ее по носу, перебив хрящи. От резкой боли Уэллес задохнулась.

Ключ! Под лейкопластырем он прятал ключ или отмычку.

Хенк быстро протянул руку к заключенному, но Вейр еще проворнее вскочил на ноги и локтем ударил его по горлу. Охранник упал, кашляя и задыхаясь. Вцепившись в рукоятку пистолета Уэллес, Вейр попытался вытащить его из кобуры. Напрягая все силы, она обеими руками удерживала его. Уэллес закричала, но хлынувшая из сломанного носа кровь заливала ей горло, и она начала задыхаться.

Все еще держась за ее пистолет, заключенный опустил левую руку и в какие-то доли секунды освободил свои ноги от всех трех пар оков. Потом он обеими руками сильно потянул на себя «глок».

— Помогите! — кашляя кровью, закричала Уэллес. — На помощь!

Вейру все же удалось вытащить оружие из кобуры, но Уэллес, помня о своих детях, мертвой хваткой вцепилась в его руку. Дуло пистолета развернулось в сторону пустого коридора. Хенк, стоя на четвереньках, судорожно хватал ртом воздух.

— Помогите! — кричала Уэллес. — Нападение на офицера! Помогите!

В конце коридора открылась дверь и оттуда кто-то выбежал. Однако коридор сейчас казался очень длинным — не меньше десяти миль, а Вейр постепенно одерживал верх. Они покатились по полу, его лихорадочно сверкающие глаза были совсем близко от Уэллес, ствол пистолета медленно разворачивался в ее сторону. В конце концов он оказался между ними. Задыхаясь, заключенный тянул палец к спусковому крючку.

— Нет, пожалуйста, не надо! — взмолилась Уэллес, но заключенный только жестоко улыбнулся. Черный глаз пистолета уставился на Линду, в любую секунду готовый выстрелить.

Перед глазами охранницы промелькнули образы ее маленькой дочери, мужа, матери…

Ну уж нет! — придя в ярость, подумала Уэллес и резко оттолкнулась ногой от стены. От неожиданности Вейр повалился на спину, а Линда упала на него сверху.

Пистолет оглушительно выстрелил, от сильной отдачи рука Уэллес дернулась назад.

По стене разлетелись брызги крови.

Нет, нет, нет!

Ну пожалуйста, пусть с Хенком будет все в порядке! — молча взмолилась она.

Ее напарник по-прежнему силился встать на ноги; пуля явно миновала его. И тут Уэллес вдруг осознала, что уже не борется за пистолет, а спокойно держит его в руке. Дрожа, она вскочила на ноги и попятилась.

О Боже…

Пуля угодила заключенному в голову. Стена была заляпана кровью и мозгом. Вейр лежал на спине, его остекленевшие глаза смотрели в потолок. Кровь из виска стекала на пол.

— Что я наделала, черт побери! — простонала дрожащая Уэллес. — О Боже! Помогите же ему!

В этот момент к ней подбежали сотрудники Управления исправительных учреждений. Она повернулась к ним, но тут заметила, что все они застыли на месте.

Может, у нее за спиной еще один преступник? Уэллес ахнула от ужаса. Быстро обернувшись, она увидела, что коридор пуст. Между тем ее коллеги все еще стояли на месте, зачем-то подняв руки. И что-то кричали. Оглушенная выстрелом, она никак не могла понять, что они хотят ей сообщить.

— Господи Иисусе, твое оружие, Линда! — наконец услышала она. — Да опусти же его! Посмотри, куда ты целишься!

К своему ужасу, она обнаружила, что размахивает своим «глоком», направляя его то в потолок, то на дверь, то на своих коллег — словно ребенок, вертящий в руках игрушечный пистолетик.

Поняв это, Уэллес расхохоталась как безумная. Уже положив пистолет в кобуру, она вдруг ощутила что-то твердое, прилипшее к ее брюкам, и машинально стряхнула это с себя. Это была окровавленная кость из черепа Вейра.

— Ой! — воскликнула Уэллес и, смеясь так, будто кто-то щекотал ее, плюнула на руку и начала сосредоточенно оттирать кровавое пятно. Ее движения становились все более лихорадочными. Потом Уэллес внезапно перестала смеяться и, упав на колени, разразилась мучительными рыданиями.

Глава 36

— Видела бы ты это, мама. Думаю, я поразила их. — Сидя на стуле, Кара держала в руках полуостывшую чашку кофе. — Целых сорок пять минут я полностью владела сценой.

— Ты…

Это не было воображаемым диалогом. Старая женщина пришла в сознание и произнесла это слово вполне уверенно.

Ты.

Однако Кара не знала, что именно хотела сказать ее мать.

Это могло означать: «Что ты сказала?»

Или: «Кто ты? Почему пришла в мою комнату и сидишь здесь с таким видом, будто мы давно знакомы?»

Или: «Я когда-то слышала слово „ты“, но не помню, что оно означает, а спросить стесняюсь. Я понимаю, что это важно, но не могу вспомнить. Ты, ты, ты…»

Тут мать Кары посмотрела в окно, на зеленые стебли плюща, и сказала:

— Все получилось прекрасно. Мы отлично с этим справились.

Кара знала, что, когда мать в таком состоянии, беседовать с ней бесполезно. Произнесенные фразы совершенно не связаны друг с другом. Иногда она теряет нить разговора и смущенно замолкает.

Поэтому Кара продолжала свой рассказ о только что состоявшемся представлении. А потом, с еще большим воодушевлением, поведала матери о том, как помогала полиции поймать убийцу.

На миг брови матери приподнялись; казалось, она узнала Кару, и сердце девушки учащенно забилось.

— Я нашла банку, — услышала, однако, Кара. — Я уже думала, что больше никогда не увижу ее.

И старая женщина откинулась на подушку.

Кара беспомощно сжала кулаки.

— Это я, мама! Я! Королевский отпрыск. Ты видишь меня?

— Тебя?

«Черт побери! Будь проклят демон, вселившийся в несчастную и овладевший ее душой! Оставь ее в покое! Верни ее мне!»

— Привет! — послышался в дверях женский голос.

Вздрогнув, Кара осторожно, словно исполняла «французский сброс», смахнула со щеки слезы и только после этого обернулась.

— Привет! — сказала она Амелии Сакс. — Ты все-таки выследила меня.

— Но я же коп. Мы всегда так поступаем. — Держа в руках две чашки от «Старбакса», Амелия вошла в палату. — Извини. Кажется, я перестаралась. — Она посмотрела на чашку в руках Кары.

Та смяла пустую картонку и, бросив в корзину, взяла у Сакс полную.

— Кофеин для меня никогда не лишний. — Она сделала глоток. — Спасибо. Как прошел банкет?

— Великолепно. Эта женщина, Джейнин, такая смешная. Том просто влюбился в нее. А Линкольн все время смеялся.

— На Джейнин все так реагируют. Добрая душа.

— В конце представления Бальзак слишком быстро тебя увел, — заметила Амелия. — Я хотела подойти, еще раз поблагодарить и сказать, что ты должна представить нам счет. Мы хотим компенсировать затраченное тобой время.

— Никогда об этом не думала. Ты познакомила меня с кубинским кофе, этого вполне достаточно.

— Да нет же, пришли мне счет, а я позабочусь о том, чтобы город его оплатил.

— Стану изображать из себя супервумен, — засмеялась Кара. — Эту историю я когда-нибудь расскажу своим внукам… Кстати, вечером я свободна — мистер Бальзак ушел к своему другу. Я собиралась к друзьям в Сохо. Поедешь со мной?

— Конечно, мы могли бы… Здравствуйте! — взглянув через плечо Кары, вдруг сказала Амелия.

Кара увидела, что ее мать с любопытством смотрит на Сакс.

— Сейчас она, по сути дела, не с нами.

— Это было летом, — проговорила старая женщина. — В июне — я совершенно в этом уверена. — Закрыв глаза, она откинула голову на подушку.

— С ней все в порядке?

— Это временное нарушение. Скоро она вернется. Иногда ее сознание выкидывает странные фокусы. А твои родители? — погладив мать по руке, спросила Кара.

— Обычная история. Отец умер. Мать живет рядом со мной в Бруклине — пожалуй, даже чересчур близко для полного спокойствия. Но мы с ней достигли… взаимопонимания.

Зная, что взаимопонимание между матерью и дочерью так же сложно и хрупко, как иные международные договоры, Кара воздержалась от вопросов. Еще успеет.

Внезапно раздался пронзительный сигнал, и обе женщины схватили свои пейджеры.

— Я отключила мобильный перед тем, как войти сюда. В вестибюле написано, что ими пользоваться нельзя. Не возражаешь? — Амелия указала на телефон.

— Нет, конечно.

Амелия набрала номер, а Кара встала, чтобы расправить одеяло на кровати матери.

— Помнишь кровать и завтрак в Уорике? Когда мы останавливались возле замка?

Помнишь? Скажи, что помнишь!

— Райм, это я, — сказала Амелия. Кара насторожилась, услышав: — Что? Когда?

Посмотрев на Кару, Амелия покачала головой.

— Сейчас отправлюсь туда… Я с ней. Да, сообщу. — И она повесила трубку.

— Что случилось? — спросила Кара.

— Боюсь, теперь я не смогу присоединиться к вам. Мы, должно быть, проглядели какую-то отмычку или ключ. В Центре предварительного задержания Вейр освободился от оков и нарвался на чью-то пулю. Он убит.

— О Боже!

— Я должна осмотреть место происшествия. — Подойдя к двери, Амелия взглянула на Кару. — Меня беспокоило, как его будут охранять во время суда. Он был слишком увертлив. И все-таки есть на свете справедливость, точнее, иногда бывает. Да, относительно счета. Удвой ту сумму, которую собиралась указать.

* * *

— Констебль получил кое-какую информацию. — Голос в трубке звучал весьма уверенно.

— Он что, разыгрывает из себя детектива? — сухо спросил Чарлз Грейди.

Именно сухо — а не саркастически. Прокурор ничего не имел против Джозефа Рота. Тот, представляя интересы всякой мрази, как-то ухитрялся не запачкаться, а с прокуратурой и копами вел себя честно и относился к ним с уважением. Грейди платил ему тем же.

— Да, сделал несколько звонков в Кантон-Фоллз, нагнав страху Божьего на парочку ребят из «Ассамблеи патриотов». Они сейчас все проверяют. Похоже, кое-кто из бывших ее членов сбился с пути истинного.

— И кто же это? Барнс? Стемпл?

— Пока мы это подробно не обсуждали. Знаю только, что он очень расстроен и все время повторяет: «Иуды, иуды…»

У Грейди это не вызывало особого сочувствия. Кто с собаками ляжет…[20]

— Он должен понимать, что я не позволю ему уйти безнаказанным, — сказал он адвокату.

— Он понимает это, Чарлз.

— Ты знаешь, что Вейр умер?

— Да… Кстати, Эндрю был рад услышать об этом. Уверен, он не имеет никакого отношения к попыткам причинить тебе ущерб, Чарлз.

Мнение адвоката, пусть даже такого искреннего, как Рот, мало интересовало Грейди.

— Он получил надежную информацию?

— Надежную.

Грейди этому верил. Рот был из тех, кого невозможно обмануть; если он считает, что Констебль собирается сдать каких-то своих людей, значит, так оно и будет. Что это в конечном счете даст, это уже совсем другое дело. Но если Констебль сообщит точную информацию, а полиция сносно проведет расследование, он, Грейди, сумеет упрятать преступников за решетку. Разумеется, при условии, что Линкольн Райм возьмет на себя экспертизу.

Смерть Вейра вызвала у Грейди смешанные чувства. Публично он выражал сожаление по поводу случившегося и обещал официально все расследовать, но в глубине души радовался тому, что избавился от этого ублюдка. Грейди помнил, как был потрясен и разгневан, узнав, что убийца пробрался в охраняемую квартиру и собирался убить его жену и дочь.

Посмотрев на бокал вина и мечтая выпить его, Грейди, однако, решил воздержаться от алкоголя из-за этого телефонного звонка. Дело Констебля настолько важно, что сейчас ему нужно сконцентрироваться на нем.

— Он хочет с тобой встретиться, — сказал Рот.

Это было каберне-совиньон, урожай 1997 года. Прекрасный виноградник, прекрасный год. Увы!